ГРЕТЕЛЬ

Мир полон возможностей — так много всего, чем можно заняться, так много всего, кем можно быть, и каждый человек, казалось, имел что-то своё, какую-то искру таланта или хотя бы задатки, из которых можно было вырастить что-то стоящее. И всё же у каждого есть что-то, что делает его особенным, что выделяет его из толпы и заставляет людей оборачиваться и говорить: «О, это тот самый парень, который умеет потрясающе играть на гитаре» или «Это та самая девушка, которая пишет стихи, от которых у всех мурашки по коже». У каждого, кроме Энолы — по крайней мере, так она сама считала в те тёмные моменты, когда неуверенность в себе выползала из своих потайных углов и начинала нашептывать ей на ухо все её недостатки, перечисляя их с дотошностью бухгалтера, подводящего годовой отчёт. Она не занимается спортом — всегда последняя, кого выбирают в команду на уроках физкультуры, тот самый человек, который стоит с краю и делает вид, что ей всё равно, хотя на самом деле это ранит глубже, чем она готова признать. Она не поёт — вечно мимо нот, её голос срывается в самые неподходящие моменты, и даже караоке для неё превращается в пытку, а не в развлечение. Она всегда будет вторым выбором — запасным вариантом, тем, к кому обращаются, когда первый номер недоступен. Недостаточно хороша для первого, но не настолько плоха для последнего — она застряла где-то посередине, в той серой зоне, которая была самой невидимой из всех возможных. Она отдала бы почти всё что угодно, чтобы роли поменялись местами, чтобы хоть раз в жизни оказаться на месте Елены — той, которую выбирают первой, той, на которую смотрят с восхищением, той, у которой есть всё. Вот почему она полна решимости выиграть «Мисс Мистик Фоллс» — этот глупый, архаичный конкурс красоты, который ничего не значил в масштабах вселенной, но значил всё в масштабах её собственной самооценки. Её мать записала её в прошлом году, до того как… до того как всё случилось, и теперь это было единственным, что осталось от материнской веры в неё. Она хотела заставить её гордиться, даже если матери больше не было рядом, чтобы увидеть это. Энолу выдернул из мыслей — резко, бесцеремонно, словно кто-то выключил радио на середине песни, — звук двигателя, который она узнала бы из тысячи: красный Porsche 356B Karmann Coupe 1963 года, сверкающий на утреннем солнце так, словно его только что отполировали руками ангелов. Она озадаченно нахмурилась, когда Стефан Сальваторе вышел из машины с такой уверенностью, какой она никогда раньше не видела — и она имела в виду именно то, что сказала: такой уверенности она не видела в нем никогда, за всё время их знакомства. По крайней мере, не в нём. В Деймоне — да, сколько угодно, Деймон носил уверенность как вторую кожу. Но Стефан? Стефан обычно выходил из машины с видом человека, который постоянно извиняется за то, что занимает место в этом мире. А этот Стефан, тот, что стоял перед ней сейчас, двигался с грацией хищника, и его плечи были расправлены, а на губах играла лёгкая, почти дерзкая усмешка. Елена, казалось, не замечала в этом ничего странного — или, возможно, она просто слишком сильно хотела, чтобы всё было хорошо, чтобы её собственная тревога не подтвердилась, — и она счастливо подскочила к своему парню, словно не видела его целую вечность. Она действительно не видела его несколько дней, с тех пор как он признался, что он обезумевший кровожадный аддикт, и исчез в неизвестном направлении, чтобы «разобраться с собой». Сегодня он выглядел как абсолютно новый человек — словно кто-то взял старого Стефана, разобрал его на запчасти и собрал заново, используя только самые лучшие, самые блестящие детали. Дрожь исчезла, исчез и холодный пот, который раньше покрывал его лоб в моменты борьбы с самим собой. Было почти похоже, что он в полном порядке. Почти — и это «почти» звенело в голове у Энолы, как колокольчик тревоги, который никто, кроме неё, не слышал. — Классная тачка, Стефан, очень скромная и незаметная, — усмехнулась Елена, и в её голосе была та самая смесь восхищения и лёгкой иронии, которая всегда появлялась у неё при виде этой машины. — Ну, было бы расточительством оставлять её пылиться в гараже, когда она создана для того, чтобы на ней ездили и чтобы ей восхищались, — пожал плечами Стефан, чмокая свою девушку в губы с той непринуждённой, собственнической нежностью, которая была для него совершенно новой. — Кажется, меня сейчас стошнит, и не от запаха выхлопных газов, а от этого приторного сиропа, который вы тут разливаете, — подавилась Энола, демонстративно прикладывая ладонь ко рту и издавая сдавленный звук, который должен был символизировать рвотный позыв. Она никогда не была фанаткой публичных проявлений чувств, и её позиция по этому вопросу была хорошо известна всем, кто имел несчастье находиться рядом с ней и любой влюблённой парой одновременно. — Тоже рад тебя видеть, Нола, ты, как всегда, источаешь тепло и свет, словно маленькое солнышко, — поддразнил Стефан, и его голос был полон той игривой, почти нахальной интонации, которая была совершенно несвойственна его обычному поведению, заработав средний палец от девушки, который она продемонстрировала ему с той же непринуждённой грацией, с какой другие люди машут рукой в знак приветствия. — Всё ещё ненавидишь утро, смотрю, и всех людей, которые существуют в это время суток. Некоторые вещи никогда не меняются, и это успокаивает. — Я не знала, что ты возвращаешься сегодня, ты не звонил, не писал, я уже начала думать, что ты сбежал в Тибет, чтобы стать монахом, — сказала Елена, и в её голосе была та особая смесь облегчения и лёгкой обиды, которая возникает, когда любимый человек исчезает, не предупредив. — Знаешь, я проснулся этим утром и чувствовал себя просто великолепно, так, как не чувствовал себя уже очень, очень давно, и я подумал, что пора мне возвращаться в строй, хватит прятаться от мира, — объяснил Стефан, и его объяснение прозвучало так гладко, так отрепетированно, что Энола невольно прищурилась, глядя на него с подозрением, которое она даже не пыталась скрыть. — Я решил, что достаточно провёл времени в добровольном заточении. — Это значит, что ты теперь в порядке, Стефан? — спросила Елена, и её широко раскрытые глаза сияли надеждой, той самой опасной, хрупкой надеждой, которая строится на желании верить в лучшее, а не на реальных доказательствах. — Со всей этой тягой, с этой зависимостью, которая тебя мучила? — Да, в смысле, худшее уже… уже позади, и я не хочу больше об этом говорить, я хочу сосредоточиться на настоящем, — промурлыкал Стефан, и его голос был слишком ровным, слишком гладким, как поверхность замёрзшего озера, под которой скрывается тёмная, холодная вода. — Так что теперь всё, что я хочу, — это просто проводить с тобой как можно больше времени, навёрстывать то, что мы упустили за эти дни. — Я не против, совсем не против, можешь проводить со мной сколько угодно времени, — улыбнулась Елена, вставая на цыпочки, чтобы нежно его поцеловать, и её улыбка была полна такого искреннего счастья, что у Энолы не хватило духу вмешаться со своими подозрениями. — Спасибо тебе, Елена, за всё, — улыбнулся Стефан, и его улыбка была почти нормальной, почти той самой улыбкой, к которой они привыкли, за исключением крошечной детали, которую заметила только Энола: она не доходила до его глаз. — За то, что помогла мне пройти через этот трудный период, за то, что верила в меня, когда я сам в себя не верил. — Пожалуйста, Стефан, это меньшее, что я могла сделать, — кивнула Елена, и её щёки слегка порозовели от смущения. — Эй, голубки, ау, вы меня слышите? — крикнула Энола, хлопая в ладоши с той громкостью, которая была совершенно не нужна на расстоянии двух метров, но которую она использовала исключительно ради драматического эффекта. — Планета Земля вызывает влюблённых, приём! Мы опоздаем в школу, и миссис Тёрнер съест нас живьём, а я, в отличие от некоторых, не бессмертна и предпочла бы сохранить свою шкуру в целости. — Я вас догоню, девочки, обещаю, — заявил Стефан, и его голос был полон той лёгкости, которая была такой непривычной для него, что это почти пугало. — Пойду заберу свои вещи из машины, я быстро. Я сразу за вами, не успеете соскучиться. Чудо-близняшки кивнули — Елена с тёплой улыбкой, Энола с подозрительным прищуром — и направились к школе, этому унылому зданию, которое видело столько драм, что могло бы написать мемуары и стать бестселлером. Как только они вошли в это ужасное здание с его вечным запахом мела, старых учебников и разбитых подростковых надежд, они двинулись по коридору на первый урок дня, лавируя между группами учеников, которые обсуждали вчерашнюю вечеринку с той страстью, с какой историки обсуждают судьбоносные битвы. Историю — ирония этого предмета никогда не ускользала от Энолы, учитывая, что их учитель истории был охотником на вампиров, а один из учеников сам был вампиром столетней выдержки. Класс был уже почти полон, за исключением нескольких мест ближе к середине, которые, казалось, были специально оставлены для них, словно вселенная говорила: «Вот ваше место, садитесь и готовьтесь к очередному дню хаоса». Близняшки прошли и сели, и в этот самый момент, словно по сигналу, вошёл Стефан с лениво перекинутой через плечо сумкой, которая, вероятно, стоила больше, чем весь гардероб Энолы вместе взятый, и он двигался с той самой новой, непривычной уверенностью, которая так насторожила её этим утром. Он дошёл до своего места с грацией танцора и поставил сумку на пол. — На этой неделе мы отложим нашу обычную программу, которая, как вы помните, должна была быть посвящена Второй мировой войне, ради урока местной истории в преддверии Дня Основателей, — объявил Аларик, закрывая за собой дверь с тем тяжёлым вздохом, который был его фирменным знаком, и устраиваясь за своим столом с видом человека, который давно смирился с абсурдностью своей работы. — Судя по всему, общественные лидеры этого города считают, что история какого-то маленького городка в Вирджинии важнее глобального конфликта, унёсшего миллионы жизней. Но, хэй, что я вообще знаю? Я всего лишь ваш учитель, человек с дипломом и многолетним опытом, который вынужден подчиняться решениям людей, которые не могут найти на карте Европу. Несколько смешков прокатилось по комнате, потому что Аларик обладал тем редким даром — заставлять учеников смеяться даже над самыми унылыми темами, — когда дверь открылась в последний раз, со скрипом, который прозвучал как объявление о прибытии, явив Бонни Беннет собственной персоной. Прошло уже несколько недель с тех пор, как они видели её в последний раз, и это были недели, полные тревожных сообщений, оставленных без ответа, и телефонных звонков, которые уходили прямо на голосовую почту. Она выглядела измождённой — не просто уставшей, а измождённой на каком-то глубинном, клеточном уровне, словно кто-то высосал из неё всю жизненную энергию и оставил лишь оболочку. Её волосы были слегка пушистыми, торчащими в разные стороны, словно она забыла, что такое расчёска, а одежда не сочеталась — не в том стильном, продуманно-небрежном смысле, а так, будто она просто нащупала первые попавшиеся вещи на полу и натянула их на себя, даже не взглянув в зеркало. Она выглядела как человек, который только что скатился с кровати после трёхдневного сна, и это зрелище заставило сердце Энолы болезненно сжаться. — Простите за