ГРЕТЕЛЬ

Энола наблюдала — отстранённо, почти со стороны, — как тревога, эта старая, знакомая до боли тварь, свила себе новое, уютное гнездо прямо в полости её груди, расположилась там со всеми удобствами и, кажется, не собиралась никуда уходить. Она собрала чемодан ещё утром — нервно, торопливо, запихивая вещи как попало, словно сам процесс складывания одежды мог отвлечь её от этого липкого, удушающего чувства, — но тревога всё равно отказалась оставить её в покое. За долгие годы она научилась думать, что всё, что она говорит, ущербно, неправильно, неинтересно — ещё до того, как она вообще открывала рот и произносила первый звук. Она научилась повсюду носить с собой термос с кофе не потому, что так любила кофеин, а потому, что когда её руки начинали предательски трястись — а они тряслись часто, — она всегда могла свалить это на сахар в её кофе и избежать неудобных вопросов. Она научилась ожидать самого худшего, самого катастрофического, самого унизительного исхода в любой, даже самой безобидной ситуации и никогда, ни при каких обстоятельствах не аплодировать себе за победы; когда у неё что-то получалось, её разум — этот злобный, беспощадный внутренний критик — немедленно нашёптывал ей, что это ненадолго, что это случайность, что она всё равно всё испортит. Так всегда и было. Так было с самого детства. Синдром самозванца льнул к Эноле, как вторая кожа, как старый, поношенный, но до ужаса привычный свитер, который она — сколько бы ни пыталась его стряхнуть, содрать, отбросить — никак не могла сбросить. Она часто гадала — лежала ночами без сна, глядя в потолок, — настанет ли когда-нибудь то благословенное время, когда она не будет начинать каждый разговор с тихого, извиняющегося «прости», когда ей перестанет казаться, что даже мебель в этой комнате устала от неё и хочет, чтобы она ушла. Она часто гадала, перестанет ли она когда-нибудь спотыкаться о собственные слова, выплёвывая их так быстро, как только возможно, глотая окончания и целые слоги, потому что ей постоянно кажется, что то, что она хочет сказать, недостаточно важно, недостаточно интересно, недостаточно умно, или, возможно — сама того до конца не осознавая, — она просто привыкла к тому, что люди её перебивают, не дослушав до конца. Тревога злоупотребила гостеприимством. Это было абсолютно, стопроцентно точно. Елене этим утром пришлось буквально физически — с боем, с уговорами, с решительным стягиванием одеяла на пол — вытаскивать Энолу из постели, потому что та пиявка по имени тревога, которая присосалась к её сестре, высосала из неё все силы и всё желание существовать. Энола проснулась от пронзительного, разрывающего тишину телефонного звонка Стефана, который сообщил Елене ужасные, леденящие душу новости: вампиры из гробницы — те самые, что должны были быть заперты навечно, — каким-то непостижимым, немыслимым образом были освобождены, и двое из них этой ночью попытались убить братьев Сальваторе. К счастью — и Елена выдохнула с огромным облегчением, узнав об этом, — Стефан был в порядке. К несчастью — и это она процедила сквозь зубы, — Деймон тоже был в полном порядке. — Я говорю, едем прямиком к Перл, вышибаем на хрен дверь и аннигилируем того идиота, что напал на нас прошлой ночью, быстро и без лишней суеты, — раздался голос Деймона, когда он вошёл в гостиную с решительным, воинственным выражением на лице, держа в руке две маленькие, красно-синие таблетки Advil, которые он явно где-то раздобыл специально для этого момента. — А потом что? — надавил Стефан, и его голос прозвучал напряжённо и скептически. — Мы просто развернёмся к остальному дому, полному разъярённых, голодных вампиров, и скажем им: «Ой, простите, ребята, наша ошибка, мы не хотели вас беспокоить, продолжайте свой завтрак»? — Поверить не могу, что ты заключил с ней сделку, — выдохнула Елена, в сильнейшем волнении меряя шагами гостиную — от камина до окна и обратно, как тигрица в клетке. — Это было больше похоже на полезный обмен информацией, — беззаботно пожал плечами Деймон и, не переставая говорить, плюхнулся на диван рядом с Энолой — так близко, что их плечи соприкоснулись, — и с той собственнической, но до странного естественной небрежностью закинул руку на спинку дивана прямо за её плечами, словно она была его личной территорией. — Не то чтобы у меня был большой выбор в тот момент. Она страшная женщина, честное слово. Он повернулся к Эноле и, не прерывая своего разговора со Стефаном и Еленой, протянул ей две таблетки от мигрени, которые она — всё ещё бледная, с тёмными кругами под глазами и страдальческой складкой между бровей — приняла из его ладони с благодарным, едва заметным кивком. Он смотрел на неё с той особой, обеспокоенной внимательностью, которая была так несвойственна его циничной натуре — смотрел, как она запивает таблетки обжигающе горячим, чёрным как смоль кофе и в его глазах промелькнуло что-то похожее на тревогу. Затем Энола, устроившись поудобнее, закинула ступни в тёплых носках ему на колени — жест настолько интимный и настолько естественный одновременно, что Елена и Стефан невольно переглянулись, обменявшись теми самыми красноречивыми, полными немого изумления взглядами, которые говорили: «Ты это тоже видишь? Что, чёрт возьми, происходит между ними?» — Кроме того, она поможет мне вернуть Кэтрин, — добавил Деймон как ни в чём не бывало. — О, конечно поможет, — с горечью, полной сарказма, фыркнула Елена, останавливая своё лихорадочное хождение и скрещивая руки на груди в оборонительном жесте. — Деймон получает то, что хочет, как обычно. Неважно, кого он при этом ранит по пути. Какая, в конце концов, разница, правда? — Ты не обязана язвить по этому поводу, — закатил глаза Деймон, но его голос прозвучал скорее устало, чем зло. — Я проснулась этим утром и узнала, что все вампиры — все до единого — были каким-то образом выпущены из той чёртовой гробницы, так что я, поверь, заслужила своё законное, кровью и нервами заработанное право язвить, — заявила Елена, и её голос зазвенел от негодования. — Как долго ты собираешься наказывать меня за то, что я переспал с твоей сестрой? — простонал Деймон, в приступе сильнейшего, почти детского раздражения откидывая голову на спинку дивана и глядя в потолок, словно надеясь, что небеса разверзнутся и спасут его от этого допроса. — Я тебя не наказываю, Деймон, — пожала плечами Елена, скрещивая руки на груди ещё крепче. — Я просто приняла тот факт — смирилась с ним, понимаешь? — что ты законченный, своекорыстный педофил без единого искупительного качества. — Я не педофил, — возразил Деймон с той усталой, обречённой интонацией человека, которому приходится оправдываться в сотый раз за одно и то же. — Вообще-то, технически, ты эфебофил, — поправила Энола, не отрывая губ от края чашки и глядя на сестру поверх нее с самым невозмутимым, самым научным выражением лица. — Это взрослый мужчина, испытывающий влечение к постпубертатным подросткам в возрасте примерно от пятнадцати до девятнадцати лет. Это немного другое, Елена. Будь точна в своих обвинениях. — Ты вообще-то не помогаешь, — скривился Деймон, бросив на неё косой, раздражённо-благодарный взгляд. — Я и не пытаюсь, — промурлыкала Энола, делая ещё один долгий, медленный глоток своего кофе, но затем, после короткой паузы, в течение которой она смотрела на возмущённое лицо своей сестры, она опустила термос и задумчиво, почти лениво добавила: — Но знаешь, Елена, если уж быть до конца справедливой и объективной… — она сделала драматическую паузу, отпила ещё глоток и продолжила, — то Стефан от Деймона в этом смысле недалеко ушёл. Он тоже вампир. Ему тоже больше века. Он тоже, по твоей же логике, взрослый мужчина, который спит с подростком. Так что если Деймон у нас педофил — или эфебофил, я уж не знаю, какой термин тебе больше нравится, — то тогда и твой драгоценный Стефан попадает ровно в ту же самую категорию. Просто, знаешь, для справки. Чтобы ты была последовательна в своих обвинениях. Повисла тишина. Звенящая, оглушительная, абсолютная тишина. Елена замерла с открытым ртом, и её лицо вытянулось в выражении такого чистого, такого незамутнённого шока, словно ей только что сообщили, что