ГРЕТЕЛЬ

Говорят, что-то, что окончательно тебя ломает, — это слова, застрявшие в глубине твоего горла, те самые слова, которые ты так и не решился произнести вслух в тот самый момент, когда они были нужнее всего, и которые теперь, словно острые осколки стекла, впиваются в гортань при каждом вдохе, при каждой попытке забыться и сделать вид, что всё в порядке. А у Энолы были годы мыслей, оставшихся невысказанными и неуслышанными никем, кроме стен её собственной комнаты и потолка, в который она вглядывалась бессонными ночами, прокручивая в голове бесконечные монологи, которые она так ни разу и не решилась произнести вслух, обращаясь к людям, которым они были адресованы. Они были втиснуты в карман её потрёпанного пальто, как старые, смятые письма, которые перечитываешь снова и снова, но никогда не отправляешь адресату, потому что цена, которую придётся заплатить за их доставку, кажется непомерно высокой. Она была шепчущей среди мира, который научился говорить лишь тогда, когда тишина должна быть нарушена ради доказательства, что она слаба, ради того, чтобы заполнить пустоту бессмысленным шумом, ради того, чтобы никто не заподозрил тебя в уязвимости, которая, по мнению этого мира, является смертным грехом. Но в чём заключается слабость хранения слов, крепко зажатых в твоей руке, словно маленькая, но драгоценная жемчужина, которую ты отказываешься бросить в грязь только ради того, чтобы доказать, что она у тебя есть? Когда другие слушали, чтобы ответить, чтобы немедленно вставить своё мнение, чтобы перебить и рассказать о себе, она слушала, просто чтобы понять, впитывая каждое слово, каждый крошечный надлом в голосе собеседника, словно драгоценную влагу в пустыне поверхностного общения. Несомненно, это сила — и сила огромная, почти сверхъестественная, — когда невысказанные вещи наполняют комнату до краёв, словно невидимый туман, и она лишь одна среди них, кто научилась плавать в этом тумане, не задыхаясь и не теряя направления. Энола всё ещё не научилась не превращать полуправду в позолоченную ложь, в ту самую красивую, элегантную неправду, которая выглядит как правда, звучит как правда и даже пахнет как правда, но в своей сердцевине остаётся ложью, прикрытой тонким слоем сусального золота благих намерений. У неё была полная возможность признаться в том, что на самом деле случилось с Викки и как это повлияло на Джереми, навсегда изменив траекторию его жизни, раздробив его психику на тысячу острых осколков, которые он теперь отчаянно пытался собрать воедино с помощью наркотиков и алкоголя. У неё была полная возможность, идеальный момент за идеальным моментом, когда слова признания уже вертелись на кончике языка, готовые сорваться в пропасть между ними, — но она ни разу ею не воспользовалась, каждый раз заталкивая эти слова обратно, в ту самую тёмную глубину души, где они царапали и кровоточили. Потому что, если бы она это сделала, всё неизбежно изменилось бы, как меняется течение реки, когда в неё падает достаточно большой камень, и вода устремляется в совершенно другом направлении, сметая всё на своём пути. И не в лучшую сторону — нет, изменения были бы катастрофическими, разрушительными, они снесли бы те хрупкие опоры, на которых Джереми кое-как держался, балансируя над пропастью своего горя. Она видела, что смерть делала с людьми, она наблюдала это слишком много раз за свою недолгую жизнь, она видела, как она высасывает из человека все краски, оставляя лишь бледную, дрожащую оболочку, которая продолжает двигаться, есть и дышать, но уже не живёт по-настоящему. Она видела, что она делала с её братом, как она выкручивала его душу, словно мокрую тряпку, выжимая из неё последние капли надежды. Она видела, каким счастливым он был, когда это воспоминание было стёрто из его разума, — он улыбался искренней, беззаботной улыбкой, которую она не видела на его лице с самого детства, и его глаза снова обрели тот потерянный блеск, который, казалось, угас навсегда. Но потом она вспомнила, что это было не по-настоящему, что это счастье было построено на песке, на фундаменте из лжи и манипуляции, и что в любой момент прилив правды мог смыть его без следа. И что он не был счастлив на самом деле, а лишь носил маску счастья, услужливо предоставленную ему чужим вмешательством в его разум. Всё это было иллюзией благодаря контролю разума, тщательно сконструированной декорацией, за которой скрывалась всё та же кровоточащая рана, просто временно прикрытая пластырем. Но она знала — знала с той непоколебимой, железобетонной уверенностью, которая живёт где-то глубоко в груди, — что если шанс когда-нибудь представится, если звёзды сложатся в нужный узор, если она наберётся достаточно смелости, она немедленно признается, вывалит всю правду, какой бы уродливой и болезненной она ни была. Он заслуживал хотя бы этого — хотя бы знать правду о том, что случилось с девушкой, которую он любил, и о том, что его собственный разум больше не является его неприкосновенной крепостью. — Давай, Джереми, просыпайся и спускайся вниз, или я уйду без тебя. Идём в школу, опоздание уже висит над нами, как дамоклов меч. Я уже выхожу за дверь, и если ты не поторопишься, тебе придётся добираться пешком, — крикнула Энола вверх по лестнице, приложив ладони ко рту, чтобы её голос преодолел все преграды и достиг ушей брата, который, судя по доносившемуся сверху грохоту, всё ещё метался по своей комнате в поисках чего-то важного. — Погоди, одну секунду, я почти готов! — проорал Джереми в раздражении, которое было вызвано не столько спешкой, сколько его собственной неспособностью найти нужную вещь, и его крик сопровождался звуком спотыкания о вещи в своей комнате, которые были разбросаны по полу в таком хаотичном, многослойном беспорядке, что найти там что-либо было задачей практически невыполнимой. — Ты забыла это, — промурлыкала Дженна, появляясь в прихожей с той сонной, тёплой улыбкой, которая была свойственна ей по утрам, и держа учебник по математике в одной руке и дымящуюся кружку с кофе в другой, словно она была доброй феей, способной решать проблемы своих племянниц до того, как они успеют их осознать. — Спасибо, Дженна, ты меня просто спасаешь, без этого учебника миссис Тёрнер съела бы меня живьём на первом же уроке, — благодарно улыбнулась Елена, и её улыбка была искренней и широкой, полной той сестринской нежности, которую она испытывала к своей тёте, и она принялась засовывать учебник в свой всё ещё открытый и наполовину пустой рюкзак, балансируя им на колене, чтобы застегнуть молнию. Энола подошла к входной двери, чувствуя босыми ступнями прохладу деревянного пола, и решительно распахнула её настежь, готовясь впустить в дом утренний воздух и, возможно, поторопить Джереми криком. Она подпрыгнула от неожиданности, издав короткий, сдавленный вздох испуга, оказавшись лицом к лицу с Джоном Гилбертом, который стоял на крыльце с таким видом, будто он имел полное право здесь находиться в такую рань. Самым ненавистным человеком Мистик Фоллс — и это был не титул, который он получил по чьему-то субъективному мнению, а объективный, подтверждённый десятилетиями факт, известный каждому жителю этого маленького, пропитанного тайнами городка. Буквально. Никто его не любил, ни единая живая душа в радиусе нескольких миль не испытывала к этому человеку ни капли тёплых чувств, и это было, пожалуй, единственное, в чём сходились все обитатели Мистик Фоллс, независимо от их принадлежности к враждующим кланам и фракциям. Даже его собственная семья не любила его, и это говорило о многом, потому что семья обычно закрывает глаза на самые страшные грехи своих членов. Особенно его собственная семья, которая знала его лучше всех остальных и имела больше всего причин для этой глубокой, укоренившейся неприязни. Потому что они его знали, они видели его без маски, которую он носил на публике, они были свидетелями его истинной, тёмной натуры, которая пряталась за обаятельной улыбкой и хорошо поставленным голосом. И он был не из тех людей, в чьём обществе им нравилось находиться хоть на минуту дольше, чем того требовали обстоятельства, потому что его присутствие высасывало из комнаты весь воздух и наполняло атмосферу чем-то липким, неприятным и вызывающим безотчётную тревогу. — Энола, дорогая моя племянница, — усмехнулся Джон, и его усмешка была похожа на змеиную — тонкую, холодную и лишённую даже намёка на теплоту. — Дядя Джон, какой приятный сюрприз. Привет, — быстро вмешалась Елена, прежде чем её сестра успела сказать хоть слово, потому что она прекрасно знала, что именно могло сорваться с языка Энолы при виде этого человека, и это точно была бы не любезность, а нечто такое, что сделало бы и без того неловкую ситуацию совершенно невыносимой и, возможно, привело бы к очередной семейной войне. — Привет, Елена, ты, как всегда, свежа и прекрасна с самого утра, — мило улыбнулся Джон, и его улыбка, адресованная ей, была почти искренней, почти тёплой, почти отцовской, и он повернулся к их тёте со скрытой, но отчётливо читаемой во взгляде неприязнью, которую он даже не пытался как следует замаскировать. — Дженна, рад тебя видеть. — Джон. Ты добрался, в конце концов, — произнесла Дженна с разочарованием, таким густым и осязаемым, что его, казалось, можно было намазывать на тост, и её голос прозвучал так, словно она только что обнаружила таракана в своей утренней овсянке. — Я сказал, что буду к полудню, разве нет? Я всегда держу своё слово, — просиял Джон, входя в дом без приглашения, переступая порог с той хозяйственной уверенностью, которая заставила всех трёх женщин инстинктивно напрячься и сделать шаг назад. — Сейчас семь утра, дядя Джон, и это, согласись, довольно далеко от полудня, к которому ты обещал прибыть, — безжизненно, с той самой ледяной интонацией, которая всегда появлялась у неё при общении с этим человеком, отрезала Энола. — Что он говорит и что он делает, — это, как правило, две очень разные, совершенно не связанные между собой вещи, расположенные в параллельных вселенных, — вздохнула Дженна, и в её вздохе было столько усталости и многолетнего опыта общения с этим человеком, что его хватило бы на целый роман. — Дядя Джон. Привет. Как дела? — Джереми даже прозвучал разочарованно, хотя пытался скрыть это за маской вежливости, спускаясь по лестнице и обнаружив этого мужчину в их доме, словно он был каким-то неприятным пятном на ковре, которое невозможно вывести, сколько ни три. — Привет, Джереми, рад тебя видеть, — поздоровался Джон, глядя, как парень исчезает за дверью, буквально испаряясь, чтобы избежать дальнейшего общения, и поворачиваясь к трём девушкам, которые стояли перед ним единым фронтом и были совсем не рады его видеть. — У меня были кое-какие дела в городе, неотложные вопросы, требующие моего личного присутствия. Я подумал, что визит будет кстати, ведь мы так давно не виделись. — Как долго ты пробудешь, если не секрет? — поинтересовалась Елена, изо всех сил стараясь звучать вежливо и сохранять нейтральное выражение лица, хотя каждая клеточка её тела кричала о желании выпроводить его за дверь. — Пока не знаю, мои планы ещё не окончательно сформировались, — пожал плечами Джон с тем наигранным спокойствием, которое всегда бесило окружающих больше, чем открытая враждебность. — Пока ты это выясняешь, почему бы тебе не заселиться в свой отель, в тот, где ты обычно останавливаешься? — предложила Энола, и её предложение было произнесено тоном, не оставлявшим сомнений в том, что на самом деле это был не вопрос, а требование, лишь по форме напоминавшее вежливое предложение. — Какой отель, Энола? О чём ты говоришь? — в замешательстве нахмурился Джон, склоняя голову набок с видом человека, который искренне не понимает, о чём идёт речь, хотя все присутствующие знали, что его замешательство было таким же фальшивым, как и его забота о семье. — Я остановлюсь здесь, в этом доме, со своей семьёй. В конце концов, мы же семья, а семья должна держаться вместе, разве не так?