опоздание, мистер Зальцман, я проспала, — буркнула Бонни, и её голос был лишён той уверенной, мелодичной интонации, которая была её отличительной чертой. — Похоже, сегодня у нас будет полная явка, что в этом классе случается реже, чем солнечное затмение. С возвращением, Бонни, рад снова тебя видеть, — кивнул Аларик, и в его голосе прозвучала искренняя теплота, которую он редко демонстрировал. — Итак. День Основателей. Давайте погрузимся в эту захватывающую тему с энтузиазмом, которого она, несомненно, заслуживает. Бонни прошла к свободному столу рядом с Энолой, и это было странно — не плохо странно, а скорее неожиданно, как гром среди ясного неба, — потому что обычно Бонни садилась позади Елены, следуя негласному правилу, которое установилось между ними с первого дня знакомства. Но, с другой стороны, Бонни и Энола много переписывались в последнее время — долгие, ночные переписки, полные честности и уязвимости, которые заложили фундамент их неожиданной дружбы. Эноле пришлось стащить номер Бонни у Елены, потому что сама Бонни, погружённая в своё горе и чувство вины, никому его не давала, отгородившись от мира невидимой стеной. Энола хотела справиться, убедиться, что Бонни в порядке, не потому, что это было нужно Елене или Стефану или всему этому сверхъестественному бардаку, а потому, что она искренне беспокоилась о ней как о человеке. И Бонни это ценила — возможно, больше, чем она могла выразить словами. Единственная причина, по которой Елена вообще вышла на связь с Бонни, единственная причина, по которой их дружба не оборвалась окончательно и бесповоротно, — это потому, что заклинание гробницы провалилось, и Елене понадобилась помощь Бонни как ведьмы, а не как подруги. Бонни отказалась даже признавать Елену или Стефана, когда села, демонстративно отворачиваясь от них и глядя прямо перед собой с выражением ледяного безразличия, которое было настолько красноречивым, что не требовало никаких слов. Воздух в комнате стал ощутимо холоднее.

***

— Бонни, подожди, пожалуйста! Как только прозвенел звонок — тот самый пронзительный, ввинчивающийся в мозг звук, который одновременно был самым отвратительным и самым желанным шумом в школе, — Бонни уже вылетела за дверь с той скоростью, которая была почти сверхъестественной, и её спина мелькнула в коридоре, словно мираж, прежде чем кто-либо успел моргнуть. Елена не отставала — она сорвалась с места так стремительно, словно от этого зависела её жизнь, или, что было более вероятно, её дружба с Бонни, которая в последнее время висела на волоске и грозила оборваться в любую секунду. Эноле пришлось бежать трусцой — настоящей, пусть и слегка неловкой трусцой, которая заставила её пожалеть о том, что она не надела более удобную обувь, — чтобы догнать их обеих, потому что они двигались по школьному двору с целеустремлённостью ракет, нацеленных на разные орбиты. Она пыталась отговорить сестру от этого — аккуратно, мягко, а потом и не очень мягко, когда мягкость не сработала, — потому что она знала то, чего Елена, казалось, не понимала в своём отчаянном желании всё исправить. Она знала, что последним человеком, которого Бонни хотела сейчас видеть, была Елена, и что каждая попытка Елены «наладить мосты» только увеличивала пропасть между ними. Но её сестра, очевидно, не получила это сообщение — или, что было более вероятно, получила, но проигнорировала, потому что Елена Гилберт никогда не умела оставлять проблемы нерешёнными, даже когда самым мудрым решением было бы просто оставить их в покое. — Привет, Елена, — Бонни оглянулась через плечо, и её голос был ровным, лишённым каких-либо эмоций, словно она разговаривала не с лучшей подругой, а с незнакомым человеком, который спросил у неё дорогу. — Привет, я пыталась поймать тебя после урока, но ты уже сорвалась с места, ты двигаешься со скоростью света, ты знаешь об этом? — сообщила Елена, когда они наконец остановились во дворе, и её голос был полон той натужной, фальшивой бодрости, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала себя неловко. — Как ты, Бонни? Как твоя семья? Мы так волновались за вас всех, мы не знали, что и думать. — Мы в порядке, справляемся понемногу. Я в порядке, правда, — ответила Бонни, и это было самым коротким, самым сухим ответом, который только можно было вообразить, ответом, который кричал «я не хочу об этом говорить» громче, чем любые слова. — Лгунья, — обвинила Энола, и её голос был лишён всякого осуждения, напротив — он был полон тепла и понимания, и прежде чем кто-либо успел среагировать, она смело, решительно, не спрашивая разрешения, затянула Бонни в сокрушительные объятия, которые застали Елену врасплох настолько, что её рот слегка приоткрылся от удивления. Энола и Бонни никогда не были по-настоящему подругами — это была простая, неоспоримая истина, которую все принимали как должное. Энола всегда была «её сестрой», а Бонни — «её лучшей подругой», и эти две роли существовали в параллельных вселенных, которые редко пересекались. Иногда они тусовались вместе, но только потому, что Елена была там, в центре, связующим звеном между двумя спутниками, которые вращались вокруг неё, но не вокруг друг друга. Она никогда раньше не видела, чтобы они взаимодействовали без её присутствия, и видеть, как Энола обнимает Бонни с той лёгкостью и естественностью, которая обычно приходит только после долгих лет близкой дружбы, было… сбивающим с толку. — Было тяжело, очень тяжело, тяжелее, чем я думала, — призналась Бонни, когда они наконец разъединились, и её голос дрогнул, теряя ту ледяную броню, которую она носила как щит всё это время. — Я скучала по тебе, Бонни, каждый день, каждую чёртову минуту, — сообщила Энола, мягко улыбаясь той самой редкой, искренней улыбкой, которую она приберегала для самых особенных моментов. — Все здесь скучали по тебе,— прочистила горло Елена, явно чувствуя себя лишней в этом моменте, но всё ещё надеясь вклиниться в него хоть каким-то образом. — Да, спасибо, просто мне нужно было столько всего уладить после похорон, это был просто бесконечный поток дел, бумаг, звонков, всего того, что обрушивается на семью, когда кто-то умирает, — пожала плечами Бонни, и её голос снова стал ровным, когда она обращалась к Елене. — А после того, как ты рассказала мне, что заклинание гробницы провалилось, что все эти вампиры, которых я должна была запереть навсегда, всё ещё на свободе, мне просто не очень-то хотелось возвращаться в город, где я потерпела такую неудачу. — Надеюсь, ты понимаешь, почему я позвонила и рассказала тебе об этом. Я не хотела, чтобы ты узнала это от кого-то другого, я хотела, чтобы ты знала правду, прежде чем вернёшься домой и обнаружишь, что всё пошло не по плану, — объяснила Елена, и её голос был умоляющим, почти отчаянным. — Я понимаю, почему ты позвонила, Елена, я правда понимаю твои мотивы, — кивнула Бонни, и в её голосе не было той враждебности, которая была раньше, но не было и тепла. — Просто мне не следовало знать об этом, потому что каждый раз, когда я узнаю что-то новое о вашем мире, я теряю ещё одну часть себя. Я не должна была быть втянута во всё это, и теперь я не знаю, как выбраться обратно. — Я знаю, это было очень тяжело, то, через что ты прошла, и я не могу себе представить… — начала Елена, но её прервали самым драматичным образом. — Бонни! — взвизгнула Кэролайн, и её визг был такой силы и такого энтузиазма, что, казалось, птицы с деревьев взлетели в панике, и она врезалась в Бонни на полной скорости, обвивая руками подругу в таких тесных объятиях, которые граничили с удушением. — Слава богу, ты дома, наконец-то! Я знаю, мы говорили каждый день, и я знаю, что ты устала от моих звонков, но это не то же самое, что видеть тебя вживую, и я скучала по тебе так сильно, что это почти неприлично. Как ты, Бонни? — Лучше, правда. Уже лучше, знаешь, понемногу, день за днём, — пожала плечами Бонни, и на её лице появилась тень улыбки, которая была первым проблеском эмоций, не связанных с болью, за весь этот разговор. — Рада вернуться в школу, как бы странно это ни звучало, и пытаюсь чем-то себя занять, чтобы не думать о… ну, ты знаешь. — Ну, с этим я могу помочь, у меня как раз есть для тебя идеальное занятие, которое отвлечёт тебя от всего на свете, — усмехнулась Кэролайн, и её глаза загорелись тем маниакальным блеском, который всегда появлялся у неё, когда речь заходила о моде. — Нужен срочный модный консилиум, ситуация критическая, на кону моя репутация. Ты должна помочь мне выбрать идеальное платье для Совета Основателей, и я отказываюсь принимать отказ. — Прости, Кэр, но ты опоздала примерно на пять минут, — усмехнулась Энола, и её усмешка была полна того самодовольства, которое возникает, когда ты успел застолбить место в очереди раньше всех. — Я уже заняла Бонни на весь вечер, она моя. — Энола Талула Гилберт, ты хитрая, коварная змея, которая действует исподтишка! — простонала Кэролайн, и её голос был полон такого искреннего возмущения, словно Энола только что украла у неё корону прямо с головы. — Кто не успел, тот опоздал, Форбс, это закон джунглей, и ты должна его уважать, — парировала Энола, скрещивая руки на груди с видом победительницы. — Я что-то пропустила? — в явном замешательстве нахмурилась Елена, переводя взгляд с одной на другую, и её лицо выражало ту особую степень потерянности, которая возникает, когда ты единственный человек в комнате, не посвящённый в шутку. — Совет Основателей, Елена, очнись, — напомнила Кэролайн, и её тон был тоном человека, который не может поверить, что кто-то мог забыть о таком важном событии. — Ну, знаешь, «Мисс Мистик Фоллс», тот самый конкурс, к которому мы готовились с детства? — Их объявили сегодня утром, список вывесили на доске объявлений, и наши имена там, — продолжила Энола, и её голос был полон той сдержанной гордости, которую она не могла скрыть, как ни старалась. — И мы в списке, все трое. — О боже, мы записались на это так давно, ещё в прошлом году, когда мама… — ахнула Елена, и осознание обрушилось на неё, словно волна, сбивая с ног. — Я совершенно забыла, я даже не думала об этом с тех пор, как всё случилось. — О, так ты… ты тогда снимаешься с конкурса? — с надеждой спросила Кэролайн, и её голос был полон того плохо скрываемого энтузиазма, который появляется у человека, когда его главный конкурент может добровольно выйти из игры. — Ты бы этого только и хотела, да, Кэр? Чтобы мы обе снялись, и ты осталась единственной претенденткой на корону? — поддразнила Энола, и её бровь изогнулась в той самой ироничной манере, которая была её визитной карточкой. — Я не могу участвовать, не сейчас, не после всего, — покачала головой Елена, и её голос был полон той усталой обречённости, которая возникает, когда жизнь подкидывает слишком много проблем одновременно. — Нет? Ты серьёзно? — разочарованно нахмурилась Кэролайн, и её разочарование было настолько искренним, что это было почти комично. — Их мама — та, кто хотела, чтобы они участвовали, кто записала их, кто верила в них, — тихо сообщила Бонни, и её голос был мягким, почти благоговейным, словно она раскрывала священную тайну, и она перевела взгляд на Энолу с тем пониманием, которое не требовало слов. Энола не собиралась отступать от этого, она не собиралась позволить никому — ни Елене, ни Кэролайн, ни даже призраку их матери — отговорить её от того, что она решила сделать. Ни за кого.