земля на самом деле плоская и стоит на трёх китах. Она перевела ошарашенный взгляд на Стефана, который стоял с таким выражением лица, будто ему только что прилетело кирпичом по голове, и не произносил ни слова в свою защиту — да и что тут можно было сказать? Правда была на стороне Энолы, и все в этой комнате это знали. Деймон, в свою очередь, медленно повернул голову к Эноле, и на его лице расцвело то самое редкое, почти неуловимое выражение — смесь искреннего удивления и тихой, глубокой благодарности. Энола лишь едва заметно пожала плечами в ответ и снова уткнулась в свой термос, делая вид, что ничего особенного не произошло. — Ладно, — выдохнул Стефан, прочищая горло и возвращая всех обратно в реальность из этого парализованного, шокового состояния, в которое их всех погрузила тирада Энолы. — Это всё, конечно, очень познавательно и увлекательно, но не очень-то продуктивно. Давайте сосредоточимся на том, что действительно важно. Мы придумаем другой способ разобраться с Перл и с остальными вампирами. Цивилизованный способ. Без аннигиляции. Деймон смерил Стефана долгим, тяжёлым взглядом с ног до головы, полным открытой, неприкрытой неприязни, но на этот раз в этом взгляде промелькнуло и что-то ещё — возможно, доля злорадного удовлетворения от того, что его брата только что публично, при всех, поставили на одну доску с ним. Затем он аккуратно, почти бережно убрал ноги Энолы, что недавно так уютно обосновались у него на коленях, и вышел из комнаты без единого слова — лишь звук его удаляющихся шагов нарушал напряжённую тишину. Наверное, отправился куда-то вынашивать очередной злой, кровожадный план. Что, честно говоря, звучало куда более заманчиво и увлекательно, чем то, чем они занимались сейчас. — Прости, — простонала Елена, оборачиваясь к своему парню с извиняющимся, полным вины взглядом, когда шаги Деймона стихли. — Он меня просто невыносимо бесит, честное слово. Каждый раз, когда я его вижу, мне хочется в него запустить чем-то тяжёлым. — Знаю, знаю, — проворковал Стефан, притягивая её в свои тёплые, успокаивающие, любящие объятия. — Он всех бесит. Это его суперспособность. Дар, можно сказать. — Итак, — начала Елена, кладя голову ему на грудь и слушая ровное, успокаивающее биение его сердца — сердце, которое, как она теперь знала, было способно на тёмные, страшные вещи. — Что мы теперь будем делать? — Мы с Деймоном со всем разберёмся, — пробормотал Стефан, целуя её в макушку. — Я тебе обещаю. Мы найдём способ. — А что насчёт нас? — нахмурилась Елена, отстраняясь и глядя на своего парня теми самыми большими, грустными, щенячьими глазками, которые всегда разбивали ему сердце, и указывая пальцем то на себя, то на сестру. — Мы с Энолой не можем просто сидеть здесь и ничего не делать. Это неправильно. — Именно это вы, девочки, и сделаете, потому что это единственное, что гарантированно сохранит вас в безопасности, — объявил Стефан с той мягкой, но непреклонной решимостью, которая не терпела возражений, нежно беря её лицо в свои ладони. — Это ничего не значит, если ты тоже не в безопасности, — нахмурилась Елена, хватая его за предплечья и глубоко, требовательно заглядывая ему в глаза. — В смысле? Я в полной безопасности, — заявил Стефан. — Ага, — саркастично, с той неподражаемой, убийственной интонацией, которая была её визитной карточкой, промурлыкала Энола со своего места на диване, делая ещё один долгий, шумный глоток чёрного кофе. — У него на стороне всего лишь один своекорыстный эфебофил. Что может пойти не так? Елена бросила на сестру быстрый взгляд, но промолчала. Возразить ей было нечего. Абсолютно нечего.

***

Энола сидела за кухонным столом, сгорбившись над ноутбуком и подперев подбородок ладонью, и наносила последние, финальные штрихи на свой реферат по истории — тот самый, который нужно было сдать к концу недели и который она откладывала до последнего, потому что её мозг, захваченный тревогой и вампирскими драмами, отказывался фокусироваться на академических материях. Тем временем Елена, её дражайшая сестра-близняшка, находилась в самом разгаре процесса так называемой «стрессовой выпечки» — она методично, с каким-то почти агрессивным усердием взбивала тесто, просеивала муку и раскладывала формочки, и при этом без умолку, не замолкая ни на секунду, разглагольствовала о вещах, которые Энола считала абсолютно бессмысленными и не заслуживающими её внимания. — Ты знала? — внезапно спросила Елена, отрываясь от своей миски и поворачиваясь к сестре с тем самым, особенным выражением лица, которое всегда означало, что сейчас начнётся допрос. — Что именно я должна была знать? — в глубоком, искреннем замешательстве моргнула Энола, поднимая глаза от экрана и пытаясь сообразить, что она пропустила. — О вампирах из гробницы, — уточнила Елена, и её голос прозвучал с той осторожной, прощупывающей почву интонацией, с какой обычно спрашивают о вещах, на которые боятся услышать правдивый ответ. — О том, что они каким-то образом выбрались и теперь разгуливают на свободе. — Откуда бы, чёрт возьми, я знала об этом? — фыркнула Энола с той неподдельной, искренней экспрессией, которая ясно давала понять, что это не наигранное возмущение, а реальное недоумение. — Я просто предположила, что Деймон наверняка рассказал бы тебе, — промурлыкала Елена с той особой, многозначительной интонацией, которая подразумевала нечто гораздо большее, чем просто обмен информацией. — Учитывая, что вы двое теперь, ну, как бы… вместе. Или типа того. Или я чего-то не понимаю? — С чего ты вообще это взяла? — в ещё большем замешательстве нахмурилась Энола, окончательно отрывая взгляд от экрана ноутбука и полностью сосредотачиваясь на сестре, потому что этот разговор внезапно принял очень странный, очень некомфортный оборот. — Ой, даже не знаю, — беззаботно, с тем преувеличенным, театральным равнодушием, которое на самом деле маскировало её жгучее любопытство, пожала плечами Елена, делая вид, что полностью поглощена раскладыванием формочек для кексов. — Может быть, тот незначительный, мелкий, совершенно незаметный факт, что вы, ребята, активно и с энтузиазмом спите друг с другом? Это, знаешь ли, немного наводит на размышления. — И? — раздражённо фыркнула Энола, и её плечи напряглись. — Мы с Деймоном не влюблены друг в друга, или типа того, если ты вдруг не заметила. Иногда секс — это просто секс, Елена. Два человека, которым было нужно снять напряжение. Ничего более. — Секс — это никогда не просто секс, — покачала головой Елена с той непоколебимой уверенностью, которая всегда появлялась у неё, когда она брала на себя роль всезнающего эксперта по чужим отношениям. — И ты нравишься Деймону. Очень, очень нравишься. Я это вижу. Я вижу, как он на тебя смотрит. Я вижу, как он о тебе заботится. Тебе вообще не стоило с ним спать, потому что теперь всё стало только сложнее. — Это всё неважно, абсолютно неважно, — в сильнейшем раздражении закатила глаза Энола, и её голос приобрёл ту резкую, защитную интонацию, которая всегда появлялась у неё, когда кто-то пытался копнуть слишком глубоко. — Деймон влюблён в Кэтрин. По уши. Безнадёжно. Он потратил на неё сто сорок пять лет своей бессмертной жизни, и он не остановится, пока не вернёт её. Так что всё, что между нами было, — это просто временное развлечение. Способ убить время. Я для него — не более чем замена, пока оригинал недоступен. — Я почему-то очень, очень сильно сомневаюсь в этом, — буркнула Елена себе под нос, но достаточно громко, чтобы Энола её услышала. — В чём именно ты сомневаешься? — надавила Энола, и её глаза сузились. — В том, что ты для него «просто замена», — Елена отставила миску в сторону, вытерла руки о полотенце и полностью развернулась к сестре. — Послушай, я знаю, что ты не хочешь этого слышать, но ты ему правда нравишься. И я не про секс сейчас. Я про то, как он на тебя смотрит, когда думает, что никто не видит. Я про то, как он принёс тебе эти дурацкие таблетки от головы. Деймон Сальваторе, величайший эгоист вселенной, заметил, что у тебя болит голова, и притащил тебе обезболивающее. Это забота. А он не заботится ни о ком, кроме себя. Энола на мгновение замолчала, и на её лице промелькнуло