***

Энола прошествовала в школу сквозь тяжёлые двойные двери, и её появление было настолько эффектным, что несколько учеников, толпившихся у своих шкафчиков, невольно обернулись, чтобы посмотреть на неё, потому что зрелище действительно было достойным внимания: в одной руке она сжимала огромный букет белых лилий, чей сладкий, дурманящий аромат распространялся по коридору, словно дорогие духи, в другой — гигантского плюшевого мишку с нелепым бантом на шее, который был такого размера, что почти полностью закрывал её саму, а под мышкой у неё была зажата коробка клубники в шоколаде, перевязанная алой атласной лентой. Её глаза — принялись методично сканировать коридор, скользя по лицам, по фигурам, по цветам волос, пока не остановились на знакомой блондинке, стоявшей в самом конце коридора и копавшейся в своём шкафчике с тем сосредоточенным, чуть нервным выражением лица, которое всегда появлялось у Кэролайн Форбс, когда она пыталась организовать своё личное пространство. Она сбилась с шага — и это было заметно любому, кто смотрел на неё в этот момент, её походка утратила свою обычную плавную уверенность и стала какой-то дёрганой, неуверенной, — явно нервничая, потому что она не знала, как Кэролайн её встретит после всего, что случилось, и не вышвырнет ли она этот букет в ближайшую мусорную корзину, — а затем глубоко вздохнула, расправила плечи, словно солдат, идущий в бой, и нацепила самую сладкую, самую обезоруживающую улыбку, на какую была способна в принципе. Её приближающиеся шаги, стук её каблуков по линолеуму школьного коридора, должно быть, предупредили блондинку о её присутствии раньше, чем она успела подойти на расстояние вытянутой руки, потому что та оглянулась через плечо — медленно, с той драматической паузой, которую умеют выдерживать только глубоко обиженные люди, — с выражением откровенной неприязни, смешанной с болью и чем-то ещё, что Энола не смогла сразу идентифицировать. — О, смотрите-ка, кто пришёл, кто почтил нас своим присутствием после всего, — фыркнула Кэролайн Форбс, и её фырканье было полным яда и сарказма, тем самым фирменным звуком, который она издавала, когда чувствовала себя преданной. — Лгунья, стерва и её шлюховатый гардероб, который, видимо, специально создан для того, чтобы соблазнять парней. — На мне твоя рубашка, между прочим, та самая, которую ты мне одолжила месяц назад и так и не попросила вернуть, — заметила Энола, невинно глядя на неё и дёргая за край ткани на своём плече. — И она, да, согласна, слегка шлюховата, но ты её выбирала, а не я, так что претензии, возможно, стоит адресовать своему собственному вкусу. — Чего ты хочешь от меня, предательница? — спросила Кэролайн, в гневе захлопывая свой шкафчик с такой силой, что металлический лязг разнёсся по всему коридору, заставив пару проходящих мимо первокурсников вздрогнуть и ускорить шаг. — Я планировала извиниться перед тобой, честно, я репетировала эту речь всё утро перед зеркалом, — вздохнула Энола, и её вздох был тяжёлым, полным искреннего сожаления. — А потом поняла, что ничто из того, что я скажу, ни одно слово в любом из существующих языков, не сделает это лучше и не сотрёт того, что уже случилось. — Она сделала паузу, собираясь с духом, и протянула букет вперёд, словно подношение разгневанному божеству. — Лилии, твои любимые, я специально заказывала их в том маленьком цветочном магазинчике на Оук-стрит, который ты обожаешь. Плюшевый мишка, самый большой, который у них был. Клубника в шоколаде, ручной работы, с бельгийским шоколадом, я знаю, что ты ненавидишь молочный. Ты меня прощаешь? Пожалуйста, скажи, что прощаешь. — Почему ты это сделала, Энола? — спросила Кэролайн, и её голос был тихим, в нём не было больше того обвинительного жара, который звучал в нём минуту назад, лишь искреннее, неподдельное замешательство и желание понять. — Почему я купила тебе лилии, плюшевого мишку и клубнику в шоколаде? — нахмурилась Энола, и её брови сошлись на переносице в искреннем недоумении, словно она не могла представить, что здесь можно не понять. — Потому что это всё твои любимые вещи, глупая ты блондинка, и я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы помнить о таких деталях даже после того, как я всё испортила. — Почему ты переспала с Деймоном, Энола? Я хочу знать правду, я имею право знать, — поправила Кэролайн, и её глаза слегка смягчились, когда она перевела взгляд на букет лилий, которые действительно были её любимыми цветами, и этот факт, что Энола помнила, не мог оставить её равнодушной, как бы сильно она ни хотела продолжать злиться. — Потому что все вокруг меня были такими счастливыми, такими до тошноты совершенными в своём счастье, что я чувствовала себя просто несчастной, потерянной и абсолютно, катастрофически одинокой, стоящей на месте, пока весь мир движется вперёд без меня, — призналась Энола, и это признание далось ей с огромным трудом, каждое слово выходило из неё, словно осколок стекла из раны. — Мне казалось, что я остаюсь позади, или упускаю что-то важное, какой-то жизненный опыт, который уже есть у всех, кроме меня, и Деймон был рядом, он оказался в нужном месте в нужное время, или, возможно, в неправильном месте в неправильное время, и это просто случилось, и я не могу объяснить это лучше, чем так. — Тебе понравилось? То, что случилось? — спросила Кэролайн, и голос её слегка дрогнул на последнем слове, потому что она не была уверена, что действительно хочет услышать ответ, и часть её боялась, что ответ будет утвердительным, и это сделает всё ещё хуже. — Что? Нет! Конечно же, нет, ты что, с ума сошла? Худший секс в моей жизни, клянусь тебе, — выпалила Энола, и её слова вылетели так быстро и так горячо, что в их искренности невозможно было усомниться, даже если очень постараться. — Самый ужасный, самый неловкий, самый «я-хочу-провалиться-сквозь-землю-прямо-сейчас» секс за всю историю секса, и поверь мне, я не преувеличиваю ни на йоту. Пожалуйста, не ненавидь меня, Кэр, я не вынесу, если ты будешь меня ненавидеть. — Я бы никогда не смогла тебя ненавидеть, Энола, даже если бы попыталась, даже если бы поставила себе такую цель и приложила к этому все возможные усилия, — призналась Кэролайн, и её голос стал мягким, почти нежным, и она протянула руки и взяла букет лилий в свои руки, прижимая его к груди и вдыхая их сладкий, пьянящий аромат с закрытыми глазами, словно этот запах мог исцелить все трещины в их дружбе. — Но ты на испытательном сроке, и это не обсуждается. Ещё один промах, хоть один крошечный проступок, — и ты снова в тюрьме для друзей, в одиночной камере, без права на свидания и передачи. — Договорились, я принимаю твои условия, целиком и полностью, без права на апелляцию, — усмехнулась Энола, и её усмешка была полна облегчения, того самого облегчения, которое приходит, когда ты уже приготовился к худшему, а получил лишь строгое предупреждение. — Привет вам обеим, — поздоровалась