***

Энола расхаживала перед пансионом Сальваторе уже, наверное, битых десять минут — туда-сюда, туда-сюда, как тигр в клетке, который не может решить, стоит ли ему выпрыгнуть на свободу или остаться в привычном заточении. Гравийная дорожка хрустела под её нервными шагами, и этот звук казался ей предательски громким в тишине раннего вечера, словно сама природа решила объявить о её присутствии всем, кто находился в радиусе слышимости. Она поднимала кулак, чтобы постучать в эту массивную, внушительную дверь из тёмного дерева, много раз — пять, шесть, может быть, даже семь, она сбилась со счёта, — но каждый раз, когда её костяшки уже были в миллиметре от полированной поверхности, она опускала руку, словно дверь была раскалённой и могла обжечь её при малейшем прикосновении. Она ничего не могла поделать с этим липким, противным чувством тревоги, которое скручивало её внутренности в тугой узел и заставляло сердце биться где-то в горле, перекрывая доступ кислорода. Особенно когда дело касалось просьб об одолжении — а она ненавидела просить об одолжениях с той же страстью, с какой кошки ненавидят воду, с какой Деймон ненавидел скуку, с какой Елена ненавидела, когда её называли «драматичной». Именно за этим она здесь и была — чтобы попросить об одолжении, опуститься до того, чтобы признать, что она в ком-то нуждается, что она не может справиться со всем сама. Она ненавидела это, презирала каждой клеточкой своего существа, и сам факт того, что ей пришлось прийти сюда и поставить себя в такое уязвимое положение, вызывал у неё желание провалиться сквозь землю. Вот почему она передумала — резко, в последнюю секунду, когда здравый смысл наконец пробился сквозь пелену отчаяния. Зачем она вообще здесь? О чём она думала? Она развернётся, уйдёт, найдёт другой способ, придумает что-нибудь ещё. Но как раз когда она развернулась на каблуках, чтобы уйти, готовая сбежать с места преступления, которое даже не успело совершиться, дверь позади неё распахнулась — с тем самым драматичным, театральным скрипом, который мог быть только результатом вампирского чувства момента. — Куколка, — промурлыкал Деймон из дверного проёма, и его голос был обволакивающим, как дорогой бархат, и полным того самого самодовольства, которое всегда появлялось у него, когда он заставал кого-то врасплох. Он стоял там, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди и глядя на неё с той ленивой, дразнящей усмешкой. — Чему я обязан таким неожиданным, но, несомненно, приятным удовольствием видеть тебя на своём пороге в этот прекрасный вечер? — Ты знал, что я здесь, да? — поморщилась Энола, медленно поворачиваясь к нему лицом, и её щёки предательски порозовели от смущения, которое она отчаянно пыталась скрыть за маской раздражения. — Между звуком твоих нервных шагов, которые ты вышагивала туда-сюда, и твоей руганью себе под нос — весьма колоритной, надо сказать, я даже записал пару новых для себя выражений, — как я вообще мог не догадаться? — саркастично спросил Деймон, и его усмешка стала шире, обнажая ровный ряд белоснежных зубов, и он распахнул дверь шире, отступая в сторону с тем жестом гостеприимства, который был настолько же вежливым, насколько и насмешливым. — Не хочешь войти, или ты планируешь провести остаток вечера, атакуя мой порог своими нерешительными подходами? Энола заколебалась — ровно на ту секунду, которая требовалась, чтобы осознать, что путь к отступлению отрезан, что он её уже засёк, что бежать поздно, — и в итоге решилась, переступив через порог с тем обречённым видом, с каким люди входят в кабинет стоматолога, зная, что их ждёт что-то неприятное, но необходимое. Она вдохнула запах горящего дерева, который исходил от камина в гостиной, смешанный с ароматом старых книг, дорогого бурбона и чего-то ещё — чего-то, что она могла описать только как «запах Деймона», — и пошла за ним в гостиную, чувствуя себя немного неловко в этом огромном, элегантном пространстве. Было пусто, тихо, ни души в поле зрения, и эта тишина была почти осязаемой, словно пансион затаил дыхание. Стефан, наверное, был с Еленой — они в последнее время были неразлучны, как два магнита, которые невозможно оторвать друг от друга, и, вероятно, навёрстывали упущенное время после его недавнего исчезновения, заполняя пробелы в своём графике «идеальной пары». — Итак, — начал Деймон, садясь на большой кожаный диван с той непринуждённой грацией, с какой хищник устраивается в засаде, и похлопывая рукой по месту рядом с собой в приглашающем жесте, который Энола сознательно проигнорировала, оставшись стоять. — Что я могу для тебя сделать, Энола? Ты пришла сюда не для того, чтобы любоваться моим интерьером, хотя он и достоин восхищения. — Как ты, я уверена, уже знаешь, потому что ты всегда всё знаешь раньше всех, — медленно начала Энола, и каждое слово давалось ей с трудом, словно она тащила их из самой глубины своей гордости, — приближается «Мисс Мистик Фоллс», этот дурацкий конкурс, который я когда-то поклялась никогда не воспринимать всерьёз. — И? — надавил Деймон, и его бровь изогнулась в той самой вопросительной манере, которая говорила: «Я знаю, к чему ты клонишь, но я хочу услышать, как ты это скажешь вслух». — И я в Совете Основателей, моё имя в списке, — объяснила Энола, и её голос был смесью гордости и неловкости, как у человека, который признаётся в чём-то, что сам считает глупостью. — Ты? — фыркнул Деймон, и его фырканье было полно такого искреннего, неподдельного удивления, что он даже сел прямо, отбросив свою ленивую позу. — Ты же ненавидишь мероприятия Основателей, ты сама мне об этом говорила, причём не раз, а, кажется, целую сотню раз. Говорила, что это дурацкая показуха, фальшивая демократия, сборище лицемеров, с которыми ты не хочешь иметь абсолютно ничего общего. Твои слова, не мои. — Я… да, я так и говорила, и я не отказываюсь от этих слов, — кивнула Энола, морщась при этом воспоминании, которое сейчас звучало как обвинение, брошенное ей самой в лицо её же собственным голосом. — Но «Мисс Мистик Фоллс» — это другое, это не просто очередная вечеринка с шампанским и фальшивыми улыбками. — О, правда? — выгнул бровь Деймон, и его голос был полон того искреннего, почти мальчишеского любопытства, которое он редко позволял себе демонстрировать. — Ну-ка, объясни мне, куколка, что делает этот конкурс таким особенным, что ты готова нарушить свои собственные принципы. — Я записалась вместе с мамой в прошлом году, — сообщила Энола, и её голос стал тише, мягче, утратив всю свою обычную колкость. — Мы вместе заполняли эту дурацкую анкету, и она смеялась над моими ответами, и она сказала… она сказала, что я буду самой красивой «Мисс Мистик» за всю историю этого города. Тогда я думала, что это всё так глупо, что это просто бессмысленная традиция, но теперь… — Теперь ты просто хочешь заставить её гордиться, даже если её больше нет рядом, чтобы увидеть это, — мягко закончил за неё Деймон, и его голос был лишён всякой насмешки, всякого сарказма, в нём была только чистая, неподдельная нежность, которую он редко кому показывал. — Она даже была «Мисс Мистик» в своё время, представляешь? — мягко улыбнулась Энола, и её улыбка была полна той тёплой, щемящей ностальгии, которая возникает, когда вспоминаешь самые дорогие сердцу моменты. — У нас дома есть её фотография в короне, и я смотрела на неё каждый день, когда была маленькой, и думала, что однажды тоже буду так стоять, с короной на голове, и заставлю её улыбаться так же, как она улыбалась на той фотографии. Я уже прошла собеседование с судьями, и это было сущее мучение, они задавали такие глупые вопросы, что мне хотелось закричать. И я выполнила все обязательные уроки бальных танцев, и мои ноги до сих пор болят от того, сколько раз я наступала на ноги своему инструктору. Всё, что мне теперь нужно, — это спутник, кто-то, кто будет стоять рядом со мной на сцене и делать вид, что ему не стыдно быть со мной. — Ты просишь меня о том, о чём я думаю, куколка? — усмехнулся Деймон, и его усмешка стала той самой, широкой, которая всегда появлялась у него, когда он собирался получить что-то, чего хотел. — Ты пришла ко мне, чтобы попросить меня быть твоим спутником на этом балу? — Я бы попросила Стефана, поверь мне, ты