что-то — тень сомнения, которую она тут же подавила. — Знаешь, что я тебе скажу? — начала она, и её голос прозвучал нарочито скептически. — Есть только два человека, которых Деймон Сальваторе когда-либо любил по-настоящему. Первая — это Кэтрин Пирс. Вторая — его собственное отражение в зеркале. И то, я не уверена насчёт очерёдности. Так что можешь оставить свои романтические фантазии при себе. Мне с ним хорошо, ему со мной — наверное, тоже, и на этом всё. Точка. — Но ты же сама видела, как он смотрел на тебя, — не сдавалась Елена. — Там, в гостиной. — Он посмотрел на меня с благодарностью, потому что я спасла его задницу в споре, — отрезала Энола. — Это не любовь, Елена. Это тактика выживания. Их прервал пронзительный, требовательный крик мобильного телефона, который разорвал напряжённую тишину кухни, словно сирена. Энола подняла устройство со стола и увидела на ярко светящемся экране имя «Деймон Сальваторе». Она закатила глаза — театрально, преувеличенно, — и решительным движением большого пальца сбросила звонок. Почти в то же самое мгновение, словно в ответ на её действие, раздался громкий, настойчивый дверной звонок. Елена тяжело вздохнула, быстро вытащила поднос с ароматными, горячими кексами из духовки — пар от них поднимался к потолку, — и пошла открывать дверь. Секунды спустя Деймон собственной персоной вошёл в кухню, и его лицо было искажено мрачной, тревожной гримасой, которая никак не вязалась с его обычным самодовольным выражением. — Ты меня игнорируешь, — заявил он, и его голос прозвучал не вопросительно, а утвердительно. — Одиннадцать пропущенных звонков? Ой, прости, — промурлыкала Энола с той особой, невинной интонацией, которая была насквозь фальшивой и которую она даже не пыталась скрыть. — Мой телефон разрядился. Трагическая случайность. Словно по команде — словно сама вселенная решила выставить её лгуньей в этот самый момент, — её телефон громко, отчётливо тренькнул, оповещая о новом сообщении. Энола бросила на Деймона короткий взгляд и пожала плечами, мол: «Ну, бывает». — Стефан здесь? — спросил Деймон, закатывая глаза с тем преувеличенным драматизмом, но в его голосе при этом сквозила плохо скрываемая тревога. — Нет, — ответила Елена, и её брови немедленно нахмурились в глубоком, искреннем беспокойстве, а руки замерли, так и не донеся кекс до решётки для остывания. — А что? Что-то случилось? Что-то не так? — Он ушёл в лес несколько часов назад и не вернулся до сих пор, — сообщил Деймон, и его голос, лишённый привычной язвительности, прозвучал почти мрачно. — Я не могу до него дозвониться. Пробовал уже раз десять. Я подумал, может, он здесь, с тобой. Что он просто забыл предупредить. Елена, не теряя ни секунды, схватила свой мобильный телефон с кухонного островка и дрожащими от внезапного страха пальцами набрала номер Стефана. Телефон прозвонил несколько долгих, мучительных гудков — каждый из них отдавался эхом в её грудной клетке, — а затем перешёл прямиком на голосовую почту. Это было странно. Очень странно. Тревожно. Он никогда не пропускал её звонков. Особенно от неё. У них было негласное правило — всегда отвечать, всегда быть на связи. — Сразу на голосовую перебрасывает, — объявила Елена, и её голос дрогнул. — Где он может быть? Что могло случиться? — Тебе не понравится то, что я сейчас думаю, — вздохнул Деймон, и его лицо стало ещё мрачнее, ещё тяжелее, словно он уже прокрутил в голове все наихудшие сценарии и все они заканчивались плохо. — Тебе это совсем, абсолютно не понравится.

***

Воздух в машине был настолько плотным и тяжёлым, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб — он был буквально пропитан той самой невысказанной, давящей неловкостью, которая возникает между людьми, когда каждый из них думает о чём-то своём, но никто не решается заговорить первым. Деймон вёл машину молча, стиснув руль с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и его взгляд был прикован к мокрой, блестящей от дождя дороге, по которой они неслись сквозь серую, промозглую пелену. Энола сидела на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну, по которому беспрестанно стекали капли дождя, и её отражение в мокром стекле выглядело бледным и отстранённым, словно призрак. Елена же устроилась сзади, нервно теребя ремень безопасности и бросая на сестру те самые многозначительные, полные беспокойства взгляды, которые Энола старательно игнорировала. Они направлялись к тому самому дому — старому, мрачному особняку на окраине, — который сейчас оккупировали Перл и её компания сбежавших из гробницы вампиров. Когда зловещий силуэт дома наконец показался в поле зрения, выступив из пелены дождя, как недоброе предзнаменование, Деймон резко припарковал машину, отстегнул ремень безопасности одним резким, раздражённым движением. Когда Елена, движимая тревогой за своего парня, начала делать то же самое, он остановил её одним-единственным предупреждающим взглядом — тем самым взглядом, который не терпел возражений и говорил: «Даже не думай». — Сидите в машине, — потребовал он, и его голос прозвучал не просительно, а приказно. — Обе. Никуда не выходите. Без единого лишнего слова, не дожидаясь ответа или возражений, Деймон выскользнул из машины и захлопнул за собой дверь, отрезая их от внешнего мира. Дождь немедленно встретил его с распростёртыми, совсем не дружелюбными объятиями, пропитывая его одежду, его волосы, стекая холодными струйками по его лицу, пока он бежал к крыльцу и начинал колотить в массивную деревянную дверь с такой силой, что звук эхом разносился по всей округе. Сёстры, сидя в машине, едва слышали, как он кричал имя Перл, требуя, чтобы та открыла дверь. Однако дверь в итоге открыл вовсе не она, а какой-то незнакомый мужчина с неприятным, хищным выражением лица — один из тех самых вампиров, что выбрались из гробницы. — Итак, — неловко начала Елена с заднего сиденья, и её голос прозвучал натянуто и неестественно, когда она решила, что тишина стала совсем уж невыносимой и нужно срочно заполнить её хоть каким-то разговором, пусть даже самым неудобным. — Вы с Деймоном так и будете продолжать игнорировать огромного, жирного слона, который расхаживает по комнате и трубит во всю мощь? — Какого ещё слона? — в притворном, наигранном замешательстве нахмурилась Энола, даже не оборачиваясь к сестре, продолжая смотреть в окно на стену дождя, и заработала в ответ раздражённый, полный фрустрации взгляд Елены, который она почувствовала затылком. — Ты, кажется, гораздо более обеспокоена этим предполагаемым слоном, чем мы с Деймоном вместе взятые. — Я просто думаю, что всё, что между вами произошло, было огромной, колоссальной ошибкой, — заметила Елена, и её голос приобрёл ту самую осуждающе-обеспокоенную интонацию, которая так бесила Энолу. — Мне, честно говоря, абсолютно всё равно, что ты там себе думаешь по этому поводу, — подчеркнула Энола, наконец поворачиваясь к сестре и глядя на неё с той непоколебимой, гранитной уверенностью, которая ясно давала понять: эта тема закрыта. — Это не твоё дело, Елена. Это моё личное, сугубо интимное дело. И я не собираюсь перед тобой отчитываться. — Мне что, нельзя просто побеспокоиться о своей собственной сестре? — фыркнула Елена, и в её голосе зазвенела та особая, оскорблённая нотка, которая появлялась у неё каждый раз, когда её благие намерения отвергали. — Это не беспокойство, — закатила глаза Энола с тем самым преувеличенным драматизмом, который был её защитным механизмом. — Это самое обыкновенное, классическое осуждение, завёрнутое в красивую обёртку сестринской заботы, чтобы его было легче проглотить. Но я не покупаюсь. — Я не осуждаю тебя, — возразила Елена, и её голос стал тише, мягче, почти умоляющим. — О, нет, осуждаешь, ещё как осуждаешь, — сказала Энола, и её голос стал жёстче. — Ты и Бонни — вы самые осуждающие, самые моралистичные люди, которых я имею несчастье знать. Серьёзно. — Она горько усмехнулась и покачала головой. — О боже, подожди, я только представила, что будет, когда Бонни наконец узнает. Я уже отсюда чувствую жар её праведного, осуждающего взгляда, прожигающего мне спину. Мне, наверное, понадобится огнеупорный плащ. — Насчёт