Елена, появляясь словно из ниоткуда и кивая им обеим с той тёплой, сестринской улыбкой, которая была её визитной карточкой, и её взгляд остановился на сестре, становясь более серьёзным и сосредоточенным. — Мистер Зальцман хочет нас видеть, обеих, и, судя по его тону, это срочно. — Ладно, уже иду, — кивнула Энола, бросая последний взгляд на Кэролайн, который должен был сказать всё то, что она не успела выразить словами. — Увидимся позже, Кэр, я найду тебя на ланче, и мы поговорим нормально, обещаю. Кэролайн промурлыкала в ответ, и это было тёплое, довольное мурлыканье прощённого человека, и она осталась стоять, глядя, как чудо-близняшки — так их называли в школе те, кто знал их достаточно близко, — исчезают в коридоре, словно две тени, движущиеся в идеальной синхронности. Они повернули направо, миновали ряд старых, покрашенных в унылый бежевый цвет шкафчиков, и прошли в самый конец, туда, где находился кабинет истории, место, которое они обе посещали чаще, чем хотели бы. Дверь уже была приоткрыта, и сквозь щель пробивался тусклый желтоватый свет настольной лампы, когда они добрались до места и, обменявшись короткими, вопросительными взглядами, близняшки вошли внутрь, готовясь услышать что-то, что им определённо не понравится. Они обнаружили своего учителя истории, сидящего за столом, заваленным грудами непроверенных эссе и старых, потрёпанных учебников, с усталым выражением лица, которое говорило о бессонной ночи и, возможно, о чём-то большем, пока он не заметил их и не поднял голову, словно очнувшись от глубокого, тревожного раздумья. Он вскочил на ноги с той поспешностью, которая была совсем не свойственна его обычной спокойной, расслабленной манере, и схватил листок бумаги со своего стола, сжимая его в пальцах так, словно это была не просто бумага, а что-то опасное. — Что вы хотели, мистер Зальцман? Вы выглядите так, будто увидели привидение, — поинтересовалась Елена, и в её голосе прозвучала искренняя обеспокоенность, потому что она привязалась к этому учителю, который стал для неё кем-то большим, чем просто преподавателем. — Я сделал копию реферата, который Джереми написал для меня на прошлой неделе, и я думаю, что это то, о чём вам следует знать немедленно, — сообщил Аларик, и его голос был серьёзным, лишённым его обычных шутливых интонаций, и он протянул листок им через стол. — Думаю, вам, ребята, стоит взглянуть на него прямо сейчас, не откладывая. — «Факт или вымысел», — начала Энола, хватая листок в свою руку раньше, чем Елена успела протянуть свою, и её глаза принялись бегать по строчкам с возрастающей тревогой. — «Правда о вампирах в Мистик Фоллс: современное исследование исторических записей и свидетельств очевидцев». — Джереми это написал? Наш Джереми, который едва может написать своё имя без ошибок? — обеспокоенно спросила Елена, забирая листок из рук сестры в свои руки, чтобы изучить его более внимательно, и её глаза расширялись по мере того, как она вчитывалась в каждое слово, написанное её братом. — Он предельно ясно даёт понять, что не считает это реальным, и весь тон реферата — это тон скептика, который исследует городскую легенду, а не человека, который верит в неё, — сказал Аларик, пытаясь успокоить их, хотя его собственный голос звучал не слишком убедительно. — Я очень надеюсь, что вы правы, мистер Зальцман, от всего сердца надеюсь, — объявила Елена, и её голос дрогнул от напряжения, — потому что я столько сделала, чтобы защитить его от всего этого, столько лжи сказала, столько воспоминаний велела стереть, что если всё это было напрасно, я просто не знаю, что буду делать. — Вплоть до стирания его памяти, между прочим, что, как мы все знаем, было морально неоднозначным решением, принятым за него и без его согласия, — буркнула Энола, и её слова упали в тишину кабинета, словно камень в стоячую воду, разойдясь кругами невысказанного напряжения. — Я думала, мы это уже пережили, обсудили, похоронили и двинулись дальше, — нахмурилась Елена, поворачиваясь к сестре с тем выражением лица, которое всегда появлялось у неё, когда старая рана снова давала о себе знать. — Я никогда это не переживу, Елена, и ты знаешь это, — закатила глаза Энола, и в этом жесте было столько усталости и старой, незаживающей обиды, что даже Аларик, который был посторонним в их семейных дрязгах, почувствовал неловкость. — То, что Деймон сделал с его разумом, то, что мы позволили ему сделать — это не то, что можно просто пережить и забыть, это то, с чем я буду жить до конца своих дней. — Итак, — начал Аларик, осторожно, почти деликатно забирая листок обратно из рук Елены и кладя его на свой стол поверх стопки учебников, словно пытаясь разрядить напряжение, повисшее между сёстрами. — Как вы, ребята, с этим справляетесь? Со всей этой ситуацией в целом, я имею в виду. — Что вы имеете в виду, мистер Зальцман? Справляемся с чем именно? — удивилась Елена, и её удивление было искренним, потому что она не ожидала, что разговор примет такой личный оборот. — Со всей этой ложью и секретами, которые стали неотъемлемой частью вашей повседневной жизни, — уточнил Аларик, и его голос был голосом не учителя, а скорее друга, человека, который искренне переживает за них. — Вам, ребята, приходится лгать всем, кто вам дорог, каждому человеку, который вас любит, и я просто не представляю, как вы выдерживаете это давление. — Им небезопасно знать правду, Аларик, и это не вопрос нашего комфорта, это вопрос их выживания, — покачала головой Елена, и в этом жесте было столько твёрдой, непоколебимой убеждённости, что возразить ей было практически невозможно. — А я начинаю думать, что небезопасно держать их в неведении, и что наша ложь, которую мы им скармливаем под видом защиты, в итоге окажется опаснее, чем правда, от которой мы их оберегаем, — парировала Энола, и её слова повисли в воздухе, заставив обоих собеседников замолчать на долгую, напряжённую секунду. — Но мы делаем это, потому что любим их, и потому что наша любовь требует от нас этой жертвы, — напомнила Елена, и её голос стал мягче, в нём появилась та самая интонация, которая всегда появлялась, когда она говорила о людях, которых любила. — Я думаю, Стефан — хороший парень, и я видел достаточно, чтобы сделать этот вывод, — сказал Аларик, осторожно подбирая слова, потому что он ступал на минное поле и знал это. — Но в конце концов, он всё ещё вампир, и как бы сильно он ни старался быть другим, его природа никуда не делась и не денется. — Я знаю, что это трудно понять со стороны, особенно тому, кто видел только худшее, на что способны вампиры, — защищалась Елена, и в её голосе зазвучала страсть, та самая, которая всегда появлялась, когда она говорила о Стефане. — Но Стефан другой, он не такой, как остальные, он провёл столетие, борясь со своей природой и побеждая её. Он никогда не сделает ничего, чтобы причинить мне боль, никогда, я знаю это так же твёрдо, как знаю своё собственное имя.