не был моим первым вариантом, — начала Энола, и её слова были бы обидными, если бы не тот факт, что она говорила их с очевидной неловкостью, — но он, как ты знаешь, с Еленой, и они уже договорились идти вместе, и я не собираюсь влезать между ними. Мэтт идёт с Кэролайн, и я бы скорее умерла, чем попросила Кэролайн уступить мне своего парня, это было бы предательством всех законов дружбы. Я мучаю Джереми достаточно на постоянной основе, и он заслуживает передышку от моих проблем, так что я даровала ему иммунитет, официально и без права пересмотра. А Тайлера я напрямую отказываюсь просить, потому что — фу, просто фу, я лучше пойду одна, чем буду стоять рядом с ним. — Погоди, дай-ка мне переварить эту информацию, — сказал Деймон, поднимая руку с тем театральным драматизмом, который был его второй натурой. — То есть я у тебя — последний вариант? Последний, запасной, тот, к кому ты обратилась, только когда все остальные варианты были исчерпаны? — Да, Деймон, именно так, — честно ответила Энола, и её честность была настолько прямой и бескомпромиссной, что это было почти освежающе. — Ты — самое дно моего списка, камень, который я перевернула в последнюю очередь. — Уф, Энола, ты умеешь ранить мужское эго, — закатил глаза Деймон, но в его глазах плясали те самые озорные искорки, которые говорили о том, что он ни капли не обижен, а наоборот — абсолютно очарован её прямолинейностью. — Я об этом пожалею, если соглашусь? О том, что ввязался в эту авантюру с тобой? — Скорее всего, да, и я тебя честно предупреждаю об этом заранее, — кивнула Энола. — Я ужасная танцовщица, у меня скверный характер, и я, вероятно, наступлю тебе на ногу минимум раз пять за вечер. Деймон поднялся с дивана одним плавным, текучим движением и медленно, очень медленно приблизился к ней, сокращая расстояние между ними до какого-то совершенно неприличного минимума. Его глаза прошлись по её лицу с той особой, нежностью, которую он приберегал только для неё, и уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. — Знаешь, куколка, — промурлыкал он, и его голос был низким, бархатным, полным того самого опасного обаяния, перед которым было невозможно устоять, — для девушки, которая так отчаянно пытается казаться равнодушной, ты проделала довольно долгий путь только для того, чтобы попросить меня о свидании. Я польщён, правда. И, честно говоря, я не против помочь такой красавице, как ты, — это будет моим истинным удовольствием. Провести вечер с самой упрямой, самой колючей и, возможно, самой интересной девушкой в Мистик Фоллс. Энола драматично закатила глаза — так сильно, что, казалось, она могла увидеть собственный мозг, — но предательский румянец, расползающийся по её щекам, выдавал её с головой, и она знала, что Деймон видит его, и это только усугубляло её смущение. — Я не это имела в виду, и ты прекрасно это знаешь, — буркнула она, скрещивая руки на груди в защитном жесте, который должен был создать барьер между ними, но на самом деле только подчеркнул, насколько близко он стоял. — Это не свидание, это деловое соглашение, временный союз, ничего больше. — Называй это как хочешь, куколка, — усмехнулся Деймон, и его усмешка была полна того самого самодовольства, которое возникает, когда ты знаешь, что выиграл, даже если противник ещё не признал поражения. — Я с радостью буду твоим спутником, твоим последним запасным вариантом. Я даже дам тебе наступать мне на ноги весь вечер, не жалуясь. Потому что, как твой, скажем так, лучший друг в кавычках, я считаю своим долгом помочь тебе завоевать эту корону. И, должен признаться, я чертовски рад тебя видеть, даже если ты пришла только для того, чтобы использовать меня. — Ты невозможен, Деймон Сальваторе, — вздохнула Энола, но в её вздохе, помимо очевидного раздражения, промелькнуло что-то ещё — что-то похожее на благодарность, смешанную с невольной нежностью. — Абсолютно, катастрофически невозможен. Я жалею, о том, что пришла. — Нет, не жалеешь, — подмигнул ей Деймон, и его улыбка стала теплее. — Ты рада, что пришла. И, если честно, я тоже рад. Так когда у нас первая репетиция? Потому что я намерен сделать из тебя лучшую танцовщицу, которую когда-либо видел этот город. Даже если это убьёт нас обоих.

***

Энола выглядела не просто ослепительно — в ней было что-то завораживающее, опасно прекрасное, что-то такое, что заставляло воздух вокруг неё словно бы сгущаться и искрить, и люди, находившиеся рядом, невольно замолкали на полуслове, забывая, о чём они только что говорили. Она походила на роковую богиню, сошедшую со страниц какого-то древнего мифа, чьё появление заставляло невольно задерживать взгляд, а потом тут же стыдливо отводить его, потому что смотреть на неё слишком долго казалось почти неприличным, почти опасным — как смотреть прямо на солнце. Её длинное облегающее платье глубокого винно-бордового оттенка, окутанное тончайшей чёрной полупрозрачной сеткой, которая мерцала при каждом движении, словно её окутали тени, подчёркивало каждую линию фигуры с той дерзкой, но элегантной точностью, которая граничила с искусством. Открытые плечи придавали образу чувственность и благородство одновременно — сочетание, которое редко кому удавалось, но на ней оно выглядело так, словно было самой естественной вещью в мире, — а мягкие драпировки на лифе и талии создавали изящный силуэт, будто платье было сшито специально для неё, подогнано под каждый изгиб, под каждый вдох, под каждый взмах ресниц. Полупрозрачные расклёшенные рукава плавно спадали к запястьям, добавляя образу загадочности и того самого драматизма, который превращал её из просто красивой девушки в нечто совершенно иное, в существо, которое принадлежало скорее миру легенд, чем скучной реальности Мистик Фоллс, а длинная струящаяся юбка красиво двигалась при каждом шаге. Чёрные остроносые туфли на высоком каблуке — достаточно высоком, чтобы заставить её чувствовать себя королевой, но не настолько, чтобы она не могла в них ходить, — идеально завершали наряд, делая его ещё более элегантным и утончённым, добавляя те самые последние штрихи, которые превращают хороший образ в безупречный. На шее сияло изысканное жемчужное колье с крупной жемчужиной в центре — роскошная деталь, которая придавала её образу благородство и дорогой шарм, и эта жемчужина ловила свет каждый раз, когда Энола поворачивала голову, словно маленькая луна, сияющая на её ключицах. Особенно восхищали её волосы — и это было предметом её особой гордости, потому что она потратила на них столько времени и усилий, что могла бы написать об этом целую поэму. Совсем недавно она обновила цвет, и теперь её локоны переливались холодным светлым блондом с мягкими бежево-платиновыми оттенками, которые ловили свет и играли с ним в какую-то сложную, многослойную игру, словно в её волосах запутались солнечные лучи. Волосы были собраны в небрежный высокий пучок — тот самый вид «небрежности», на создание которого ушло не меньше получаса, — выглядевший одновременно элегантно и естественно, словно она просто заколола их на бегу, но каким-то чудом добилась безупречного результата, а две длинные волнистые пряди, обрамлявшие лицо, делали образ невероятно нежным и изысканным, смягчая его остроту и добавляя ту самую нотку уязвимости, которая делала её опасную красоту не пугающей, а притягательной. Благодаря этому причёска казалась лёгкой, воздушной и в то же время безупречно стильной — как всё, что Энола делала, когда действительно прикладывала к этому усилия. Макияж идеально подчёркивал её красоту, и она провела перед зеркалом не меньше часа, добиваясь именно того эффекта, который хотела. Глаза украшали длинные выразительные стрелки, выведенные с хирургической точностью, делавшие взгляд глубоким, уверенным и немного хищным — тем самым взглядом, которым она могла заставить человека признаться в чём угодно или, наоборот, потерять дар речи. Густые накладные ресницы, которые она приклеивала с ювелирной аккуратностью, придавали взгляду ещё больше выразительности, делая его почти неестественно прекрасным, а лёгкие тени в тёплых коричнево-шоколадных оттенках красиво подчёркивали форму глаз, добавляя им глубины и загадочности. Скулы были деликатно выделены мягким контурингом и сияющим хайлайтером, отчего