этого, — поморщилась Елена, и её лицо приняло то самое виноватое, извиняющееся выражение, которое всегда предвещало плохие новости. — Ты ей рассказала! — скривилась Энола, и её голос взлетел на октаву выше от возмущения. — Ты, серьёзно, взяла и всё ей разболтала? Без моего ведома? — Нет, я ей не рассказывала, — поправила Елена, и в её голосе прозвучала та особая, торопливая интонация, с какой обычно пытаются снять с себя вину. — Кэролайн ей рассказала. Создала целый новый, отдельный групповой чат без тебя — специально, с исключительной целью, чтобы ей всё доложить в мельчайших подробностях. — По шкале от одного до десяти, насколько сильно она сейчас зла на меня? — вздохнула Энола, и это был тяжёлый, усталый вздох человека, который уже морально приготовился к худшему. — Я бы сказала, — задумчиво, почти задумчиво протянула Елена, на мгновение отведя взгляд в сторону, словно производя в уме сложные математические расчёты уровня чужой ярости, — где-то на твёрдые, уверенные восемьдесят пять. Может, восемьдесят семь, если учитывать, что она узнала от Кэролайн, а не от тебя лично. Энола тихо присвистнула. То, что Кэролайн была расстроена из-за неё, было абсолютно понятно и, честно говоря, вполне ожидаемо. Переспать с бывшим-кем-бы-то-ни-было твоей лучшей подруги было, по всем неписаным законам женской дружбы, военным преступлением высшей категории. Но Елена и Бонни — они не имели на это никакого права судить её. Её личный выбор не влиял на них — зачеркните это. Не влиял на Елену. Она на мгновение почти забыла, что Деймон в прошлом пытался убить Бонни несколько раз. Ладно, возможно, у Бонни было небольшое, крошечное, микроскопическое право на осуждение. Но Елена? Нет. Кстати, о её убийственном секс-приятеле — он как раз в этот самый момент быстрым шагом приближался к машине, и выражение его лица было мрачнее грозовой тучи. И, что самое важное и самое тревожное, Стефана рядом с ним не было, чего было более чем достаточно, чтобы немедленно, мгновенно отложить все их разговоры о слонах и осуждении. Пока что. Близняшки, не сговариваясь, выскочили из машины под проливной дождь и встретили его на полпути к дому, и их лица были переполнены тем самым искренним, всепоглощающим беспокойством, которое мгновенно смыло все их предыдущие разногласия. — Что случилось? Где он? Что они с ним сделали? — немедленно, залпом выпалила Елена, и её голос дрожал от страха и отчаяния, а глаза метались между лицом Деймона и зловещим силуэтом дома. — Он у них, — коротко, мрачно сообщил Деймон, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Они держат его внутри. Я не могу войти в этот чёртов дом. — Почему нет? Почему ты не можешь войти? — тревожно нахмурилась Елена, и её брови сошлись в одну сплошную линию отчаяния. — Потому что женщину, которая владеет этим проклятым домом, заставили не впускать меня, — с явным, кипящим, едва сдерживаемым раздражением ответил Деймон, и его голос сочился фрустрацией. — А без приглашения я бессилен. Я даже порог пересечь не могу. — Я могу войти, — решительно объявила Елена, и её глаза загорелись той самой опасной, отчаянной решимостью, которая не предвещала ничего хорошего, когда она попыталась шагнуть вперёд, к дому. — Ни за что, — фыркнула Энола, молниеносно выставляя руку и физически блокируя сестре путь, как шлагбаум. — Ты туда не пойдёшь. Даже не думай. — Я пойду! — попыталась возразить Елена, и её голос сорвался на крик. — Ты туда не пойдёшь, — произнесла Энола ещё твёрже, и в её голосе зазвенела та самая сталь, которая не терпела возражений. — Почему они это с ним делают? Чего они от него хотят? — спросила Елена, и её голос дрогнул, когда она перевела отчаянный взгляд на Деймона. — Мести, — неохотно, словно каждое слово приносило ему боль, ответил Деймон. — Они хотят мести. За то, что мы заперли их в гробнице. За всё. — Мы должны что-то сделать, Деймон, мы не можем просто стоять здесь, — запаниковала Елена, и её голос становился всё громче и истеричнее с каждой секундой. — Знаю, — вздохнул Деймон, и это было тяжело, устало, обречённо. — Мы не можем позволить им навредить ему, мы должны вытащить его оттуда! — продолжала Елена, и её руки тряслись. — Знаю, Елена, я знаю, — выдохнул Деймон, и в его голосе прорезалась та редкая, несвойственная ему уязвимость, которую он так тщательно скрывал. — Но я, чёрт возьми, не знаю, как его вытащить. Я не знаю, как обойти приглашение. Я не знаю, как пробраться внутрь.

***

Аларик Зальцман был ответом. Он был единственным человеком во всём этом проклятом городе, который мог беспрепятственно войти в дом, полный разъярённых вампиров, и при этом имел реальный шанс защитить себя и выйти оттуда живым — благодаря тому самому загадочному кольцу, которое, как недавно выяснилось, давала ему Изобель и которое делало его практически неубиваемым для сверхъестественных тварей. Единственный вопрос, который сейчас стоял перед ними, был до смешного простым и одновременно до невозможности сложным: как, чёрт возьми, они должны были убедить этого человека помочь им? После того как Деймон — в своей обычной, бестактной, самодовольной манере — открыто, при всём честном народе, на благотворительном вечере признался в убийстве его жены, Аларик заявился к нему для драки. Это была яростная, жестокая, кровавая драка, которая закончилась для учителя истории весьма предсказуемо — его неизбежной, казалось бы, окончательной смертью. А затем — к всеобщему, безграничному изумлению — его столь же удивительным, необъяснимым воскрешением. Судя по всему, Изобель, его загадочная жена-вампирша, в какой-то момент дала ему то самое мистическое кольцо, которое защищало его от любой смерти, причинённой сверхъестественным существом. Так что хорошая новость была налицо: он был жив! Он стоял перед ними — помятый, злой как чёрт, с тлеющей в глазах ненавистью, — но живой. Плохая же новость, перевешивающая хорошую с огромным отрывом, заключалась в том, что он ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах, ни за какие коврижки не стал бы им помогать. — Стефан в том доме, и он не может выбраться, — умоляла Елена, и её голос, полный отчаяния и слёз, дрожал так сильно, что, казалось, она вот-вот разрыдается прямо здесь, в гостиной Аларика. — Деймон — вампир, он не может войти внутрь без приглашения. Ты нужен нам, Рик. Ты единственный, кто может это сделать. Я бы пошла сама, но… — Твоя жизнь, Елена, бесценна, — вмешался Деймон, и его голос прозвучал с той особой, ленивой небрежностью, которая, однако, не могла скрыть его истинного беспокойства, когда он разглядывал учителя истории с плохо скрываемой, но всё же очевидной неприязнью. — Твоя, с другой стороны, — он красноречиво посмотрел на Аларика, — ну, скажем так, немного менее бесценна. И у тебя есть то самое кольцо, которое делает тебя расходным материалом многоразового использования. — Стефан упомянул твоё кольцо, когда рассказывал о том, что с тобой случилось, — продолжала Елена, цепляясь за эту ниточку. — А что с ним? — прищурился Аларик, и его глаза — холодные, полные подозрения — медленно переводились с одного лица на другое. — Позволь мне вкратце резюмировать всю эту запутанную ситуацию, — прочистил горло Деймон с той самой надменной, самодовольной интонацией. — Ты попытался меня убить — это было предсказуемо, я не в обиде. Я, в свою очередь, защищался — это было неизбежно. Ты умер — это было прискорбно, но ожидаемо. Затем, по словам моего брата, твоё волшебное кольцо, подаренное дражайшей Изобель, взяло и вернуло тебя к жизни. Я что-то упускаю в этом кратком пересказе? — Да, — проворчал Аларик, и его голос прозвучал низко и угрожающе, как раскат далёкого грома. — Ты упускаешь ту часть, где я сейчас пытаюсь убить тебя снова, прямо здесь, в этой комнате. И только на этот раз — обещаю тебе, Сальваторе, — я не промахнусь. — Можем мы, ради всего святого, прекратить это бесконечное, изматывающее соревнование «кто кого переписает» хотя бы на пять жалких минут? — простонала Энола, и её голос прозвучал так устало и так раздражённо, что на мгновение оба мужчины замолчали и уставились на неё. — У меня от вас двоих уже мигрень разыгралась. Серьёзно. Вы как два барана на мосту. — Мистер Зальцман. Пожалуйста, — взмолилась Елена, делая шаг вперёд и глядя на учителя теми самыми большими, полными слёз глазами, на которые только была способна. — Речь идёт о Стефане. О жизни Стефана. Я прошу вас. — Мне очень жаль, Елена, правда, но это не моя проблема, — пожал плечами Аларик, и его голос прозвучал холодно и отстранённо. — Стефан — вампир. Вы все — часть этого мира. А я — просто школьный учитель, который хочет, чтобы его оставили в покое. Деймон и Энола обменялись быстрым, многозначительным взглядом — тем самым взглядом, которым обмениваются два человека, играющие в одной команде и точно знающие, какой тактический ход нужно предпринять следующим. Энола едва заметно кивнула ему, давая зелёный свет. И они начали. — Знаешь, что мне кажется действительно забавным во всей этой ситуации? — лениво, почти небрежно начал Деймон, делая шаг в сторону и как бы невзначай понижая голос. — Женщина, которая заправляет всей этой толпой вампиров, — её зовут Перл, — она пробыла в гробнице почти полтора века. И она... — ...