***

— Почему он написал доклад о вампирах, Стефан? Почему именно об этом, почему сейчас, когда мы думали, что всё улеглось и похоронено навсегда? — спросила Елена, и в её голосе звучала та особая, вибрирующая тревога, которая появлялась у неё каждый раз, когда речь заходила о благополучии её младшего брата, — тревога, смешанная с чувством вины и страхом перед тем, что все их тщательно выстроенные барьеры из лжи могут рухнуть в любой момент. Энола уютно сидела на твёрдом деревянном полу, скрестив ноги по-турецки и положив перед собой альбом для рисования, раскрытый на чистой странице, которая пока ещё была девственно-белой, если не считать пары рассеянных карандашных штрихов в углу, — она пыталась отвлечься, занять свои руки чем-то, что не требовало бы от неё активного участия в разговоре, пока Елена и Стефан обсуждали насущную проблему по имени Джереми, расхаживая по её комнате туда-сюда, словно два встревоженных зверя в клетке. Она поймала себя на мысли — и эта мысль пришла к ней внезапно, без предупреждения, как это обычно бывает с самыми очевидными вопросами, которые почему-то никто не задаёт вслух, — почему они выбрали обосноваться в её комнате, когда все остальные комнаты на втором этаже в данный момент пустовали, будучи совершенно свободными и доступными для проведения экстренных советов? Не то чтобы она сильно участвовала в их разговорах, и это было сознательным выбором с её стороны, выработанной за годы привычкой, граничащей с искусством самоустранения. Особенно когда они были серьёзными, этими их разговорами, полными драматических пауз и многозначительных взглядов, которыми Елена и Стефан обменивались с частотой, способной вызвать у постороннего наблюдателя лёгкое головокружение. — Думаешь, он начинает вспоминать, Стефан? Думаешь, то, что Деймон стёр, начинает просачиваться обратно, сквозь все эти магические барьеры, которые должны были держать его разум в неведении вечно? — поинтересовалась Елена, и её голос был полон той особой, липкой тревоги, от которой невозможно избавиться простым усилием воли. — Деймон забрал эти воспоминания навсегда, Елена, и я знаю своего брата достаточно хорошо, чтобы быть в этом уверенным, — заверил Стефан, и его голос был твёрдым и успокаивающим, тем самым голосом, которым он всегда пользовался, чтобы снять её тревоги, убаюкать её страхи и заставить её поверить в то, что всё будет хорошо. — Тебе не нужно об этом волноваться, не нужно добавлять это в свой и без того длинный список вещей, которые не дают тебе спать по ночам. Вот что я тебе скажу: почему бы тебе просто не спросить его, напрямую, без всех этих обходных манёвров и сложных схем, которые вы, Гилберты, так любите? — Я… я не могу, Стефан, ты не понимаешь, это не так просто, как ты думаешь, — покачала головой Елена, и в этом жесте было столько беспомощности, что даже Энола, поглощённая своими карандашными штрихами, подняла голову и бросила на сестру короткий, сочувственный взгляд. — Почему нет? — нахмурился Стефан, и его брови сошлись на переносице в искреннем, неподдельном недоумении человека, который привык решать проблемы лобовой атакой, а не обходными манёврами. — В смысле, если он ничего не знает, если воспоминания действительно стёрты без следа, то это просто невинный вопрос, простое проявление интереса к его школьным успехам, что, между прочим, является совершенно нормальным поведением для старшей сестры. — Я даже не знаю, как с ним теперь разговаривать, Стефан, о чём бы то ни было, не только о вампирах и не только о школьных докладах, — призналась Елена, и её голос сорвался на полуслове, выдавая ту глубокую, застарелую боль, которую она так старательно прятала от всех, включая саму себя. — В смысле, раньше мы были гораздо более открыты друг с другом, он мог прийти ко мне с любой проблемой, а я могла прийти к нему, и это было так естественно, как дышать, но теперь, когда секреты всё накапливаются, наслаиваются друг на друга, как геологические породы… Мы ему даже ещё не сказали, что мы удочерённые, Стефан, даже этого, даже эту базовую, фундаментальную правду о том, кто мы такие и откуда взялись. — Может, пора, — заявила Энола, отрываясь наконец от своего рисунка и поднимая голову с тем выражением спокойной, непоколебимой уверенности, которое всегда появлялось у неё, когда она принимала решение, долго вызревавшее где-то в глубине её сознания. — Что? — моргнула Елена, и её лицо выражало такую степень изумления, словно сестра только что предложила ей добровольно прыгнуть в клетку с голодным тигром. — Мы не были с ним до конца открыты, Елена, никогда не были, и ты знаешь это не хуже меня, — сказала Энола, и её голос был мягким, но в этой мягкости чувствовалась стальная сердцевина непреклонности. — Может, пора начать, хотя бы с малого, хотя бы с этой одной правды, которая, в конце концов, не убьёт его и не подвергнет его жизнь опасности. Я не говорю, что нужно рассказывать ему всё, вывалить на него всю сверхъестественную картину мира разом, как ведро ледяной воды на голову, но мы должны хотя бы с чего-то начать, сделать первый шаг в сторону честности. — А заодно, — начал Стефан, подхватывая мысль Энолы и развивая её с той практической сметкой, которая была его отличительной чертой, — вы можете выяснить, что ему известно на самом деле, что скрывается за этим его внезапным интересом к вампирской тематике, чтобы мы все были к этому готовы и чтобы это не застало нас врасплох в самый неподходящий момент, как это обычно и бывает. — Похоже на план, вполне рабочий и разумный, — согласно кивнула Энола, возвращаясь к своему рисунку с чувством лёгкого удовлетворения от того, что её предложение было услышано и принято к рассмотрению. — Ужасный план, абсолютно ужасный, катастрофический план, который может разрушить всё, что мы так старательно выстраивали, — фыркнула Елена, и в её фырканье было столько страха и неуверенности, что на мгновение она стала похожа не на решительную героиню, а на испуганную девочку, которой она, в сущности, всё ещё и была. — Как вообще начать такой разговор, Нола? Ты хоть представляешь, с каких слов можно подойти к человеку и сказать: «Привет, Джереми, как дела в школе? Кстати, мы тут с сестрой узнали, что мы удочерённые, и наши настоящие родители — совсем не те люди, которых мы считали мамой и папой всё это время»? Как ты себе это представляешь? — С правды, Елена, просто начни с правды, без всех этих предисловий и реверансов, которые только запутывают и затягивают неизбежное, — подсказала Энола, и её голос был тихим, но убедительным, тем голосом, который проникал под кожу и заставлял прислушаться даже тогда, когда ты отчаянно не хотел этого делать. — Подумай сама: из всего, что мы от него скрываем, из всего этого колоссального, чудовищного объёма лжи, в котором мы погрязли по уши, это наименее опасное для жизни, это просто семейная тайна, а не сверхъестественный заговор, способный стоить ему рассудка или жизни. Это правда, которая может ранить его чувства, да, безусловно, но она не привлечёт к нашему порогу вампиров, жаждущих мести, и не заставит его сомневаться в собственном рассудке.

***

— Просто не верится, что мама с папой так и не сказали вам, что вы удочерённые, — напряжённо произнёс Джереми, и его голос звучал так, словно он всё ещё пытался переварить эту информацию, прокручивая её в голове снова и снова, как заезженную пластинку, которая продолжает играть одну и ту же строчку, и его руки, лежавшие на коленях, были сжаты в кулаки, а костяшки пальцев побелели от напряжения, которое он пытался скрыть за маской спокойствия. Энола и Елена наконец решились — после долгих споров, после бессонной ночи, наполненной метаниями и составлением воображаемых сценариев того, как этот разговор может пойти катастрофически плохо, — признаться Джереми в той правде, которую они так долго скрывали, и теперь они сидели в гостиной на диване, словно три маленькие лодочки, наконец-то причалившие к одному берегу после долгого шторма. Всё оказалось гораздо менее напряжённым, чем они думали, — никто не кричал, никто не бил посуду, никто не выбегал из комнаты в слезах, и это было почти разочаровывающе для того драматического сценария, который они успели нарисовать в своём воображении. Но это было приятно, невероятно приятно, словно глоток холодной воды после долгой жажды. Словно груз был снят с их плеч — тот самый невидимый, но ощутимый физически груз, который давил на них годами, заставляя сутулиться под его тяжестью, — и теперь они могли дышать немного свободнее, немного глубже. Оставалось ещё много чего, о чём они не сказали, целый океан непроизнесённых слов и нераскрытых тайн, включая тот незначительный факт, что в их городе обитают кровососущие монстры, один из которых был бойфрендом Елены, а другой — занозой в заднице Энолы, но это было началом, первым камнем в фундаменте новой честности. Может, однажды, когда они будут готовы — по-настоящему готовы, а не просто «мы-думаем-что-готовы-но-на-самом-деле-нет», — они расскажут ему о том, что таится в тенях, о том, что прячется за фасадом этого тихого, сонного городка. А пока они позволят ему наслаждаться этим, этим коротким, драгоценным моментом неведения, когда самой страшной тайной в его жизни было то, что его сёстры оказались удочерёнными. — Я уверена, они бы в конце концов это сделали, рано или поздно, когда нашли бы правильные слова и правильный момент, который никогда не казался им достаточно правильным, — пожала плечами Елена, и в этом жесте было столько мудрой, немного печальной снисходительности к человеческим слабостям их родителей, что это почти разбило сердце. — Им просто не представилось шанса, жизнь имеет свойство обрываться в самый неподходящий момент, не оставляя времени на то, чтобы расставить все точки над «i» и сказать все слова, которые мы откладываем на потом, — закончила Энола, и её голос был тихим, но твёрдым, лишённым той горечи, которая могла бы там быть, если бы она не проделала огромную внутреннюю работу по прощению своих родителей за эту их невысказанную тайну. — Почему вы, ребята, вообще