кожа выглядела гладкой и словно светилась изнутри, будто она только что вернулась с прогулки по залитому солнцем пляжу, а не провела последние недели в мрачном, пропитанном тайнами Мистик Фоллс. Главным акцентом — тем самым штрихом, который превращал её из «очень красивой» в «захватывающую дух», — стали насыщенные бархатные красные губы: роскошные, чувственные и идеально гармонирующие с глубоким бордовым оттенком платья, словно эти два оттенка были созданы друг для друга. Она выглядела безупречно — и она знала это, и это знание. Роскошная, уверенная в себе, холодно-притягательная и невероятно красивая — настоящая роковая богиня, от которой было невозможно отвести взгляд, и каждый, кто видел её в этот вечер, невольно задавался вопросом: как такая девушка вообще могла существовать в этом маленьком, сонном городке? — Спасибо, что помогла мне с причёской, Дженна, — улыбнулась Елена, и её улыбка была искренней, хотя в ней и сквозила та лёгкая, едва заметная грусть, которая не покидала её весь этот вечер. — Не благодари меня раньше времени, милая, — предупредила Дженна, и её голос был полон той шутливой угрозы, за которой скрывалась искренняя забота, — пока не убедишься, что твои волосы не сгорят под этой адской машиной, которой я размахиваю. — И она действительно злобно, с преувеличенной жестокостью, размахивала плойкой в воздухе, как дирижёр, который ведёт оркестр к кульминации симфонии. — Помню, когда мы только подавали заявку на этот конкурс, мы сидели на этом самом диване, и она была так взволнована, — начала Энола, не отрываясь от своего занятия — приклеивания накладных ресниц, которое требовало концентрации и твёрдой руки, — и её голос был мягким, почти мечтательным, погружённым в воспоминания, которые были горько-сладкими на вкус. — Она говорила, что это будет лучший день в нашей жизни, и она уже представляла, как мы обе стоим на сцене, и она плачет от гордости в зале. — Как и Елена, насколько я помню, она была не менее взволнована, чем вы обе, — напомнила Дженна, и в её голосе была та особая, тёплая ностальгия, которая возникает, когда вспоминаешь тех, кого больше нет рядом. — Так и было, я помню это так ясно, словно это было вчера, — подтвердила Елена, мягко улыбаясь этому воспоминанию, и её улыбка была полна той нежной, щемящей грусти, которая была её постоянным спутником в последние месяцы. — Она просто преподносила это как нечто очень весёлое, как приключение, которое мы переживём вместе, и она уже планировала, какой торт мы закажем для празднования. Многое изменилось с тех пор, очень многое. — Ага, — согласилась Энола, и её голос был полон той горькой иронии, которая всегда появлялась у неё, когда реальность слишком сильно расходилась с ожиданиями. — Я в полном, абсолютном, стопроцентном восторге от всего этого, а ты нет, и это заметно невооружённым глазом. — Не хочу тебя расстраивать, но уже поздновато для холодных ног, и если ты сейчас решишь сбежать, мне придётся ловить тебя по всему городу, — предупредила Дженна, и её голос был строгим, но любящим, тем самым голосом, которым она научилась пользоваться за месяцы своего вынужденного материнства. — У меня не холодные ноги, Дженна, я не собираюсь сбегать, — заверила Елена, и в её голосе была та усталая обречённость, которая возникает, когда ты делаешь что-то не потому, что хочешь, а потому, что должен. — Просто я… я просто… — Наслаждалась бы этим всем гораздо больше, если бы она была здесь, с нами, сидела бы на этом диване и критиковала бы наши платья и наши причёски, — закончила Энола за неё с тем особым пониманием, которое возникает только между близнецами, которые чувствуют боль друг друга как свою собственную. — Я тебе так скажу, — начала Дженна, и её голос стал мягче, в нём появилась та материнская теплота, которую она, возможно, и сама в себе не подозревала до недавнего времени. — У твоих волос было бы гораздо больше шансов не выглядеть так, будто в них ударила молния, если бы она была здесь и делала это вместо меня. — Вот. Я сама, дай сюда эту адскую машину, пока ты действительно кого-нибудь не покалечила, — усмехнулась Энола, протягивая руку за плойкой. — Ты уверена, что справишься? — спросила Дженна, и в её голосе была смесь сомнения и облегчения, которое возникает, когда кто-то предлагает взять на себя ответственность, которую ты не очень-то хотел нести. — Тебе, наверное, стоит пойти и убедиться, что Джереми не вляпался в неприятности где-нибудь по дороге сюда, — сказала Энола, и это было сказано тоном не столько предложения, сколько мягкого, но настойчивого указания. — Знаешь, как он умеет находить приключения на свою голову, особенно когда они ему совсем не нужны. — Ты права, вы обе правы, — кивнула Дженна, передавая плойку с видимым облегчением и направляясь к двери, — и я лучше проверю, где он и что он делает, прежде чем этот вечер превратится в очередную катастрофу вселенского масштаба. — И она исчезла за дверью, оставив близняшек наедине в комнате, наполненной запахом лака для волос, духов и той особой, предпраздничной суеты, которая предшествует важным событиям. — Ладно, сестрёнка, — промурлыкала Энола, вставая позади сестры и глядя на её отражение в зеркале с той смесью сестринской любви и профессиональной критичности, которая была возможна только между ними. — Посмотрим, можно ли это спасти, или нам придётся прибегнуть к радикальным мерам вроде парика. — Ты нервничаешь, Нола? — поинтересовалась Елена, и её голос был полон искреннего любопытства, потому что её сестра редко демонстрировала признаки волнения, и это было достойно внимания. — Да нет, не особо, — пожала плечами Энола, и это пожатие было настолько расслабленным и беззаботным, что Елена немедленно заподозрила неладное. — Хотя, с другой стороны, может, это съедобный трип, который я предусмотрительно приняла примерно час назад, сейчас разговаривает за меня, и моя расслабленность имеет химическое происхождение. — Ты не могла, Нола, скажи мне, что ты шутишь, — ахнула Елена, резко поворачиваясь к сестре всем корпусом и глядя на неё с широко раскрытыми глазами, в которых читалась смесь ужаса, неверия и, возможно, крошечной доли зависти. — А что? Я тревожилась, Елена, меня переполняли противоречивые эмоции и мне нужно было с ними что-то сделать, — пожала плечами Энола с тем невозмутимым видом, с каким люди обсуждают выбор салата на обед. — Хочешь один? У меня ещё есть, я взяла с запасом. — Ты принесла их сюда, на это мероприятие, где полно важных людей, судей и чёрт знает кого ещё? — прошептала Елена, и её шёпот был полон такого ужаса, словно Энола только что предложила ей ограбить банк. — Ты вообще в своём уме, Энола Талула Гилберт? Или ты окончательно потеряла связь с реальностью? — Может, чуть-чуть, самую малость, ровно настолько, чтобы сделать этот вечер выносимым, — промурлыкала Энола, и её голос был полон того дьявольского очарования, которое всегда появлялось у неё, когда она делала что-то, что могло бы вызвать сердечный приступ у их тёти, и она ловким, отработанным движением вытащила маленький пакетик со съедобными трипами из своей элегантной сумочки, которая явно не была предназначена для хранения подобных веществ. — Возьми один, Елена, серьезно. Тебе это нужно даже больше, чем мне. Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит от нервов, а это не тот образ, который мы хотим представить судьям. — Ты ужасно, катастрофически, безответственно плохо на меня влияешь, ты в курсе этого? — вздохнула Елена, но её рука, словно движимая собственной волей, неохотно потянулась к пакетику и взяла трип, и этот жест был полон той внутренней борьбы, которая возникает, когда ты знаешь, что не должна, но очень хочешь. — Хотя, с другой стороны, может, я просто легко поддаюсь влиянию, и проблема во мне, а не в тебе. — Вот это моя девочка, — усмехнулась Энола, и её усмешка была полна той сестринской гордости, которая возникает, когда тебе удаётся втянуть свою более ответственную половину в небольшую авантюру. — Обещаю, через полчаса ты будешь чувствовать себя настолько расслабленной, что даже Кэрол Локвуд не сможет испортить тебе настроение. А теперь сиди ровно, мне нужно закончить с твоими волосами, пока мы обе не стали слишком… философскими для этого мира.