знает всё и обо всех, кто когда-либо имел дело с вампирами в этом городе, — плавно, без малейшей запинки подхватила Энола, заканчивая его мысль с той естественной лёгкостью, с какой один музыкант подхватывает мелодию у другого, и её голос прозвучал задумчиво, почти невинно. — Уверена, она знает что-то и об Изобель. Возможно, даже знает, где она сейчас. Или что с ней случилось. Или... — ...как её найти, — закончил Деймон, и на его губах заиграла та самая опасная, гипнотическая усмешка. — Но, увы, мы никогда этого не узнаем. Потому что у нас нет способа войти в дом и спросить её об этом лично. А человек, который мог бы это сделать, только что сказал, что это «не его проблема». Аларик замер, и его лицо, до этого полное холодной, непреклонной решимости, дрогнуло. — Ты лжёшь, — угрожающе сверкнул глазами Аларик, делая шаг вперёд, но его голос уже звучал менее уверенно. — Ты просто пытаешься мной манипулировать. Это всё ложь. — Разве? — в унисон, практически синхронно произнесли Деймон и Энола. — Почему бы тебе не спросить её самому? — промурлыкал Деймон, и его голос сочился ядом и вызовом. — Или ты боишься? Боишься узнать правду о своей драгоценной женушке после стольких лет неизвестности? Трус. Он резко развернулся на каблуках и повернулся к чудо-близняшкам, подавая им знак, что представление окончено. — Пойдёмте, дамы, — бросил он через плечо. — Нашему дорогому учителю истории, очевидно, комфортнее сидеть в своём кресле и жалеть себя, чем сделать хоть что-то полезное. Все трое развернулись и медленно, нарочито медленно, направились к двери. Елена колебалась, бросая через плечо полные мольбы взгляды, но Деймон и Энола шагали уверенно, играя свою партию до конца. Если Аларик им не поможет, им придётся делать всё самим, разрабатывать какой-то другой, безумный план. Потому что они ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах не оставят Стефана позади. Он был, вопреки всем своим вампирским демонам, искренне хорошим человеком — возможно, лучшим из всех, кого они знали. И никто, абсолютно никто не заслуживал того, что эти вампиры сейчас с ним делали. — Ладно, — раздался позади них голос Аларика, и в нём звучала та особая, обречённая интонация человека, который только что сдался и согласился на то, о чём позже будет жалеть. — Стойте. Все трое. Они замерли на месте, как вкопанные, но ни Деймон, ни Энола не обернулись сразу — они позволили паузе повисеть в воздухе ровно столько, сколько нужно, чтобы Аларик в полной мере ощутил тяжесть своего решения. — Я пойду, — выдохнул он наконец, и это прозвучало как приговор самому себе. — Я войду в этот чёртов дом и поговорю с Перл. Но не ради тебя, Сальваторе, — он ткнул пальцем в спину Деймона, — и не ради ваших вампирских разборок. А ради Стефана. И ради правды об Изобель. Деймон медленно, с той самой ленивой, довольной грацией хищника, который только что загнал свою добычу в угол, обернулся через плечо, и его губы растянулись в той самой невыносимой, самодовольной усмешке. — Ну вот, — промурлыкал он. — Оказывается, с тобой всё-таки можно договориться. А я уж начал сомневаться. Энола, стоявшая рядом с ним, бросила на него короткий, почти незаметный взгляд — тот самый, в котором читалось: «Сработало». И он, даже не глядя на неё, едва заметно кивнул в ответ. Тандем. Команда. Два хищника, которые только что успешно загнали свою жертву. Елена, наблюдавшая за этой сценой со стороны, вдруг осознала, что эти двое были гораздо опаснее вместе, чем она когда-либо могла себе представить. И это пугало её до чёртиков.

***

Энола нависла над массивным дубовым столом в гостиной Аларика, уперевшись ладонями в холодную, отполированную до блеска столешницу, и её глаза жадно, с каким-то почти детским, незамутнённым восхищением разглядывали то, что перед ней предстало. Деймон стоял по правую сторону от неё, Елена — по левую, и все трое смотрели на содержимое стола с одинаковым выражением почтительного, благоговейного удивления. У Аларика Зальцмана, скромного школьного учителя истории, каким он представлялся всем в Мистик Фоллс, был спрятан целый, полноценный, до зубов вооружённый арсенал — настоящий склад оружия, которого хватило бы на небольшую армию охотников на вампиров. И большинство означенного оружия было тем, что могло с лёгкостью, без малейших усилий убить вампира. Деревянные колья, обструганные до абсолютного, геометрического совершенства, с остриями, острыми как бритва. Деревянные пули, вырезанные с той же превосходной, почти художественной точностью, каждая — маленький шедевр плотницкого искусства. Стрелы, отточенные до величайшего, устрашающего великолепия, с идеально сбалансированным оперением. Это было прекрасно — в том самом извращённом, смертоносном смысле, который Энола так ценила. — Днём — скромный, ничем не примечательный учитель истории, а ночью, оказывается, — безжалостный охотник на вампиров, прямо как Бэтмен, только с алкогольной зависимостью и без плаща, — присвистнул Деймон, и его голос прозвучал с той особой, ленивой насмешкой, которая была его способом выражать неохотное уважение. — Благодари за это исключительно себя, Сальваторе, — буркнул Аларик, даже не поднимая глаз, и в его голосе прозвучала та глубокая, застарелая ненависть, которая никуда не делась, а только затаилась на время. — Это ты превратил мою жизнь в этот цирк. Это из-за тебя я начал коллекционировать деревянные колья. Ты — моя муза, в каком-то извращённом смысле. — Что это за штука? — полюбопытствовала Энола, поднимая в руку странный на вид, увесистый шприц с длинной, устрашающей иглой, который поблёскивал в тусклом свете лампы, и рассматривая его с тем неподдельным, научным интересом, с каким натуралист разглядывает редкий вид жука. — Это транквилизаторные дротики, наполненные концентрированной вербеной, — объяснил Аларик, на мгновение отрываясь от своего арсенала. — Одна доза — и любой вампир, независимо от возраста, вырубится на несколько часов. Проверено на практике. — Просто введи меня внутрь дома, и я вытащу Стефана, — сказал Деймон, и его голос стал деловым и сосредоточенным. — Быстро, тихо, без лишнего шума. Я знаю, как передвигаться незаметно. — И это весь твой гениальный план? — недоверчиво фыркнула Елена, скрещивая руки на груди. — Ты просто собираешься в одиночку, как какой-то маньяк-самоубийца, пойти против целой толпы разъярённых вампиров, которые только и ждут повода разорвать тебя на куски? — Ну, я буду действовать слегка скрытнее, чем обычно, — промурлыкал Деймон с той самой самодовольной ухмылкой, которая всегда появлялась у него, когда он собирался сделать что-то безрассудное. — Надеюсь. Возможно. Шансы пятьдесят на пятьдесят. — Значит так, — резко, командным тоном произнёс Аларик, возвращая разговор в деловое русло и пристально глядя на Деймона. — Когда я введу тебя внутрь дома, ты убираешься оттуда как можно быстрее. Я знаю, как красться так, чтобы они меня не слышали — у меня был немалый опыт. Ты же будешь, по сути, просто мешаться под ногами и привлекать ненужное внимание. — Прошу прощения? — взвился Деймон, и его глаза опасно