волновались о том, что я подумаю? — в замешательстве нахмурился Джереми, и его лицо выражало такое искреннее недоумение, словно сама идея того, что его мнение могло кого-то волновать, была для него чужда. — Я имею в виду, вы мои сёстры, и это не изменилось бы, даже если бы вы мне сказали, что вы с Марса. — Потому что… — Елена замялась, пытаясь подобрать правильные слова, и это было похоже на то, как человек пытается нащупать выключатель в тёмной комнате, зная, что он где-то здесь, но не в силах его найти. — Не знаю, это сложно объяснить, но я попробую. Это странно, Джер, очень странно. Прожить всю жизнь, думая, что ты связан с кем-то кровью, что у вас одна ДНК на двоих, одни и те же гены, одно и то же наследие, а потом внезапно узнать, что всё это было неправдой. — Тебя напрягает, что мы не связаны кровью? Это то, что тебя беспокоит? — нахмурился Джереми, и его голос был осторожным, словно он ступал по минному полю. — Нет, Джер, конечно же, нет, как ты вообще мог такое подумать? Ты наш брат, — сказала Елена, и её голос был полон такой страстной убеждённости, что отрицать это было бы преступлением против истины. — Это всё, что имеет значение, и это всегда было единственным, что имело значение, даже когда мы этого не знали. — Семья, дорогой мой братец, определяется не фамилиями в паспорте или кровью, текущей в венах, — сказала Энола, и её голос приобрёл ту лекторскую интонацию, которая всегда появлялась у неё, когда она собиралась выдать что-то глубокомысленное, — она определяется верностью, когда весь мир отворачивается от тебя, и любовью, когда ты меньше всего её заслуживаешь. Это значит быть рядом, когда они нуждаются в тебе больше всего, в три часа ночи, когда у них закончилось мороженое и началась экзистенциальная истерика. Это значит прикрывать друг другу спину, даже когда вы только что поссорились из-за того, кто съел последний кусок пиццы. Это значит выбирать любить друг друга даже в те дни, когда вам трудно друг друга выносить, когда хочется придушить подушкой за то, что они дышат слишком громко. Это значит никогда не срываться друг на друге, даже если один из вас решит переспать с вампиром, который старше вашего прадедушки. — Она сделала драматическую паузу и добавила, сверкнув глазами: — Я люблю вас, ребята, несмотря ни на что. До луны и обратно. И даже дальше, если потребуется, потому что я планирую жить вечно, а вечность — это долгий срок. — Мы тоже тебя любим, Нола, даже когда ты несёшь полную чушь, которая почему-то всё равно звучит как цитата из какой-то мудрой книги, — мягко улыбнулся Джереми, и его улыбка была самой настоящей, той самой редкой улыбкой, которую он приберегал только для моментов, когда чувствовал себя по-настоящему в безопасности. Трое братьев и сестёр заключили друг друга в тёплые объятия, которые сказали всё то, что они не могли сказать в тот момент, потому что некоторые вещи просто невозможно облечь в слова, как бы ты ни старался, — они существуют только на языке прикосновений, на языке рук, обнимающих плечи, и голов, склонённых друг к другу. Они были семьёй. Они всегда будут семьёй, и это было неоспоримо, как закон всемирного тяготения. Им не нужен был дурацкий ДНК-тест, чтобы сказать им это, — им достаточно было посмотреть друг на друга и увидеть отражение своей собственной души в глазах другого человека. — Итак, — прочистила горло Елена, когда они наконец вышли из объятий, и её голос стал нарочито бодрым, тем самым голосом, которым она всегда пыталась сменить тему, когда эмоции становились слишком интенсивными для её комфорта. — Мистер Зальцман сказал, что у тебя теперь все отлично с историей, что ты делаешь потрясающие успехи. Кто бы мог подумать, что наш маленький Джереми станет историческим гением? — Э-э, да, да, он мне правда очень помогает, реально, я никогда не думал, что история может быть интересной, пока он не начал её преподавать, — возбуждённо закивал Джереми, и его лицо осветилось тем энтузиазмом, который был таким редким гостем на его лице в последнее время. — Он дал мне дополнительные задания и всё такое, сказал, что у меня есть потенциал, представляешь? У меня! Потенциал! — Ему понравился твой доклад о вампирах, кстати, — объявила Энола невинным тоном, который, впрочем, не смог скрыть лукавого блеска в её глазах, и она бросила на Елену многозначительный взгляд, говоривший: «Смотри, как легко и непринуждённо я ввожу эту тему в разговор, учись, пока я жива». — Он подумал, что у меня остроумный подход, представляете? Я написал его с иронией, как будто я скептик, исследующий городскую легенду, и ему это реально зашло, — улыбнулся Джереми, и его улыбка стала шире от гордости за свою работу. — Что привлекло тебя к этой теме? — поинтересовалась Елена, и её голос звучал слишком небрежно, чтобы быть по-настоящему небрежным, как у человека, который пытается казаться расслабленным, но на самом деле напряжён до предела. — Я имею в виду, вампиры — это довольно специфическая тема для школьного доклада. — Не знаю, честно. Скука, наверное, самая обычная, неприкрытая скука, — пожал плечами Джереми, и этот жест был настолько искренним и бесхитростным, что обе его сестры одновременно выдохнули с облегчением. — Или, может, я такой же чокнутый, как и длинная вереница сумасшедших Гилбертов, тянущаяся от самого основания этого проклятого города. Может, это у нас семейное, передаётся по наследству вместе с формой носа и цветом глаз. Безумие — это наша фамильная черта. — Гилберты не сумасшедшие, Джереми, и я не позволю тебе так говорить о нашей семье, — закатила глаза Елена, и в её голосе прозвучала та фирменная интонация старшей сестры, которая привыкла защищать семейную честь даже тогда, когда это было совершенно бесполезно. — Тебе легко говорить, Елена, — игриво усмехнулся Джереми, и в его усмешке было столько озорства, что он стал похож на того беззаботного мальчишку, которым был до всей этой череды смертей и трагедий. — Ты же не одна из них, ты у нас теперь приёмная, так что всё наше потомственное безумие Гилбертов тебя не касается, ты чиста перед законом генетики. Энола, которая сидела с краю и до этого момента лишь наблюдала за этой перепалкой с выражением глубочайшего веселья на лице, внезапно издала смешок, который быстро перерос в полноценный смех, потому что ирония ситуации была слишком прекрасна, чтобы её игнорировать. Она посмотрела на Джереми, потом на Елену, чьё лицо приняло то самое надутое выражение, которое всегда появлялось у неё, когда шутка заходила слишком далеко, потом снова на Джереми, и её глаза заискрились тем опасным огоньком, который всегда предвещал какую-нибудь колкость. — Знаешь, Джер, я тут посчитала на пальцах, и, боюсь, у меня для тебя плохие новости, — заявила Энола, и её голос был полон того наигранного сочувствия, с которым врачи сообщают пациентам о неизлечимом диагнозе. — Я тоже не Гилберт, если ты вдруг забыл, у нас с Еленой одна кровь на двоих, помнишь? Мы пришли в этот дом в одной комплекте, два по цене одного. Так что всё это ваше прославленное гилбертовское безумие, вся эта вековая история сумасшествия — она благополучно обходит нас обеих стороной и концентрируется исключительно в тебе, мой дорогой братец. Ты — единственный и неповторимый носитель гена «чокнутый Гилберт» во всей этой комнате. Поздравляю, ты унаследовал его в полном объёме! Джереми замер на секунду, переваривая её слова, а потом его лицо расплылось в такой широкой, искренней улыбке, какой Энола не видела у него со времён смерти родителей. Он откинул голову назад и расхохотался — громко, заливисто, тем самым смехом, который идёт откуда-то из самой глубины живота и не поддаётся никакому контролю. Энола присоединилась к нему, и вскоре они оба хохотали, как два сумасшедших, хватаясь за животы и вытирая выступившие от смеха слёзы, а их смех эхом разносился по всей гостиной, заполняя её тем живым, тёплым звуком, которого эти стены не слышали уже очень, очень давно. — Ну спасибо, Нола, спасибо тебе огромное за эту бесценную информацию, — выдавил Джереми сквозь смех, пытаясь отдышаться. — Значит, я один тут сумасшедший, а вы обе — просто невинные жертвы обстоятельств, да? — Именно так, мой дорогой, единственный и неповторимый носитель безумного гена Гилбертов, — подтвердила Энола, поднимая ладонь для того самого победного жеста, который они с Джереми выработали ещё в детстве, когда вместе придумывали какие-нибудь шалости. Джереми, всё ещё посмеиваясь, звонко хлопнул своей ладонью по её ладони, и звук этого хлопка был похож на звук заключения нового, нерушимого договора между ними — договора о том, что они будут смеяться вместе, несмотря ни на что, даже когда мир вокруг них рушился и перестраивался заново. Елена же сидела на своём месте с таким выражением лица, будто она только что проглотила целый лимон, и её надутые губы и скрещённые на груди руки были достойны занесения в учебники по искусству драматического недовольства. Она переводила взгляд с Энолы на Джереми и обратно, и в её глазах читалась та особая, многолетняя обречённость человека, который давно смирился с тем, что ему досталась сестра-близняшка, способная превратить любой серьёзный момент в комедийное шоу, и брат, который охотно ей в этом подыгрывает. — Вы двое невыносимы, просто абсолютно невыносимы, — проворчала Елена, но уголки её губ предательски подрагивали в попытке сдержать улыбку, потому что видеть своего брата смеющимся так искренне после всего, что он пережил, было тем лекарством, которого она не могла найти ни в одной аптеке мира. — Мне досталась сестра-близняшка, которая использует любую возможность, чтобы превратить серьёзный семейный разговор в стендап-шоу, и брат, который с радостью становится её соведущим. За что мне это, спрашивается? За какие грехи в прошлой жизни? — За то, что ты нас любишь, Елена, — усмехнулась Энола, подмигивая Джереми. — За то, что ты нас любишь, несмотря на наше коллективное безумие, которое, как мы только что научно доказали, сконцентрировано исключительно в Джереми, а я просто скромный наблюдатель и летописец этого безумия.