***

— Мисс Тина Фелл в сопровождении Бартоломью Уитмора, — прогремел церемониймейстер, и его голос, усиленный микрофоном, разнёсся по всему залу, отражаясь от высоких потолков и возвращаясь обратно многократным эхом. Аплодисменты раздались с лестничной площадки внизу — вежливые, сдержанные, какие и подобают мероприятию такого уровня, где каждый жест оценивается дюжиной пар внимательных глаз, — когда Тина Фелл, сияя своей дежурной улыбкой королевы красоты, начала спускаться по парадной лестнице, и её шаги были размеренными, отработанными до автоматизма на бесчисленных репетициях. Энола и Кэролайн стояли спокойно и терпеливо, словно две статуи, высеченные из мрамора, ожидая, когда назовут их имена, и их самообладание было почти неестественным для девушек, которым предстояло через несколько минут оказаться в центре внимания всего города. Однако того же нельзя было сказать о Елене, которая открыто нервничала — её пальцы теребили край платья, дыхание было поверхностным и частым, а глаза бегали по залу в поисках то ли спасения, то ли выхода, то ли Стефана, который, судя по всему, решил не появляться в самый ответственный момент. Энола начинала думать — и эта мысль приходила к ней с возрастающей тревогой, — что дать Елене тот злополучный съедобный трип было, возможно, не самым мудрым решением в её жизни, и что сочетание её сестры, наркотиков и всеобщего внимания могло привести к катастрофе такого масштаба, который даже Деймон не смог бы исправить. — Кто-нибудь видел Эмбер? — спросила Кэрол Локвуд, тревожно расхаживая по комнате с таким выражением лица, словно она лично отвечала за каждую душу в этом здании, и пропажа одной из них была её личным провалом. — Вы, ребята, видите Стефана там, внизу, среди гостей? — поинтересовалась Елена, и её голос дрогнул, всматриваясь в лестницу в поисках своего парня с тем отчаянным напряжением, которое возникает, когда ты ищешь в толпе лицо, без которого всё это теряет смысл. — Не-а, не вижу твоего загадочного красавца с вечно страдальческим выражением лица, — промурлыкала Энола, беря на себя смелость заглянуть за перила в поисках тоскующего Сальваторе, и её глаза просканировали толпу с методичностью поискового робота, но не нашли знакомой фигуры. — Всё, что я вижу, — это мой скучный, унылый запасной сопровождающий, который даже не потрудился надеть галстук подобающим образом, — горько буркнула Кэролайн, приближаясь к ним с тем выражением лица, которое ясно давало понять, что её вечер уже безнадёжно испорчен. — Что случилось с Мэттом? — в замешательстве нахмурилась Энола, оборачиваясь к подруге и чувствуя, как внутри неё зарождается беспокойство за Кэролайн, которая, несмотря на всю свою браваду, явно была расстроена. — Его не отпустили с работы, представляете? — сообщила Кэролайн, и мрачная гримаса исказила её обычно мягкие, почти кукольные черты, превращая их в маску разочарования. — Сказали, что не могут найти замену, и он должен отработать свою смену до конца, и плевать они хотели на то, что у меня самый важный вечер в году. А кто твой сопровождающий, Нола? Кого ты смогла уговорить? — Деймон, — вздохнула Энола, и этот вздох был полон той особой, многозначительной обречённости, которая возникает, когда ты знаешь, что твой выбор — это результат отчаяния, а не здравого смысла. — Серьёзно? — сверкнула глазами Кэролайн, и в этом блеске была целая гамма эмоций: от удивления до какого-то болезненного любопытства, смешанного с остатками старых обид. — Деймон Сальваторе? — Больше никого не было, Кэр, буквально ни одной живой души, которая согласилась бы на это, — пожала плечами Энола, и её пожатие было наполнено той смиренной безнадёжностью, которая не оставляла места для дальнейших вопросов, а затем она повернулась к сестре, которая всё ещё напоминала испуганного оленя в свете фар. — А что случилось со Стефаном, Елена? Где твой вечно пунктуальный бойфренд, когда он тебе нужен? — Мы поссорились, и это было ужасно, и он ушёл, и я не знаю, где он сейчас, — призналась Елена, и каждое слово вылетало из неё с той скоростью, которая граничила с истерикой. — Что я вообще здесь делаю, Нола? Мне вообще не следовало в это ввязываться, я не должна была соглашаться, это всё было огромной ошибкой. — В смысле «не следовало ввязываться»? — нахмурилась Энола, и её брови сошлись на переносице в той суровой, сестринской манере, которая всегда предшествовала серьёзному разговору. — Ты о чём сейчас говоришь? — Мне нужно найти Стефана, прямо сейчас, немедленно, — сказала Елена, и её голос был полон той панической решимости, которая возникает, когда человек готов бросить всё ради одного-единственного порыва. — Это не я, Нола, вся эта красота, это платье, всё это — я больше не этот человек, я не знаю, кто я, но точно не она. — Нет, нет, нет, нет, и ещё раз нет! — перебила Кэролайн, вклиниваясь между ними с той властной интонацией, которая была её коронным номером. — У тебя был шанс сняться с конкурса, Елена, и, поверь мне, я была полностью, стопроцентно «за» это решение, потому что я ни за что, никогда в жизни тебя не обыграю, и я это знаю. Но ты здесь не для того, чтобы выиграть, и я здесь не для того, чтобы выиграть. Ты делаешь это, потому что это было важно для твоей мамы, потому что она верила в тебя. Не отказывайся от этого сейчас, не позволяй своему страху или ссоре со Стефаном разрушить то, что она для вас обеих построила. — Мисс Кэролайн Форбс и её сопровождающий Джеффри Локвуд Гамильтон, — прогремел голос церемониймейстера, и звук их имён заставил всех троих вздрогнуть, возвращаясь к реальности происходящего. Аплодисменты разразились с новой силой, и Кэролайн, бросив последний, многозначительный взгляд на чудо-близняшек — взгляд, который говорил: «Я сказала то, что должна была сказать, а теперь ваш черёд», — одарила их мягкой, почти материнской улыбкой, а затем спустилась по лестнице, словно богиня, сошедшая с Олимпа, и каждое её движение было исполнено той грации, которая была результатом многолетних уроков балета и непоколебимой веры в собственную неотразимость. — Кэролайн — та ещё заноза в заднице, и иногда мне хочется её придушить, — сказала Энола, провожая подругу взглядом, полным сложной смеси раздражения и восхищения. — Но она также, чёрт её побери, абсолютно права, и ты это знаешь. Мы здесь не для того, чтобы выиграть эту дурацкую корону, Елена. Мы здесь ради мамы. Мы здесь ради нашего наследия, ради той женщины, которая верила в нас даже тогда, когда мы сами в себя не верили. И если ты сейчас сбежишь, ты предашь не только себя, но и её память. — Ладно, хорошо, ты победила, — прошептала Елена, и её шёпот был полон той обречённой решимости, которая возникает, когда ты знаешь, что пути назад нет. — Давай сделаем это, давай выйдем на эту сцену и заставим её гордиться нами, где бы она сейчас ни была. — Вот это настрой, сестрёнка, вот это я понимаю боевой дух Гилбертов, — просияла Энола, и её улыбка была полна той искренней, незамутнённой гордости, которую она испытывала к своей сестре в самые важные моменты их жизни. — Мисс Елена Гилберт и её сопровождающий Стефан Сальваторе, — объявил церемониймейстер, и имя Стефана прозвучало как горькая ирония, потому что его самого здесь не было. Очередной всплеск аплодисментов — на этот раз более громких, потому что Елену Гилберт знали и любили все, — раздался, когда Елена сделала свой первый нервный шаг вниз по лестнице, и её ноги, казалось, были сделаны из ваты, а не из плоти и костей. Она оглянулась на Энолу — быстрый, отчаянный взгляд через плечо, в котором было всё: и страх, и надежда, и мольба о поддержке. — Ты справишься, Елена, ты всегда справляешься, даже когда думаешь, что не сможешь, — прошептала Энола, и её шёпот был полон той непоколебимой веры, которая была фундаментом их сестринской связи, глядя, как сестра исчезает внизу по ступеням, шаг за шагом, словно солдат, идущий в бой. Кэрол Локвуд снова вошла в комнату, и на её обычно бесстрастном, как маска, лице было написано беспокойство — то самое, которое она изо всех сил старалась скрыть за профессиональной улыбкой, но которое предательски прорывалось наружу в виде подрагивающих уголков губ и слишком быстрых движений. Она изо всех сил старалась скрыть это, подводя Энолу к перилам с той механической вежливостью, которая была её защитным механизмом. Её взгляд метался по площадке, словно в поисках кого-то, — скорее всего, Эмбер, учитывая, что девушка до сих пор числилась пропавшей без вести, и это бросало мрачную тень на всё мероприятие. — Мисс Энола Гилберт в сопровождении Деймона Сальваторе, — прогремел голос, и в этот момент сердце Энолы пропустило удар, а потом забилось с удвоенной скоростью. Аплодисменты настигли Энолу почти мгновенно — волна звука, которая обрушилась на неё со всех сторон и чуть не сбила с ног своей интенсивностью. Она нацепила на лицо деликатную, отработанную до совершенства улыбку — ту самую, которую репетировала перед зеркалом последние несколько дней, — и медленно, шаг за шагом, стараясь не споткнуться на этих чёртовых каблуках, начала спускаться по лестнице. Её тревога, которую она до этого момента держала под контролем усилием воли, вспыхнула лишь тогда, когда она обогнула перила и вышла на открытое пространство, туда, где все смотрели и ждали, и сотни глаз были устремлены на неё с тем оценивающим вниманием, которое заставляло её чувствовать себя экспонатом в музее. Ей вдруг захотелось лишь одного — сбежать обратно вверх по этим ступеням, подальше от этого внимания, от этих взглядов, от этого давления, — но тут её нервные карие глаза, метавшиеся по залу в поисках спасения, встретились с ледяными голубыми, принадлежавшими Деймону, который стоял у подножия лестницы, ожидая её. И ей не понравилось, как он на неё смотрел. Совершенно, категорически не понравилось, потому что от этого взгляда у неё перехватило дыхание, а сердце, которое только что колотилось где-то в горле, внезапно замерло, а потом рухнуло куда-то вниз, в пятки. Он смотрел на неё так, будто он только что открыл для себя любовь в самый первый раз — будто он никогда раньше не видел её, будто она была не той Энолой, которую он знал, дразнил и с которой спал, а совершенно новым, неизвестным существом, сошедшим с небес, чтобы осчастливить его своим присутствием. В его глазах было что-то такое, что она не могла расшифровать — смесь благоговения, изумления и какой-то глубокой, почти болезненной нежности, которая пугала её гораздо больше, чем любые его насмешки. Она быстро отмела эту мысль — решительно, грубо, как отбрасывают ненужную вещь, — продевая свою руку под его и чувствуя, как его пальцы сжимаются вокруг её ладони с той уверенной, собственнической нежностью, которая была так характерна для него, и следуя за мягким гулом гостей наружу, на танцпол, где их ждал первый танец. — Где, чёрт возьми, Елена? — прошептала Энола одними