сверкнули. — Это я-то буду мешаться? Это ты у нас — простой смертный с кольцом, которое делает тебя чуть менее смертным. Без меня ты и пяти минут там не продержишься. Ты пойдёшь туда, задашь свои вопросы Перл, а всё остальное предоставь профессионалу. — Профессионалу? — горько усмехнулся Аларик, и его голос сочился сарказмом. — Ты — профессионал только в одном: в том, чтобы создавать проблемы и оставлять после себя горы трупов. Если бы не ты, Изобель была бы жива. Если бы не ты, Стефана бы сейчас не пытали в том доме. Всё, к чему ты прикасаешься, Деймон, превращается в катастрофу. — О, ну конечно! — театрально всплеснул руками Деймон. — Давай, обвини меня во всех смертных грехах! Это так по-взрослому, так по-мужски! А ты, значит, у нас святой? Ты, который годами коллекционировал оружие, мечтая меня убить? Да ты сам — ходячая катастрофа, просто у тебя это хуже получается! — Мальчики, — внезапно, громко и с той особой, уставшей интонацией, с какой воспитательница в детском саду обращается к расшалившимся детям, произнесла Энола, вставая между ними и поднимая руки в примирительном жесте. — Мальчики, не ссорьтесь. Помада у меня одна на двоих, вам придётся делиться. Эффект был мгновенным. И Деймон, и Аларик синхронно, как по команде, повернули головы в её сторону и уставились на неё с одинаковым выражением испепеляющего, убийственного раздражения. Их взгляды были настолько похожи — два хищника, которым только что помешали вцепиться друг другу в глотки, — что Энола на мгновение почувствовала себя мышью между двумя котами. — А что? — невинно, с той самой обескураживающей улыбкой, которая бесила их обоих ещё больше, пожала плечами Энола. — Я что-то не то сказала? Вы оба вели себя как два петуха на одном насесте. Я просто попыталась разрядить обстановку. Деймон закатил глаза с таким драматизмом, что, казалось, они сейчас выскочат из орбит. Аларик же просто шумно, тяжело выдохнул через нос, как разъярённый бык, и снова повернулся к своему арсеналу, явно решив, что игнорировать эту сумасшедшую — лучшая стратегия. Напряжение в комнате, достигшее точки кипения, медленно, неохотно начало спадать. — Деймон, сейчас не время строить из себя одинокого рейнджера, — сказала Елена, закатывая глаза и возвращая разговор в то самое русло, из которого их так грубо выдернула сначала перепалка, а потом шутка Энолы. — Ладно, — закатил глаза Деймон в ответ, всё ещё слегка взвинченный после стычки с Алариком. — Елена, ты можешь вести машину для побега. Это важная роль. Но в дом ты не идёшь, и это не обсуждается. — Ты не можешь меня остановить, — топнула ногой Елена, словно маленький ребёнок, которому только что впервые в жизни сказали «нет», и в её голосе зазвенела та самая упрямая, несокрушимая воля, которая была её определяющей чертой. — Здесь речь о Стефане, Деймон. О моём парне. Ты просто не понимаешь, что это значит. — О, я понимаю, Елена, я всё прекрасно понимаю, — саркастично усмехнулся Деймон, и его голос приобрёл ту особую, едкую интонацию, которая всегда появлялась у него, когда он говорил о чувствах. — Он — причина, по которой ты живёшь. Его великая, всепоглощающая любовь возносит тебя туда, где твоё место. Я всё это уже слышал, много раз. — Ты можешь просто не шутить и не язвить хотя бы две секунды? — скривилась Елена, и её голос дрогнул от обиды и разочарования. И вот тут Деймон внезапно изменился. Его лицо, до этого искажённое саркастической усмешкой, стало абсолютно серьёзным, и он сделал шаг вперёд, глядя на Елену с той редкой, несвойственной ему пронзительной искренностью, которая всегда заставала врасплох. — Я не могу тебя защитить, Елена, если ты пойдёшь туда, — произнёс он, и его голос прозвучал тихо и весомо. — Я не знаю, сколько вампиров сейчас находится внутри этого дома. Их может быть пятеро, семеро, десятеро. И я не смогу одновременно вытаскивать Стефана, отбиваться от них и следить за тем, чтобы тебе не оторвали голову. Он вдруг щёлкнул пальцами — резко, громко, как выстрел, — прямо перед её лицом. Елена вздрогнула. — Вот столько времени тебе потребуется, чтобы умереть там, — закончил он. — Одна секунда. Меньше, чем требуется, чтобы моргнуть. Я должен иметь возможность войти и выйти, быстро и тихо. Я не могу позволить себе отвлекаться на твою безопасность. Потому что если я отвлекусь, это закончится кровавой баней, из которой никто из нас не выйдет живым. Включая Стефана. Повисла тишина — густая, звенящая, полная напряжения. Елена молчала, глядя на него широко раскрытыми глазами. Даже Аларик перестал возиться со своим оружием и внимательно слушал. — Если мы идём, — глубоко, тяжело вздохнул Аларик наконец, разряжая обстановку и беря со стола увесистый арбалет, — то пошли прямо сейчас. Время не ждёт.

***

Энола сидела на пассажирском сиденье, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди, и Елена сидела рядом с ней, такая же напряжённая, как натянутая струна. Деймон и Аларик ушли в дом около десяти мучительно долгих, растянувшихся в целую вечность минут назад, отправившись в самое логово врага в отчаянной надежде спасти Стефана. В машине было до звона в ушах тихо, и единственное, что можно было услышать в этой давящей, гнетущей тишине, — это монотонный, усыпляющий стук дождя по металлической крыше автомобиля, смешивающийся с мягким, приглушённым гудением какой-то старой, меланхоличной музыки, льющейся из радио. Энола смотрела на дом — на этот зловещий, тёмный силуэт, возвышающийся на холме, — и её пальцы нервно выбивали дробь по колену. — Я не могу так больше, — внезапно заговорила Елена, и её голос разрезал тишину, словно нож, когда она вытащила из кармана куртки спрятанный там транквилизаторный дротик — тот самый, что она незаметно стащила со стола Аларика, пока никто не видел. — Не можешь что именно? — лениво, почти безразлично промурлыкала Энола, хотя внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный комок предчувствия, и она принялась барабанить кончиками пальцев по рулю от скуки — вернее, от того, что она пыталась выдать за скуку. — Сидеть здесь и ждать, пока другие рискуют своими жизнями, — заявила Елена с той непоколебимой, упрямой решимостью, которая была одновременно её величайшей силой и её самой опасной слабостью. — Мне нужно, чтобы ты была готова увезти нас отсюда в мгновение ока. Как только мы появимся на пороге — жми на газ и не оглядывайся. — Ты хоть отдалённо представляешь, насколько ты сейчас глупа? — в искреннем, глубоком расстройстве фыркнула Энола, резко поворачиваясь всем корпусом к сестре, и её глаза — в которых плескалась та самая тревога, которую она так отчаянно пыталась скрыть за маской раздражения, — впились в лицо Елены. — Ты хоть на секунду задумываешься о том, что делаешь, или ты просто действуешь на автопилоте, ведомая своими эмоциями? — А что, если бы там, в этом доме, была Кэролайн? — прозондировала почву Елена, и её голос приобрёл ту самую вкрадчивую, прощупывающую интонацию, которая всегда предшествовала удару ниже пояса. — Если бы её держали в плену и пытали, ты бы стала сидеть здесь и ждать? Или ты бы сделала всё — абсолютно всё, — чтобы спасти её? — Елена, — предупредила Энола низким, опасным голосом, и её взгляд метнулся к двери дома, что безмолвно и угрожающе стоял на холме, словно надгробный камень. — Сделала бы? — надавила Елена, не собираясь отступать. Она никогда, никогда в жизни не знала, когда нужно остановиться. Это было её определяющей чертой. И это было абсолютно, чудовищно невыносимо. Энола замолчала на долгое, мучительное мгновение, и в этом молчании можно было услышать, как дождь барабанит по крыше, как тихо играет радио, как бьётся её собственное сердце. Она смотрела на сестру — на эту глупую, храбрую, безрассудную, невыносимую, любимую до скрежета зубовного сестру, — и чувствовала, как её грудь сжимается от страха. Затем она выдохнула — тяжело, обречённо, как человек, который только что проиграл битву. — Если ты умрёшь там, я забираю твою комнату, — решила Энола, бросая на сестру долгий, тяжёлый взгляд, в котором за всей напускной язвительностью читалась отчаянная, безмолвная мольба. — Серьёзно, Елена. Твоя комната больше, и в ней лучше вид из