***

Энола и Елена вошли в величественный, сияющий сотнями крошечных лампочек особняк Локвудов бок о бок, их плечи почти соприкасались, и это прикосновение было якорем, удерживающим их обеих на плаву в море светских условностей и фальшивых улыбок, которыми была пропитана атмосфера этого места. Вечеринка была в полном разгаре — тот самый вид мероприятия, где шампанское лилось рекой, а сплетни распространялись быстрее, чем вирус, и где каждый гость тщательно следил за каждым своим словом, потому что одно неосторожное замечание могло стать темой для обсуждения на ближайшие несколько недель. Мужчины расхаживали в костюмах и галстуках, сшитых на заказ и стоивших, вероятно, больше, чем месячная зарплата среднестатистического жителя Мистик Фоллс, с прекрасными женщинами под руку, чьи платья, сверкающие драгоценностями и шёлком, были выбраны специально для того, чтобы вызвать зависть у соперниц, в то время как официанты скользили между ними с подносами шампанского, словно призраки, чья задача — возникать из ниоткуда с бокалом именно в тот момент, когда гость начинал испытывать жажду. Очередная вечеринка Основателей — одно из тех мероприятий, которые проводились с регулярностью, достойной смены времён года, и служили напоминанием о том, что в этом городе традиции ценились выше, чем здравый смысл. С конкурсом «Мисс Мистик Фоллс» не за горами — этим ежегодным ритуалом, превращавшим юных девушек в разряженных кукол на потеху публике, — это был их способ держать всех в тонусе, чтобы никто не забывал, что статус и репутация в этом городе были валютой более ценной, чем доллары. Но в последнее время в тонусе их держал совсем не конкурс и не светские интриги, а Стефан Сальваторе собственной персоной, который сейчас сидел у бара с бутылкой алкоголя перед ним — бутылкой, которая, судя по его раскрепощённой позе, уже успела опустеть как минимум наполовину, — и махал им рукой с тем энтузиазмом, который был совершенно несвойственен его обычной сдержанной манере поведения. — Девочки, вы пришли, и это замечательно, потому что эта вечеринка была просто невыносимо скучной до вашего появления, — улыбнулась Елена, подходя к нему ближе и невольно перенимая его игривое настроение. — Привет, любовь моя. Как вы, дамы, прекрасны сегодня? — усмехнулся Стефан, наклоняясь, чтобы подарить своей девушке сладкий поцелуй, который длился чуть дольше, чем того требовали приличия, но в его нынешнем состоянии ему, похоже, было на это абсолютно наплевать. — Ты пьян, Стефан Сальваторе? — с лёгким, едва заметным удивлением спросила Энола, приподнимая бровь и оглядывая его с тем особым выражением лица, которое обычно приберегала для наблюдения за редкими природными явлениями вроде солнечного затмения. — Знаю, знаю, это немного странно, видеть меня в таком состоянии, я сам от себя этого не ожидал, но это мне очень помогает, правда, — коротко объяснил Стефан, и его речь была чуть более быстрой и чуть менее выверенной, чем обычно, словно кто-то нажал на кнопку перемотки вперёд. — Алкоголь — он снимает остроту, притупляет эти чёртовы голоса в голове, которые постоянно твердят мне о том, чего я не должен хотеть, и, честно говоря, это самое спокойное состояние, в котором я находился за последние несколько недель. — Ты абсолютно тот самый пьяный школьник на вечеринке, тайком потягивающий выпивку, пока учителя не видят, — заметила Елена, и лёгкая усмешка тронула её губы, смягчая суровость этого наблюдения теплотой, которую она испытывала к нему даже в этом его несовершенном, человеческом состоянии. — Абсолютно, ты попала в самую точку, я именно он и есть, — согласился Стефан, покачиваясь взад-вперёд с той слегка неустойчивой грацией, которая свойственна людям, выпившим ровно столько, чтобы потерять координацию, но не столько, чтобы упасть. — Насколько мы должны быть обеспокоены, по шкале от одного до десяти, где десять — это «Стефан сорвался и устроил резню»? — задумалась Энола, и тревога, которую она пыталась замаскировать под свой обычный сарказм, была очевидна на её лице для любого, кто знал её достаточно хорошо. — О, нет, нет, нет. Вам совершенно не нужно беспокоиться, это просто временная мера, — пообещал Стефан, и его голос стал серьёзнее, словно он пытался пробиться сквозь алкогольный туман, чтобы донести до них эту важную мысль. — Это лишь до тех пор, пока тяга не пройдёт, пока моё тело не привыкнет к этой новой диете, которую я себе назначил. — Он повернулся к своей девушке с обнадёживающей усмешкой, которая должна была её успокоить, но по иронии судьбы произвела прямо противоположный эффект. — Думаю, нам стоит наслаждаться, пока это длится, использовать этот редкий момент, когда я могу быть беззаботным и весёлым. Не хочешь потанцевать со мной, Елена? Прямо сейчас, на глазах у всех этих напыщенных снобов? — Ты ненавидишь танцевать, Стефан, это общеизвестный факт, такой же неоспоримый, как то, что солнце встаёт на востоке, — напомнила Елена, и в её голосе прозвучало искреннее изумление. — Обычно мне приходится тебя умолять, упрашивать, приводить сложные аргументы и даже прибегать к эмоциональному шантажу, чтобы заставить тебя выйти на танцпол хотя бы на один медленный танец. — Тебе приходится умолять трезвого меня, а трезвый я — это зануда, помешанный на самоконтроле и боящийся сделать лишнее движение, — поправил Стефан с той снисходительной усмешкой, с какой люди говорят о своих недостатках, которые они временно отключили. — Пьяный я — никаких упрашиваний, пьяный я готов танцевать всю ночь напролёт, и никто меня не остановит. — Вообще-то никто не танцует, посмотри вокруг, танцпол пуст, как пустыня Сахара, — сказала Елена, обводя рукой помещение, где гости действительно предпочитали общаться и сплетничать, а не демонстрировать свои танцевальные навыки. — Это потому, что им нужно что-то получше, подо что танцевать, что-то, что заставит их сердца биться быстрее, а их ноги — двигаться в ритме, — промурлыкал Стефан, хватая руку своей девушки и ведя её к диджею с той неумолимой целеустремлённостью, которая была свойственна ему даже в пьяном состоянии. — Пойдём, я собираюсь совершить музыкальную революцию на этой скучной вечеринке. — Ага, это не сработает, можешь даже не пытаться, — высказала свои мысли Келли Донован, которая материализовалась у них за спиной с бокалом вина в руке и выражением скептицизма на лице. — Я уже пыталась подкупить парня двадцаткой и свиданием, причём одновременно, и он всё равно отказался. Он сказал, что Кэрол Локвуд полностью контролирует выбор музыки и что она скорее отрежет ему руки, чем позволит поставить что-то, чего нет в её утверждённом плейлисте. — Ты бы удивилась, Келли, ты бы действительно, искренне удивилась, чего Стефан может достичь, когда приложит к этому голову в буквальном смысле этого слова, — промурлыкала Энола, наблюдая из бара, как Стефан склонился к диджею, что-то прошептал ему на ухо с той особой, гипнотической интонацией, которая была доступна только вампирам, а затем вывел Елену на танцпол, в то время как первые аккорды «1901» группы Phoenix заполнили помещение, заставляя гостей недоумённо переглядываться. — Слава богу, наконец-то что-то, подо что можно двигаться! — возликовала Келли и, вихляясь, выплыла на танцпол, присоединяясь к зарождающейся толпе танцующих, которые, освободившись от оков скучной классической музыки, наконец-то начали веселиться по-настоящему. — Я что, попал в альтернативную вселенную, где Стефан весёлый, общительный и не страдает от вечного чувства вины за то, что он существует? — задумался Деймон, пробираясь к бару сквозь толпу с той ленивой, кошачьей грацией, которая всегда выдавала в нём хищника, и останавливаясь рядом с Энолой, которая сидела на барном стуле и потягивала какой-то коктейль. — Он в порядке, Деймон? — обеспокоенно спросила Энола, и её вопрос был адресован именно ему, потому что, несмотря на всю их вражду и все колкости, которыми они обменивались, она знала, что Деймон знает своего брата лучше, чем кто-либо другой в этом мире. — Не-а, совсем не в порядке, но ты, наверное, и сама это уже поняла. Но будет, так или иначе, он всегда каким-то чудом выбирается из этих своих ям, — честно ответил Деймон, и его голос прозвучал серьёзно, без обычной насмешки, что встревожило Энолу даже больше, чем сами его слова. — Хочешь потанцевать, куколка? — Его голос мгновенно сменил тон на игривый, и он повернулся к ней всем корпусом, глядя на неё с той особой, обезоруживающей улыбкой, которая, казалось, занимала всё его лицо, и расправляя руки в приглашающем жесте, который должен был выглядеть шутливым, но на самом деле был полон какой-то щенячьей надежды на то, что она, возможно, скажет «да». — Привет, кстати. Рад тебя видеть. Ты прекрасно выглядишь… — С тобой? Ты серьёзно спрашиваешь меня об этом? — саркастично спросила Энола, драматично прикладывая руку к груди и изображая глубокую задумчивость, словно она действительно обдумывала его предложение. — Я бы скорее содрала с себя кожу заживо, а потом станцевала на собственных похоронах, но спасибо за предложение, Деймон, это очень… польстило моему самолюбию. — Ты не говорила этого, когда спала со мной, — поддел Деймон, и его голос был полон того самодовольства, которое всегда появлялось у него, когда он упоминал этот факт, и его глаза блеснули