губами, не поворачивая головы и продолжая улыбаться для публики, и её шёпот был полон той сдерживаемой паники, которую она не могла позволить себе показать. — Ищет Стефана, который, судя по всему, решил, что сегодняшний вечер — идеальное время для того, чтобы исчезнуть в неизвестном направлении, — спокойно ответил Деймон, и его спокойствие было настолько полным и абсолютным, что это почти бесило. — В смысле «ищет Стефана»? — спросила Энола, и её голос стал чуть громче, чем следовало бы, заставив пару ближайших гостей обернуться. — Стефан в данный момент пропал без вести, и это не фигура речи, а констатация факта, — промурлыкал Деймон, и его тон был всё таким же невозмутимым, словно он говорил о погоде, а не об исчезновении своего брата. — Я сейчас в полном замешательстве, Деймон, и если ты не начнёшь говорить нормально, я за себя не ручаюсь, — процедила Энола, продолжая улыбаться для публики, хотя её глаза метали молнии. — Стефан — сертифицированный, стопроцентный, безвариантный кровожадный аддикт, который, очевидно, сорвался с катушек и теперь где-то там, в ночи, пытается не съесть кого-нибудь, — сказал Деймон, и теперь в его голосе появилась та самая горечь, которую он обычно скрывал за сарказмом. — Что? — моргнула Энола, и её мозг отказывался обрабатывать эту информацию. — Я думала, ему лучше, он выглядел так хорошо сегодня утром, он сказал, что худшее позади. — Ну, подумай ещё раз, куколка, потому что мой брат — мастер притворства, когда дело касается его тёмной стороны, — саркастично парировал Деймон. — Ну, и что мы будем делать, Деймон? — спросила Энола, и её голос был полон той потерянности, которая возникает, когда тщательно выстроенный план рушится на глазах. — Мы не можем просто стоять здесь и делать вид, что всё в порядке, пока Стефан где-то там сходит с ума, а Елена ищет его по всему городу. — Прямо сейчас, Энола, нам нужно просто пройти через это, — выдохнул Деймон, и его голос был серьёзным, лишённым обычной насмешки, и это, возможно, напугало её больше всего остального. — Мы не можем остановить церемонию, не можем сбежать и не можем ничего исправить прямо сейчас. Всё, что мы можем сделать, — это танцевать. «All I Need» Within Temptation заиграла из динамиков, и первые ноты этой величественной, пронзительной мелодии заполнили зал, заставляя всех присутствующих замереть в ожидании. И прежде чем Энола успела что-либо возразить, Деймон взял её за руку — не просто взял, а поднёс её ладонь к своим губам и медленно, почти благоговейно поцеловал тыльную сторону её кисти, и его губы задержались на её коже на секунду дольше, чем того требовал этикет, словно он пил её присутствие, словно он не мог насытиться ею. Его глаза, эти ледяные голубые омуты, которые она так хорошо знала, ни на мгновение не оторвались от её лица, и в них было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание, а к щекам прилила кровь, окрашивая их в предательский румянец. — Ты выглядишь просто сногсшибательно, куколка, — произнёс он, и его голос был тихим, низким, полным того самого благоговения, которое она заметила в его взгляде ещё на лестнице, и он всё ещё не отпускал её руку, удерживая её в своей, словно она была самой драгоценной вещью в этом зале. — Я серьёзно, Энола, я видел много красивых женщин за свою долгую жизнь, но то, как ты выглядишь сегодня… это просто преступление против всего остального человечества. Энола залилась краской — не просто лёгким румянцем, а тем самым глубоким, горячим румянцем, который начинается где-то в районе ключиц и поднимается вверх, захватывая щёки, лоб и даже кончики ушей, — и отвела взгляд, потому что смотреть на него в этот момент было физически невозможно. Его взгляд был слишком интенсивным, слишком обнажённым, слишком полным того, о чём они никогда не говорили вслух. — Спасибо, Деймон, — смущённо пробормотала она, и её голос прозвучал гораздо тише и неувереннее, чем ей хотелось бы, а её пальцы, которые он всё ещё держал в своей руке, слегка дрожали, выдавая её состояние с головой. Энола и Деймон поклонились друг другу с той формальной грацией, которой требовал ритуал, и встали напротив — партнёры в танце, который значил гораздо больше, чем просто движения под музыку. А затем, когда мелодия достигла своего крещендо, он положил одну руку на её талию — уверенно, властно, но в то же время невероятно нежно, словно она была сделана из самого хрупкого фарфора, — и его пальцы слегка сжали её талию, притягивая её ближе к себе, сокращая расстояние между их телами до какого-то совершенно неприличного минимума. Она почувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань платья, почувствовала, как его большой палец описывает крошечные, едва заметные круги на её пояснице, и от этого простого, почти невинного прикосновения у неё подкосились колени, а дыхание стало неровным и сбивчивым. И они начали танцевать — медленно, плавно, в том самом ритме, который был не просто синхронизацией движений, а чем-то гораздо более глубоким, чем-то, что происходило на уровне, недоступном словам. Почти как будто они были созданы друг для друга — каждое его движение находило идеальный отклик в её теле, каждый её шаг предугадывался им за секунду до того, как она его делала. Его рука на её талии направляла её с той уверенной, но бережной настойчивостью, которая заставляла её чувствовать себя в полной безопасности и в то же время на грани опасности, потому что танцевать с Деймоном Сальваторе было всё равно что играть с огнём — захватывающе, прекрасно и потенциально разрушительно. Он вёл её по танцполу с грацией, которая выдавала столетия практики, и его глаза ни на секунду не отпускали её лица, словно она была единственным человеком в этом зале, словно все просто исчезли, растворились в тумане, оставив только их двоих в центре вселенной. Его пальцы на её талии то сжимались чуть сильнее, притягивая её ближе, когда музыка становилась более интенсивной, то ослабляли хватку, давая ей пространство для движения, и эта игра напряжения и расслабления была почти гипнотической, почти невыносимой по своей интимности. Но затем музыка стихла — последние ноты растаяли в воздухе, оставляя после себя звенящую тишину и ощущение потери, словно что-то важное закончилось слишком рано, — и они разошлись в стороны, чтобы подарить друг другу финальный поклон, как того требовал протокол. Энола опустилась в реверансе, чувствуя, как её сердце всё ещё колотится где-то в горле, а кожа всё ещё помнит тепло его пальцев на талии. Когда она подняла глаза, Деймон всё ещё смотрел на неё — тем самым взглядом, который говорил больше, чем тысяча слов, и от которого у неё снова перехватило дыхание. — Я же говорил, куколка, — прошептал он, и его шёпот был слышен только ей одной, — быть твоим спутником — это не одолжение. Это привилегия. И я готов повторять это снова и снова, пока ты наконец не поверишь.

***

Энола стояла на сцене вместе с другими кандидатками — плечом к плечу с девушками, которые ещё несколько часов назад были её соперницами, а теперь казались просто такими же взволнованными, запыхавшимися после танца созданиями, застывшими в ожидании вердикта, который должен был определить, чьё имя войдёт в историю Мистик Фоллс, а чьё останется лишь строчкой в списке участниц. Её глаза искали в толпе — скользили по лицам гостей, выхватывая знакомые черты, задерживаясь на незнакомцах и снова двигаясь дальше, — пока наконец не смогли найти Елену, которая в данный момент получала суровый, но, вероятно, заслуженный нагоняй от Кэрол Локвуд, и лицо её сестры выражало ту особую смесь раскаяния и упрямства, которая всегда появлялась у неё, когда она знала, что виновата, но не хотела этого признавать. Она поморщилась — искренне, от всей души, — быстро отводя взгляд от этой маленькой драмы, разворачивающейся в углу зала, потому что ей было физически больно видеть, как её сестру отчитывают на глазах у всего города. Это была не вина её сестры, что её спутник её продинамил, что Стефан, вечно надёжный и предсказуемый Стефан, просто не явился, оставив Елену стоять у алтаря общественного мнения в одиночестве. Однако это была её вина — или, по крайней мере, отчасти её вина, — что он сейчас был где-то там, в ночи, кровожадным аддиктом, сорвавшимся с поводка самоконтроля и несущимся к краю пропасти. — Вы с Деймоном выглядели довольно гармонично и красиво там, на танцполе, — заметила Кэролайн, и её голос был полон той осторожной, почти клинической интонации, с какой человек ступает на минное поле, зная, что один неверный шаг может привести к взрыву. — Я имею в виду, вы действительно смотрелись вместе. Сногсшибательно, если честно. Все это заметили. — Да нет, ерунда, — пожала плечами Энола, и это пожатие было слишком быстрым, слишком нервным, чтобы быть убедительным. — Эти каблуки меня убивают, я едва могла сосредоточиться на танце, потому что боялась, что растянусь прямо на глазах у всех этих напыщенных судей. Деймон, наверное, просто хорошо меня вёл, вот и всё. — Ты знаешь, что я имела в виду, Энола Гилберт, и не притворяйся, что не понимаешь, — скривилась Кэролайн в явном раздражении, и её голос приобрёл ту самую резкую, требовательную интонацию, которая всегда появлялась у неё, когда кто-то пытался увильнуть от прямого ответа. — Я говорю не о технике танца, и ты это прекрасно знаешь. Я говорю о том, как он на тебя смотрел. И о том, как ты на него смотрела. — Знаю, что ты имела в виду, Кэр, но я предпочитаю это игнорировать, делать вид, что ничего такого не было, — решила Энола, и её голос был полон той упрямой, почти агрессивной решимости, с какой человек отрицает очевидное, потому что правда слишком пугает. — Итак, — медленно начала Кэролайн, и её голос стал тише, осторожнее, словно она собиралась задать вопрос, ответ на который мог ранить её саму, — мне не о чем беспокоиться? Ты и Деймон — это просто временное соглашение, просто танец, просто совместное участие в конкурсе, и ничего больше? — Почему ты вообще должна беспокоиться о том, что происходит или не происходит между мной и Деймоном? — нахмурилась Энола, и её брови сошлись на переносице в искреннем, неподдельном недоумении, потому что она действительно не понимала, к чему клонит подруга. — Без причины, нет никакой причины, забудь, что я спросила, — быстро ответила Кэролайн, качая головой с той поспешностью, которая говорила о том, что причина определённо была, и она была глубокой и болезненной. — Прежде чем я короную победительницу этого года, я хотел бы выразить личную благодарность всем этим юным леди за их неустанные усилия по улучшению нашего сообщества и за тот пример грации и достоинства, который они подают всем нам, — объявил мэр Локвуд, и его голос, усиленный микрофоном, разнёсся по залу, заставляя всех присутствующих замолчать и обратить свои взоры на сцену. Он улыбался молодым девушкам, выстроившимся перед ним, с той