окна. Так что, пожалуйста — пожалуйста, — не умирай. — Не умру, — пообещала Елена, и её лицо осветилось той самой благодарной, чуть дрожащей улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она понимала, что сестра, несмотря на все свои колкости, на её стороне, а затем она выскользнула из машины и исчезла под проливным дождём, растворяясь в темноте. — Не давай обещаний, которые не можешь сдержать, чёртова ты дура, — прошептала Энола про себя, и в этом шёпоте было столько тревоги, столько страха, столько отчаянной, бессильной любви, что, услышь его кто-то посторонний, у него бы разбилось сердце. Энола перебралась на водительское сиденье, стараясь занять себя хоть чем-то, чтобы не думать о том, что её сестра сейчас находится в доме, полном вампиров-убийц. Устроившись поудобнее, она прибавила громкость радио до такого уровня, что музыка заполнила весь салон, и начала во весь голос, с той самозабвенной, беззаботной энергией, которая была её способом справляться со стрессом, распевать свои любимые тексты Бон Джови. Она постукивала пальцами по рулю в такт ритму, кивала головой, даже слегка пританцовывала, прекрасно проводя время — или, по крайней мере, делая вид, что прекрасно проводит время, — пока внезапный, резкий стук в окно со стороны водителя не заставил её вздрогнуть всем телом и взвизгнуть от неожиданности, как испуганный котёнок. Она подняла взгляд и увидела Аларика, стоящего под дождём и смотрящего на неё сверху вниз с выражением крайнего, почти комичного раздражения на мокром лице. Она быстро убавила музыку, всё ещё тяжело дыша от испуга, и медленно опустила стекло. — Где она? — спросил Аларик, и его голос прозвучал требовательно и напряжённо. — Где кто? — нахмурилась Энола, всё ещё пытаясь отдышаться и делая вид, что не понимает, о ком речь. — Твоя сестра, Энола, — напомнил Аларик с той ледяной, сдерживаемой яростью, которая ясно давала понять, что он не в настроении для игр. — Елена. Где она? — Ах да, точно! — кивнула Энола с той самой преувеличенной, фальшивой невинностью, которая была её фирменным стилем. — Она ушла в дом около десяти минут назад. Сказала что-то про то, что не может сидеть и ждать. Ты её не видел? — Десять минут? — эхом отозвался Аларик, и его лицо исказилось от ужаса и осознания того, что всё пошло совсем не по плану. Аларик, не теряя больше ни секунды, бросился в сторону дома, снова оставляя Энолу в полном, абсолютном одиночестве. Она потянулась вперёд и снова прибавила музыку, снова начала кивать в такт, пытаясь занять свой разум хоть чем-то, кроме панических мыслей о том, что её сестру сейчас могут убить. Однако на этот раз её пение было прервано не стуком в окно, а тем, что Елена наконец — живая, невредимая, мокрая до нитки — вернулась, и со Стефаном на буксире. Он был бледен, слаб, едва держался на ногах, и его глаза были полузакрыты. Елена рывком открыла пассажирскую дверь и помогла ему буквально вползти внутрь, укладывая его на сиденье, а затем залезла на заднее сиденье сама, захлопывая за собой дверь. — Жми на газ, сейчас же! — выпалила Елена, и в её голосе звенела паника. Энола безмолвно, с колотящимся где-то в горле сердцем потянулась к ключу зажигания. Однако прежде чем она успела хотя бы попытаться завести машину, пассажирское окно было разбито вдребезги градом осколков, и чьи-то сильные, безжалостные руки утащили Стефана прямо с сиденья в лес. Елена закричала. Энола чертыхнулась — грязно, многоэтажно, от всей души, — и выскочила из машины, бросаясь в погоню, потому что Елена, разумеется, уже бежала впереди. Они успели как раз вовремя. Ровно в тот самый момент, когда разъярённый вампир — тот самый, что напал на них, — заносил над грудью Стефана острую, обломанную ветку дерева, собираясь пронзить его сердце и покончить с ним навсегда, Елена выхватила из кармана транквилизаторный дротик и, не раздумывая, всадила его в шею нападавшего. Вампир замер, его глаза закатились, и он рухнул на землю, как подкошенный, увлекая за собой Стефана. — Ладно, ого, — только и смогла выдохнуть Энола, наблюдая, как оба мужчины — и вампир, и её потенциальный шурин — рухнули на мокрую, усыпанную листьями землю. — Стефан? Стефан! — ахнула Елена, бросаясь к нему, и её голос сорвался на крик ужаса, когда она увидела, что в его груди уже торчит заноза — та самая ветка дерева, которую вампир успел вогнать ему в грудь, прежде чем рухнуть. Она была всего в нескольких дюймах от сердца. Елена начала паниковать, и её дыхание стало рваным и частым. — Стефан, пожалуйста, очнись! Стефан, посмотри на меня! — Он мёртв? — спросила Энола, падая на колени рядом с сестрой и чувствуя, как её собственное сердце сжимается от ужаса. — Я… я не знаю, я не знаю, — тревожно, сбивчиво заикалась Елена, и её руки, дрожащие, как осиновые листья, метались над его телом, не зная, что делать. — Ну, так что нам теперь делать? — отчаянно надавила Энола, оглядываясь через плечо на некогда бессознательного вампира, который теперь начинал шевелиться, и его пальцы уже дёргались на земле. — Я не знаю, я не знаю! — покачала головой Елена, и слёзы, горячие и солёные, подступили к её глазам, смешиваясь с каплями дождя на щеках. — Нам нужно убираться отсюда, Лена, прямо сейчас, — сказала Энола, снова оглядываясь через плечо, и её голос дрожал от страха. — Стефан, вставай, пожалуйста, ты должен встать, — умоляла Елена, начиная яростно, отчаянно трясти его за плечи, словно надеясь вытрясти из него жизнь. — Вам, ребята, нужно бежать, — прошептал Стефан одними губами, не в силах даже открыть глаза, и его голос был едва слышен за шумом дождя. — Сейчас же. Оставьте меня. — Нет, — покачала головой Елена с тем самым упрямством, которое было её проклятием и её даром. — Почему нет? — запаниковала Энола, глядя на сестру как на сумасшедшую. — Потому что мы его не оставим, — упрямо, твёрдо, с несокрушимой уверенностью покачала головой Елена. — Я не оставлю его. И ты не оставишь. — Мы умрём здесь, — заключила Энола, и в её голосе прозвучала та обречённая, усталая честность, которая принимает реальность такой, какая она есть. — Стефан, вот, посмотри на меня — возьми моё запястье, — прошептала Елена, лихорадочно задирая мокрый рукав своей куртки и обнажая тонкую, бледную кожу с голубыми ниточками вен. — Тебе нужно больше крови. Пей. Пей, Стефан. — Ты совсем дура? — фыркнула Энола, и в этом «дура» было столько же злости, сколько и страха, когда она быстро, резко отдёрнула запястье сестры обратно, прижимая его к её груди. — Есть причина, по которой Стефан не пьёт человеческую кровь, идиотка ты наша! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — Беги, — снова выдохнул Стефан, пытаясь оттолкнуть её слабеющей, дрожащей рукой, но у него не было сил даже на это. — Я тебе доверяю, Стефан, — твёрдо, с какой-то неземной, абсолютной верой сказала Елена, глядя ему прямо в полузакрытые глаза, и снова, решительно, без колебаний прижала своё запястье к его губам. — Это ужасная, катастрофическая идея, — предупредила Энола, но в её голосе уже не было прежней стали — только тихое, бессильное отчаяние. Но было слишком поздно. Стефан, движимый инстинктом выживания, голодом, который он так долго подавлял, погрузил свои клыки в нежную кожу запястья Елены. Эноле пришлось заставить себя отвернуться — не потому, что она была слабонервной, а потому, что видеть, как её сестру пьют, было выше её сил. К счастью, у Стефана было достаточно самоконтроля — той самой легендарной, железной дисциплины, которая отличала его от брата, — чтобы знать, когда нужно остановиться. Он оторвался от её запястья, тяжело дыша, и его глаза наконец открылись — полные боли, стыда и новой, пульсирующей силы. И как раз вовремя. Потому что разъярённый вампир полностью пришёл в сознание и, пошатываясь, поднялся на ноги, двинувшись, чтобы напасть на них всех и закончить то, что начал. Стефан, всё ещё слабый, но уже полный решимости, быстро, без колебаний положил этому конец — он выхватил кол из дрожащих рук Елены и одним точным, сильным движением вонзил его прямо в сердце нападавшего. Вампир замер, его лицо исказилось в безмолвном крике, а затем его тело начало чернеть и рассыпаться в прах.