опасным, дразнящим огоньком. — Ого, — весело усмехнулась Энола, ничуть не смутившись, а наоборот, выпрямившись на своём стуле и глядя на него с тем превосходством, которое было её главным оружием в их словесных дуэлях. — Я и впрямь тебя загипнотизировала, да? Одна ночь со мной — и ты уже не можешь думать ни о чём другом. Это почти трагично, если вдуматься. — Что, прости? — недоверчиво фыркнул Деймон, и его брови поползли вверх, потому что такого поворота он явно не ожидал, и это застало его врасплох. — Мы переспали один раз, Деймон, — сказала Энола, и её голос был тихим, но убийственно точным, словно скальпель хирурга. — Один-единственный раз, и вот ты уже стоишь здесь, смотришь на меня глазами потерянного щенка и приглашаешь на танец. Ты одержим. Признай это, это первый шаг к выздоровлению. — Я не одержим, и твои попытки приписать мне какие-то там чувства просто смехотворны, — возразил Деймон, но его возражение прозвучало как-то неубедительно, словно он и сам не до конца верил в то, что говорил. — Единственная причина, по которой ты со мной переспал, Деймон, и давай будем честны друг с другом хотя бы раз в жизни, — это то, что я — точная копия женщины, в которую ты на самом деле влюблён, — заявила Энола, и её слова были безжалостны в своей точности, попадая прямо в ту болевую точку, которую Деймон так старательно прятал от всего мира. — Я — лицо, которое ты хотел видеть рядом с собой, и ничего больше. А единственная причина, по которой я переспала с тобой, — это то, что я осознала, что девушка, которую я люблю, никогда не полюбит меня так, как мне того хочется, и мне нужно было хоть на секунду почувствовать себя желанной. — Я пойду дальше, когда ты пойдёшь дальше, куколка, — заявил Деймон, и в его голосе прозвучала та странная смесь упрямства и уязвимости, которая делала его, несмотря на всё его чудовищное прошлое, почти человечным. — Таков наш договор, и я не собираюсь его нарушать первым. — Думаю, мы оба знаем, что всё не так просто, как нам хотелось бы, и что фраза «пойти дальше» — это просто слова, которые мы говорим себе, чтобы спокойно спать по ночам, — сказала Энола, и её голос смягчился, утратив свою прежнюю колкость. — Нет, не так, ты права, — согласился Деймон, и его лицо смягчилось, утратив на мгновение свою вечную маску циничного насмешника, и он с явной неохотой, словно делал это против своей воли, заставляя себя переступить через собственную гордость, выставил руку вперёд, предлагая ей рукопожатие. — Друзья? Настоящие друзья, без всех этих подколов и скрытых мотивов? Я серьёзно, Энола. Мир? — Только если ты перестанешь пытаться со мной переспать, Деймон, — предложила Энола, и её глаза сверкнули тем озорным огоньком, который был её фирменным знаком, тем самым огоньком, который всегда появлялся у неё, когда она чувствовала, что выигрывает в их вечной игре. Она скрестила руки на груди, выжидательно глядя на него. — Только на этих условиях, и ни на каких других. Ты держишь свои руки при себе, свои взгляды при себе, и всё своё обаяние — тоже при себе. Это моё единственное требование. Деймон медленно, очень медленно, словно хищник, который никуда не торопится, потому что знает, что добыча от него не уйдёт, приблизился к ней, сокращая расстояние между ними до какого-то совершенно неприличного минимума, и остановился лишь тогда, когда она почувствовала тепло его дыхания на своей щеке. Он склонил голову чуть набок, и его взгляд — этот тяжёлый, обволакивающий взгляд голубых глаз, который, казалось, видел её насквозь, — прошёлся по её лицу с той особой, собственнической нежностью, которая была свойственна только ему. Его губы изогнулись в ленивой, дразнящей усмешке, которая говорила больше, чем тысяча слов. — Я не могу тебе этого обещать, куколка, — промурлыкал он, и его голос был низким, бархатным, полным того самого опасного обаяния, перед которым невозможно было устоять. — Как говорится, я уже попробовал однажды, и мне, знаешь ли, очень, очень понравилось. — Он сделал крошечную паузу, наслаждаясь эффектом своих слов, и его усмешка стала шире, нахальнее. — Так что нет, ничего не могу тебе обещать. Вообще ничего. Я хочу повторения. И, судя по тому, как ты краснеешь прямо сейчас, ты тоже не против. Энола драматично закатила глаза к потолку, возводя руки в жесте полнейшей, вселенской безнадёжности, словно она обращалась к небесам с немой мольбой дать ей сил пережить этот разговор. Она поняла — с кристальной, удручающей ясностью, — что разговаривать с Деймоном Сальваторе о чём-либо серьёзном было абсолютно, катастрофически бесполезно, потому что он умудрялся превратить в искусство соблазнения даже простой разговор о границах личного пространства. — Ты невозможен, Деймон, абсолютно невозможен, — вздохнула она, но в её вздохе, помимо очевидного раздражения, промелькнуло что-то ещё — что-то похожее на невольную, тщательно скрываемую нежность. — Я пытаюсь установить здесь цивилизованные правила нашей дружбы, а ты всё переводишь в горизонтальную плоскость. — А кто сказал, что я хочу быть с тобой просто друзьями, Энола? — парировал он, и его голос прозвучал на удивление искренне, без обычной насмешки. — Я согласился на дружбу, потому что это единственный способ быть рядом с тобой. Но я не обещал, что перестану надеяться на большее. — Мечтать не вредно, Деймон, — усмехнулась Энола, легонько хлопая его по плечу, и этот жест был полон той странной смеси отторжения и привязанности, которая определяла все их отношения. — Мечтай дальше. Может быть, через пару столетий я передумаю. — Ну вот, уже какой-то прогресс, — ухмыльнулся Деймон, и его улыбка стала той самой, обезоруживающей и мальчишеской, которая всегда появлялась у него, когда он чувствовал, что одержал маленькую победу. — Пара столетий — это не так уж и долго для меня. Я подожду. — Привет вам обоим, — поздоровалась Елена, пробираясь к паре у бара, и её щёки раскраснелись от танца, а дыхание было чуть более частым, чем обычно. — Ты заметил, чем твой брат занимался последние полчаса, кроме того, что устроил танцевальную революцию? — Не-а, я был занят совсем другим, — сказал Деймон, не отрывая взгляда от Энолы с той непринуждённой, собственнической улыбкой, которая говорила сама за себя. — Я был занят твоим братом, точнее, попытками твоего брата докопаться до истины. — Что? Мой брат? Джереми? — нахмурилась Энола, мгновенно разворачиваясь к нему всем корпусом и одаривая его своим безраздельным, стопроцентным вниманием, которое не предвещало ничего хорошего. — Джереми задаёт вопросы о смерти Викки Донован, неудобные вопросы, на которые у нас нет хороших ответов, — объяснил Деймон, и его голос стал серьёзным, игривость исчезла без следа. — Он копает, Энола. И он не остановится, пока не докопается. — Почему ты ничего не сказал нам об этом раньше, Деймон? — нахмурилась Энола, и её голос был полон того холодного, сдержанного гнева, который был гораздо страшнее открытой ярости. — Я только что сказал, прямо сейчас, в эту самую секунду, — пожал плечами Деймон, и его жест был полон той раздражающей небрежности, с которой он относился ко всему, что не касалось его лично. — Это неважно, — быстро вмешалась Елена, вставая между ними, словно рефери на ринге, и пытаясь разрядить напряжение, которое начало накаляться с опасной скоростью. — Он знает, что смерть Викки была признана передозировкой. Это официальная версия, и она всех устраивает. Ему не к чему придраться. — О, но, шериф, кто-то её похоронил, — насмешливо протянул Деймон, растягивая слова с той особой, театральной интонацией, которая выводила Энолу из себя. — Кто бы мог это сделать, а? Такая загадка. Такая неразрешимая тайна. — И он дико замахал рукой в воздухе, словно ученик, который знает правильный ответ и отчаянно хочет, чтобы его спросили. — Я знаю. Знаю. Я. Это я её похоронил, и, видимо, сделал это недостаточно хорошо. — Недостаточно хорошо — это мягко сказано, если её тело было найдено, Деймон, — заметила Энола, и её голос был полон того ядовитого сарказма, на который она была мастерицей. — Ну, я мог бы внушить, решить эту проблему быстро и эффективно, как я обычно решаю все проблемы, но на нём вербена, и это немного усложняет задачу, — сказал Деймон, и в его голосе прозвучало искреннее раздражение, словно он был мастером, которому связали руки за спиной. — Ты не будешь ему ничего внушать, Деймон, — твёрдо произнесла Энола, и каждое её слово было словно удар молотка, забивающего гвоздь в крышку гроба этой идеи. — Я не позволю тебе снова лезть в его голову, я не позволю тебе снова стирать куски его жизни, как будто они ничего не значат. — Если он продолжит задавать вопросы, Энола, и рано или поздно он задаст правильный вопрос не тому человеку… — предупредил Деймон, и его голос был голосом человека, который видел достаточно катастроф, чтобы знать, как они начинаются. — Деймон, нет, даже не думай об этом, — покачала головой Елена, присоединяясь к сестре и вставая с ней плечом к плечу. — Нола права. Ты не будешь ему ничего внушать. Я не собираюсь делать это с ним снова, не после того, через что он прошёл. Мы справимся с этим сами. — Ладно, как скажете, — кивнул Деймон, поднимая руки в жесте капитуляции. — Но не говорите потом, что я вас не предупреждал. Не говорите, что Деймон Сальваторе не пытался вам помочь.