покровительственной, отеческой улыбкой, которая была его фирменным выражением лица на публичных мероприятиях, и его пальцы медленно, почти театрально открывали конверт, который должен был назвать имя победительницы, и эта затянувшаяся пауза была почти невыносимой, словно само время решило замедлиться, растягивая секунды в вечность. — Итак, без лишних слов и без дальнейших задержек, для меня большая честь объявить нашу собственную «Мисс Мистик Фоллс» этого года… — Удачи, Кэр, ты заслужила это не меньше, чем кто-либо другой, — прошептала Энола, и её шёпот был полон той искренней, неподдельной теплоты, которая была редким гостем в её обычно саркастичном голосе. — Мне не нужна удача, Нола, удача — для тех, кто не подготовился, а я готовилась к этому всю свою жизнь, — парировала Кэролайн, но в её голосе не было той резкости, которая обычно сопровождала её колкости, только лёгкая, едва заметная дрожь волнения, которая выдавала, насколько сильно она на самом деле хотела победить. — Мисс Энола Гилберт! — просиял мэр Локвуд, и его голос прогремел на весь зал, как гром среди ясного неба, и имя, которое он произнёс, повисло в воздухе, словно драгоценный дар, предназначенный только для одной. Мир вокруг Энолы словно остановился. Она замерла — полностью, абсолютно, каждой клеточкой своего тела, — и её разум отказывался обрабатывать услышанное. Её имя. Он назвал её имя. Не Кэролайн, не Тину, не Елену — её. Энолу Гилберт. Ту самую Энолу, которая никогда ничего не выигрывала, которая всегда была второй, запасной, «другой сестрой». Её лицо застыло в выражении чистого, незамутнённого шока — глаза широко распахнуты, губы слегка приоткрыты, брови взлетели вверх и замерли там, словно забыв, как возвращаться на место. Она не слышала аплодисментов, обрушившихся на неё со всех сторон, не слышала радостных криков и поздравлений — всё это доносилось до неё словно сквозь толстый слой ваты, приглушённое и нереальное. Её сердце, которое до этого момента колотилось где-то в горле от волнения, теперь, казалось, и вовсе остановилось, пропуская удар за ударом, а потом понеслось вскачь с такой скоростью, что у неё закружилась голова. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах поверить, и где-то в глубине её сознания билась одна-единственная мысль: «Я сделала это. Я действительно сделала это. Мама, ты видишь?» — Ты уверена, что тебе не нужна была удача? — поддразнила Энола, наконец выходя из оцепенения и поворачиваясь к Кэролайн, и её голос, хоть и был полон той самой привычной усмешки, всё ещё дрожал от пережитого потрясения, а её глаза — её предательские глаза — уже наполнялись слезами радости, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Поздравляю, Энола, от всего сердца, — мягко улыбнулась Кэролайн, и в её улыбке была та самая сложная смесь эмоций, которая делает человека по-настоящему благородным: искренняя радость за подругу, смешанная с тенью собственного разочарования, которое она мужественно отодвинула на задний план. Кэролайн было грустно — до боли, до слёз, которые она будет прятать позже, в подушку, когда никто не увидит, — что она не выиграла эту корону, к которой стремилась с самого детства, которую она заслужила потом и кровью и бесконечными уроками этикета. Но она знала — знала с той кристальной ясностью, которая приходит только в моменты абсолютной честности с самой собой, — что Энола это заслужила, что эта победа была не просто победой, а данью памяти, и она не хотела бы иначе, даже если бы могла изменить результат. Так что она подтолкнула подругу вперёд — мягко, но настойчиво, вкладывая в этот жест всё, что не могла выразить словами, — и с улыбкой на лице, которая была искренней, несмотря ни на что, смотрела, как ленту с надписью «Мисс Мистик Фоллс» надели на Энолу, и эта лента пересекала её талию, словно знак принадлежности к чему-то большему, чем просто конкурс красоты, а тиару — сверкающую, усыпанную крошечными кристаллами, которые ловили свет и рассыпали его на тысячи радужных бликов, — надели на голову Энолы, и она засияла в её волосах, словно корона, которую она всегда должна была носить. Энола, которая до этого момента держалась изо всех сил, которая строила из себя циничную, равнодушную ко всему особу, не смогла больше сдерживаться. Она буквально запрыгала на месте — так, как прыгают маленькие девочки, получившие на Рождество именно тот подарок, о котором они мечтали, — и её радость была настолько искренней, настолько чистой, настолько заразительной, что даже самые чопорные гости не могли сдержать улыбок. Она сделала это — она, Энола Гилберт, вечно второй выбор, вечно «сестра Елены», вечно недостаточно хорошая, — она сделала это, и где-то там, в небесах, или в другой жизни, или просто в её памяти, её мать улыбалась. Когда Энола закончила выражать свою благодарность — короткую, сбивчивую речь, в которой она поблагодарила судей, организаторов и, дрогнувшим голосом, свою маму, — её буквально увлекли прочь со сцены Елена и Деймон, которые материализовались по бокам от неё, словно два стража, и их лица не предвещали ничего хорошего. Они завели её в заднюю комнату, подальше от посторонних глаз, подальше от поздравлений и фальшивых улыбок, и закрыли за собой дверь с той решительностью, которая говорила о том, что праздник окончен. — Ты нашла Стефана? — спросила Энола, оборачиваясь к сестре, и её голос был полон тревоги, которая мгновенно вытеснила всю радость от победы, потому что, в конце концов, корона — это всего лишь корона, а жизнь её сестры и её парня была под угрозой. — Нет, я не нашла его, я искала везде, я обошла весь зал, все места, где он мог бы быть, — покачала головой Елена, и глаза её затуманились непролитыми слезами, которые дрожали на ресницах, но отказывались падать, словно она боялась, что стоит им пролиться — и она рассыплется на куски. — В ванной наверху были явные следы борьбы, кто-то сопротивлялся, и весьма активно, — начал перечислять Деймон в стройном, почти военном порядке, и его голос был холодным и собранным, голосом человека, который отключил эмоции, чтобы действовать эффективно. — Была кровь, довольно много, и она принадлежит не только Стефану. И та девушка, Эмбер, та самая, которую искала Кэрол Локвуд, — она пропала, исчезла без следа, и я думаю, мы все понимаем, что эти два факта связаны между собой. — Он… он не навредит ей, не по-настоящему, он не такой, он не мог, — упрямо покачала головой Елена, и в этом упрямстве было столько отчаянной, слепой веры, что у Энолы сжалось сердце. — Давайте просто найдём его, ладно? Споры о том, на что он способен, а на что нет, никому не помогут прямо сейчас, — велела Энола, и её голос был голосом командира, отдающего приказы перед битвой. — Бери пальто, Елена, на улице холодно, и мы не знаем, сколько времени займут поиски. Невероятное трио — королева бала, её сестра с разбитым сердцем и вампир с каменным лицом — накинуло пальто и вышло на улицу, в холодную, беззвёздную ночь, которая словно затаила дыхание в ожидании трагедии. Они направились к кромке леса — туда, где цивилизация заканчивалась и начиналась тёмная, первобытная чаща, — позволяя Деймону вести их с помощью его сверхъестественного слуха, который в такие моменты был ценнее любого навигатора. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти пропавших гостей вечеринки — Стефана и Эмбер, жертву и охотника, сплетённых в смертельном танце. Они были не сказать чтобы тихими, совсем не тихими: Стефан рычал по-звериному, издавая те самые низкие, гортанные звуки, которые были совершенно чужды его обычному поведению, а Эмбер истошно кричала, и её крик разрезал ночной воздух, словно нож, полный ужаса и боли. — Стефан! — в ужасе закричала Елена, и её крик был полон такой боли, такого отчаяния, что он заставил Стефана замереть на долю секунды, заставил его отпустить Эмбер, которая тут же рухнула на землю, рыдая и дрожа. — Возьми себя в руки, брат, посмотри на меня, дыши, — велел Деймон, медленно начиная продвигаться вперёд с поднятыми руками, тем самым жестом, которым укротители приближаются к диким зверям. — Всё нормально, всё под контролем, давай, просто продышись сквозь это, ты сильнее этой жажды, ты всегда был сильнее. Сначала казалось — на одно драгоценное, обманчивое мгновение, — будто ему наконец удалось достучаться до Стефана, до того Стефана, который всё ещё был там, где-то глубоко внутри, погребённый под слоями голода и отчаяния. Лицо Стефана дрогнуло, его глаза — налитые кровью, дикие — встретились с глазами брата, и в них промелькнуло узнавание, проблеск человечности. А потом его без усилий, одним движением руки, словно он был не вампиром, а тряпичной куклой, швырнули в дерево, и его спина впечаталась в ствол с тошнотворным хрустом, от которого у Энолы кровь застыла в жилах. Деймон, который только что поднялся на ноги, шатаясь, мгновенно оказался перед Энолой, заслоняя её своим телом, выставляя себя как щит между ней и опасностью, и его поза была недвусмысленной: «Чтобы добраться до неё, тебе придётся пройти через меня». Его рука вытянулась в сторону, прижимая её к себе за спину, и он не двигался с места, несмотря на то, что сам только что пережил удар, который сломал бы человека. — Стефан, прекрати, пожалуйста, умоляю тебя! — умоляла Елена, и её голос срывался на рыдания, и она шагнула вперёд, пытаясь приблизиться к нему, пытаясь достучаться до того человека, которого она любила. Стефан не слышал ничего, кроме биения сердца — тук-тук, тук-тук, — которое эхом отдавалось в его ушах, заглушая все остальные звуки, медленно крадясь вперёд, чтобы покончить с Деймоном, и его лицо было искажено той самой гримасой, которую Энола надеялась никогда не увидеть снова. Однако Бонни — храбрая, измученная, невероятная Бонни, которая появилась словно из ниоткуда, — подоспела как раз вовремя. Ведьма вызвала у него аневризму — ту самую, которая заставила его рухнуть на колени от боли, схватившись за голову и крича так, словно его череп раскалывался изнутри. Это сработало, потому что мгновения спустя он сам был в ужасе — его лицо изменилось, исказилось от осознания того, что он только что сделал, что он чуть не сделал. Деймон попытался его успокоить, попытался сказать что-то, но было слишком поздно. Стефан уже ушёл — растворился в темноте леса, исчез так же быстро, как появился, оставив после себя лишь кровь на листьях, дрожащую Эмбер и группу людей, чьи жизни только что разлетелись на осколки. И Эноле, которая всё ещё стояла за спиной Деймона, чувствуя, как его тело всё ещё напряжено в готовности защищать её, осталось лишь озвучить мысли всех, произнести те слова, которые вертелись на языке у каждого из них. — Что, чёрт возьми, только что произошло? — прошептала она, и её шёпот был полон такого ужаса, такой потерянности, что даже Деймон, который всегда находил саркастичный ответ на любой вопрос, на этот раз промолчал.