***

Энола обнаружила себя уютно, почти по-домашнему устроившейся в глубоком, мягком, обитом потёртым бархатом кресле в гостиной пансиона Сальваторе, которое, казалось, приняло её тело с той же бережной, молчаливой заботой, с какой старый друг принимает тебя после долгой разлуки. Камин, потрескивающий и пылающий перед ней, согревал её продрогшее, всё ещё не отошедшее от ледяного дождя тело своим живым, танцующим, золотисто-оранжевым теплом, и это тепло смешивалось с жаром от керамической чашки горячего, обжигающе-чёрного кофе, которую она бережно, словно величайшую драгоценность, баюкала в своих всё ещё слегка подрагивающих ладонях. Она смотрела на огонь — и её глаза, обычно такие острые и всё подмечающие, сейчас были затуманены и расфокусированы, погружённые в гипнотическое, почти медитативное созерцание того, как языки пламени лижут почерневшие от сажи кирпичи, как искры взмывают вверх по дымоходу и исчезают в темноте, как дрова медленно, неумолимо превращаются в тлеющие, светящиеся алым угли. Она слышала — приглушённые, доносящиеся откуда-то сверху голоса Стефана и Елены, пока они обсуждали все те ужасные, леденящие душу события, что развернулись этой ночью, и её руки начали трястись сильнее при одной только мысли о том, что могло случиться, о том, насколько близко они все подошли к краю пропасти, и кофе в чашке пошёл мелкой, предательской рябью. — Ты в порядке? Энола вздрогнула и тихо, сдавленно ахнула от неожиданности — настолько сильно она была погружена в свои мысли и в созерцание пламени, что не заметила его присутствия, — резко поднимая взгляд и видя Деймона, который стоял в дверях гостиной и смотрел на неё в ответ с тем самым непроницаемым, но каким-то неестественно тёплым выражением лица, которое он так редко кому позволял увидеть. Он небрежно, но в то же время с какой-то скрытой напряжённостью опирался плечом о массивный деревянный дверной косяк, скрестив руки на груди, и его брови были слегка, почти незаметно нахмурены в том особом, сдержанном, но искреннем беспокойстве, которое он никогда не признал бы вслух, но которое читалось в каждой линии его тела. Почти как если бы он стоял там, в этой самой позе, в этой самой тени, уже довольно долгое время, наблюдая за ней и не решаясь нарушить её уединение. И, по правде говоря, так оно и было — он стоял там уже несколько минут, застыв в дверном проёме, не в силах ни уйти, ни подойти ближе. Было так много всего, что он хотел ей сказать, так много слов, которые вертелись у него на кончике языка и отчаянно просились наружу, и всё же он не мог — как ни пытался, как ни старался — связать эти разрозненные, путающиеся мысли в хоть какое-то связное, осмысленное предложение, которое не прозвучало бы глупо или фальшиво. К счастью для него, в случае с Энолой ему это было и не нужно — она всегда понимала его без слов. — Как долго ты там вообще стоишь, изображая из себя статую? — выгнула бровь Энола, и в её голосе промелькнула та знакомая, колючая ирония, которая, впрочем, сейчас звучала скорее как защитный механизм, чем как настоящая насмешка. — Достаточно долго, чтобы начать беспокоиться, — просто, без своих обычных саркастических прикрас пожал плечами Деймон и наконец оторвался от дверного косяка, делая шаг в комнату. — Ты в порядке, куколка? — Это просто тревога, — пожала плечами она, снова опуская взгляд вниз, в свою чашку с кофе, словно там, в чёрной, маслянистой глубине, мог найтись ответ на все её вопросы. — Раньше, знаешь, в нормальной, человеческой жизни, я тревожилась перед контрольной по математике или перед тем, как меня вызовут к доске, а теперь, в этой новой, безумной реальности, каждая мелочь, каждый шорох, каждый чёртов телефонный звонок, кажется, выводит меня из себя и заставляет сердце колотиться где-то в горле. — Почему ты ничего не сказала мне? — нахмурился Деймон, отталкиваясь от стены и медленно, почти осторожно приближаясь к ней, и в его голосе прозвучала та редкая, уязвимая нотка, которая появлялась только тогда, когда он говорил с ней. — Потому что это неважно, — покачала головой Энола, всё ещё глядя в свою чашку, избегая его взгляда. — Это просто моя голова, которая играет со мной злые шутки. Это пройдёт. Всегда проходит. — Твоё психическое здоровье важно, Энола, — твёрдо, без тени своей обычной насмешки заметил Деймон, занимая место в кресле напротив неё и подаваясь всем корпусом вперёд, упираясь локтями в колени, чтобы быть ближе к ней на уровне глаз. — Это не «просто пройдёт». Это не «неважно». Это часть тебя, и я хочу знать, когда тебе плохо. Я хочу знать, что с тобой происходит. Даже если ты думаешь, что это мелочь. — Чего ты вообще хочешь, Деймон? — поинтересовалась Энола, наконец поднимая на него глаза, и в её голосе прозвучала та особая, усталая интонация человека, у которого больше нет сил на игры. — Ты прекрасно знаешь, чего я хочу, — заявил Деймон, одаривая её тем самым долгим, пристальным, пронизывающим до мурашек взглядом, который говорил больше, чем любые слова, и в котором читалось всё то, что он не мог — или не хотел — произнести вслух. — Ну, мы с тобой перепихнулись, — пожала плечами Энола с той нарочито небрежной, почти циничной интонацией, которая должна была скрыть всё то, что она на самом деле чувствовала. — Один раз. Это был просто секс. Почему все вокруг делают из этого такую огромную, вселенскую проблему? — Потому что это было довольно судьбоносно, — усмехнулся Деймон, и его усмешка была тёплой, почти нежной, лишённой той обычной язвительности, которую он использовал как щит. — Это было не «просто секс», Энола. — И это больше никогда не повторится, — твёрдо, с той непоколебимой решимостью, которая должна была убедить в первую очередь её саму, заявила она. — Ты этого не знаешь, — пожал плечами Деймон, и его глаза игриво, почти по-мальчишески блеснули, когда он шевельнул бровями в том самом жесте, который всегда её бесил и всегда её смешил одновременно. — Никто не знает, что будущее готовит для нас, куколка. Даже ты, при всех твоих талантах. — Деймон, я серьёзно, — предупредила Энола, и её голос стал ниже и твёрже. — Я тоже, — заявил он, и вся игривость внезапно исчезла из его лица, оставив только ту самую пугающую, обнажённую искренность, которую он так редко кому показывал. — Я абсолютно серьёзен. Ты не знаешь, что ждёт нас за следующим поворотом. Никто не знает. — Нет никаких «нас», Деймон, — сказала Энола, и её голос прозвучал почти умоляюще, словно она просила его не делать им обоим больно. — Ты обещал мне. Мы заключили сделку. Никаких обязательств, никаких чувств, никаких «нас». — Никаких обязательств и нет, если мы с тобой будем просто секс-приятелями, — предложил Деймон, и в его голосе была та особая, осторожная надежда, которую он сам в себе ненавидел. — Это же так удобно. Мы оба одиноки, мы оба знаем друг друга, нам хорошо вместе. Зачем усложнять? — Нет, — безжизненно, почти механически отрезала Энола. — Почему нет? — надавил он, и в его голосе прозвучала та настойчивая, почти отчаянная нотка, которая выдавала его с головой. — В смысле «почему нет»? Нет — значит нет, придурок, — фыркнула Энола, и в этом фырканье было больше усталости, чем злости. — Слово «нет» — это законченное предложение. Ему не требуются объяснения. — Ты не говорила «нет» прошлой ночью, — заметил Деймон, и его губы дрогнули в той самой двусмысленной, опасной полуулыбке. — Ты, собственно, вообще тогда мало что говорила. Ну, кроме, пожалуй, моего имени. Его ты повторяла довольно часто. — Слушай… то, что между нами было, — это было весело, — пожала плечами Энола, и её голос стал тише, мягче, честнее. — Правда. Мне было хорошо с тобой. Но это всё, чем это когда-либо будет. Просто веселье. У меня прямо сейчас, в этой точке моей жизни, нет места для чего-то ещё. Моя голова — это бардак, моё сердце разбито вдребезги, и я едва справляюсь с тем, чтобы просто вставать по утрам. Я не могу дать тебе то, чего ты, возможно, хочешь. Деймон открыл рот, чтобы ответить — чтобы сказать ей, что она ошибается, что он готов ждать, что ему не нужно от неё ничего, кроме неё самой, — но в этот самый момент дверь гостиной с грохотом распахнулась, и Елена влетела в комнату, словно ураган. Она не обратила ни малейшего, ни единого внимания на своего наименее любимого Сальваторе, и её широко раскрытые, полные слёз и неподдельного ужаса глаза были сосредоточены исключительно на сестре. — Энола! — выдохнула она, задыхаясь, и её голос сорвался. — Это Викки… они нашли её тело. Энола замерла, и чашка в её руках дрогнула, расплескав немного горячего кофе на пальцы, но она даже не почувствовала боли. Огонь в камине за её спиной, всё это время такой тёплый и уютный, внезапно показался ей холодным и далёким, а мир вокруг начал сужаться до одной-единственной, ужасной мысли, которая пульсировала в висках. Деймон, сидевший напротив, смотрел на неё с тем же выражением, что и всегда — с той самой смесью беспокойства, решимости и чего-то ещё, чему он пока боялся дать имя. И где-то глубоко внутри, в том потайном уголке души, куда он сам редко заглядывал, он знал: эта девушка, сидящая перед ним с дрожащими руками и разбитым сердцем, была ему далеко не безразлична. Возможно, даже больше, чем «не безразлична». Но это было осознание для другого раза. Сейчас же на повестке дня была смерть — а со смертью он умел обращаться куда лучше, чем с чувствами.