***

Энола, споткнувшись о порог, который, казалось, специально вырос на её пути, чтобы окончательно испортить и без того паршивый вечер, ввалилась через входную дверь, и её каблуки простучали по деревянному полу прихожей неровную, сбивчивую дробь, а Елена с Дженной следовали за ней по пятам, такие же уставшие, вымотанные и морально опустошённые, словно три солдата, вернувшиеся с поля боя, где победа так и не была одержана. Ночь выдалась та ещё — из тех ночей, которые начинаются с многообещающего шампанского и красивых нарядов, а заканчиваются драмой, скандалом и всеобщим хаосом, и всё это под аккомпанемент фальшивых улыбок и светской музыки. Судя по всему — и эта информация была собрана по крупицам из обрывков разговоров, которые они подслушали, пока пробирались к выходу, — Мэтт застукал Тайлера и собственную мать, Келли Донован, целующимися за кустами в саду Локвудов, и это было не просто «целующимися», а целующимися так, словно они пытались съесть друг друга заживо, что, учитывая разницу в возрасте и тот факт, что Мэтт был лучшим другом Тайлера, превращало ситуацию из просто неловкой в катастрофически-скандальную. Была драка — настоящая, с разбитыми носами, с кровью на дорогом костюме Мэтта, с криками, которые перекрывали музыку, и с толпой гостей, которые делали вид, что не смотрят, но на самом деле пожирали происходящее глазами с жадностью стервятников. Аларик, который каким-то чудом оказался в эпицентре событий, видимо, исполняя свою вечную роль единственного адекватного взрослого в этом городе, их разнял, растащил в разные стороны, как рефери на ринге, и никто не умер, что, честно говоря, было лучшим исходом, на который можно было рассчитывать в Мистик Фоллс. Энола жалела лишь об одном — и это сожаление грызло её изнутри с той особой, детской обидой, которая возникает, когда ты пропускаешь самое интересное, — о том, что не видела этого собственными глазами, что пропустила эпицентр драмы, пока бродила где-то на периферии вечеринки. Может, тогда её ночь была бы чем-то большим, чем просто бесцельное скитание между группками гостей, с которыми у неё не было ничего общего, и попытки смешиваться с людьми, которые ей не очень-то и нравились, если не сказать больше — людьми, чьё общество она находила откровенно утомительным и чьи разговоры о погоде, конкурсе «Мисс Мистик Фоллс» и чьих-то новых шторах вызывали у неё желание выколоть себе глаза вилкой для коктейлей. — Вовсе не в восторге от того, что у нас впереди ещё целый месяц этих чёртовых мероприятий ко Дню Основателей, месяц притворства, месяц фальшивых улыбок, месяц Кэрол Локвуд, которая будет смотреть на нас как на грязь под своими ногтями, — напряжённо произнесла Дженна, пока все трое поднимались по лестнице, и её голос был полон той особой, измученной усталости, которая возникает, когда ты знаешь, что худшее ещё впереди. — И не говори, Дженна, даже не начинай, потому что если я начну думать об этом сейчас, я просто лягу на эту лестницу и откажусь двигаться дальше, — простонала Энола, и её стон был полон такого искреннего, неподдельного отчаяния, что он почти граничил с театральным искусством. — Мы справимся, девочки, мы всегда справляемся, это всего лишь месяц, тридцать дней, и мы пережили вещи и похуже, чем вечеринки Основателей, — заверила Елена, и её голос был голосом человека, который привык быть оптимистом по умолчанию, даже когда для оптимизма не было ни малейших оснований, и она заглянула в комнату Джереми, чья дверь была приоткрыта, обнаружив парня сидящим за своим столом с таким выражением лица, словно он решал сложнейшее уравнение, от которого зависела его жизнь. — Когда ты вернулся домой, Джер? Мы тебя не видели на вечеринке после того, как всё пошло наперекосяк. — Пять минут назад, может, чуть больше, — напряжённо ответил Джереми, и его голос был лишён обычной теплоты, которую он приберегал для своих сестёр, и это отсутствие теплоты было заметно сразу, как заметно отсутствие света в комнате, где только что горела лампа. — Ты в порядке, Джереми? Ты какой-то… странный, — нахмурилась Елена, и её материнский инстинкт, который она развила в себе после смерти родителей, мгновенно включился на полную мощность. — Я в порядке, Елена, я же сказал, я просто устал и хочу побыть один, — гневно рявкнул Джереми, и его рявканье было похоже на укус, на внезапный, резкий выпад, который заставил Елену отшатнуться от двери, как от удара. — Конечно, прости, что спросила, спокойной ночи, — с неуверенностью буркнула Елена, и её лицо приняло то самое обиженное выражение, которое всегда появлялось у неё, когда кто-то из членов семьи отталкивал её попытки помочь, и она удалилась в свою комнату, оставив дверь Джереми открытой. — Что это с тобой, Джер? Ты накричал на Елену, а она этого не заслужила, она просто волнуется за тебя, — спросила Энола, и её голос был не обвиняющим, а скорее осторожным, тем голосом, которым разговаривают с раненым животным, которое может укусить, если сделать резкое движение. — Ничего, Энола, просто ничего, не бери в голову, — вздохнул Джереми, и его вздох был полон такой глубокой, всепоглощающей усталости, какая бывает только у людей, которые несут на своих плечах груз, слишком тяжёлый для их возраста. Он замолчал на секунду, глядя в стену перед собой, а потом повернулся к сестре с тем выражением лица, которое она узнала немедленно — выражением человека, который собирается задать вопрос, ответ на который может разрушить его мир. — Можно тебя кое о чём спросить, Нола? Только честно. — Да? — с неуверенностью нахмурилась Энола, входя в его комнату и закрывая за собой дверь, потому что она чувствовала — интуиция кричала ей об этом во весь голос, — что этот разговор не предназначен для чужих ушей. — Ты бы мне когда-нибудь солгала, Нола? Если бы от этого зависело что-то важное, если бы правда могла меня разрушить, — ты бы мне солгала? — спросил Джереми, и его голос был тихим, но в этой тишине было столько отчаянной, обнажённой надежды, что у Энолы сжалось сердце. — Нет, Джер, никогда, — покачала головой Энола, и её голос был твёрдым, как скала, и это была правда, самая чистая правда из всех, что она когда-либо ему говорила. — Я бы никогда тебе не солгала. Ни при каких обстоятельствах. — Можно тебя ещё кое о чём спросить, раз уж ты обещала быть честной? — надавил Джереми, и его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки, словно он готовился к удару. — Да, спрашивай что угодно, я отвечу, — ответила Энола, на этот раз более уверенная в себе, потому что она знала, что этот момент настанет, и она была к нему готова. — Ты правда думаешь, что Викки убила передозировка? — поинтересовался Джереми, и его голос дрогнул на имени девушки, которую он любил, и этот вопрос повис в воздухе между ними, как дамоклов меч, готовый обрушиться в любую секунду. — Ты правда в это веришь, Нола? В эту официальную версию, которую нам всем скормили? Тишина, воцарившаяся в комнате после его вопроса, была такой плотной и осязаемой, что её, казалось, можно было резать ножом, и она длилась целую вечность, хотя на самом деле прошло, наверное, не больше нескольких секунд. Энола знала — она знала это с того самого момента, как Деймон сказал им, что Джереми начал задавать вопросы, — что Джереми скоро начнёт копать глубже, что это лишь вопрос времени, прежде чем он обратится к ней напрямую, потому что он знал, что она была единственной в этой семье, кто никогда ему не солжёт. Даже если это означало пощадить его чувства. Даже если правда была уродливой, болезненной и способной разорвать его сердце на куски. И на это он и рассчитывал — на её честность, на её неспособность лгать ему в лицо. Она знала это. Он знал это. Они оба знали это, и именно поэтому он спросил её, а не Елену. И всё же она будет с ним абсолютно прозрачна, как и обещала себе много раз до этого момента. — Нет, — выпалила Энола, и это слово вырвалось из неё с силой пули, покидающей ствол пистолета, и она даже не попыталась смягчить его или обернуть в какую-то красивую обёртку. — Я не думаю, что это была передозировка, Джер. Я никогда так не думала. Возможность представилась — тот самый момент, которого она ждала и боялась одновременно, — и она сделала то, что обещала себе, использовала этот шанс, чтобы быть честной с ним хотя бы в этом. Хотя полуправда и позолоченная ложь, казалось, были единственным ответом на эти мучительные вопросы, она выбрала правду — не всю правду, нет, она ещё не была готова рассказать ему всё, — но ту её часть, которую он заслуживал знать. — Иди спать, Джер, уже поздно, и этот разговор слишком тяжёлый для ночи, которая и так была слишком длинной, — мягко сказала она, и её голос был полон той нежности, которую она редко позволяла себе проявлять. — Но у меня есть ещё… так много вопросов, Нола, я даже не начал спрашивать, — Джереми осёкся на полуслове, когда Энола быстро, почти стремительно вышла из комнаты, оставив за собой лишь лёгкий запах её духов и ощущение недосказанности, которое заполнило комнату до краёв. — …вопросы, — закончил он в пустоту, глядя на закрытую дверь и чувствуя, что ответов у него теперь ещё больше, чем было до этого разговора.