ГРЕТЕЛЬ

Всегда, в каждой чёртовой жизни, в каждой чёртовой истории есть та самая точка невозврата — тот неуловимый, но беспощадно точный момент, когда ты вдруг с кристальной, убийственной ясностью осознаёшь, что кто-то тебе нравится или что ты кого-то любишь, и это осознание обрушивается на тебя не как тёплая волна, а как ледяной, отрезвляющий душ. Даже если ты всегда, с самого начала, где-то на задворках своего сознания знал, что этому не бывать, что это обречено, что это безнадёжно, всё равно наступает тот самый момент, когда ты понимаешь это по-настоящему — не теоретически, не абстрактно, а каждой клеточкой своего израненного, глупого, всё ещё надеющегося сердца. Момент, когда ты с ужасающей отчётливостью понимаешь, что человек, с которым ты хочешь быть больше всего на свете, человек, чьё имя отпечатано на внутренней стороне твоих рёбер, человек, которого ты любишь каждой частицей своего существа — от кончиков волос до дрожащих пальцев, — никогда, никогда в жизни не почувствует к тебе того же. Никогда не посмотрит на тебя тем самым взглядом. Никогда не произнесёт твоё имя с той особенной, интимной интонацией, которую ты слышишь в своих мечтах. Ты понимаешь это — и мир на секунду замирает, а потом продолжает вращаться, но уже как-то иначе, с каким-то новым, скрежещущим звуком. Ты понимаешь, что этот человек не будет любить тебя так, как тебе хотелось бы, не будет обнимать тебя посреди ночи, когда тебе страшно и одиноко, не будет целовать тебя так, словно ты — единственный источник кислорода в этом удушающем мире. А потом то самое хорошее, тёплое, искрящееся чувство, которое ты так долго лелеял в своей груди, начинает уходить — медленно, мучительно, по капле, — и бабочки в твоём животе, те самые, что порхали каждый раз, когда этот человек оказывался рядом, покидают тебя, оставляя после себя лишь выжженную, бесплодную пустыню, лишь давящую, свинцовую тяжесть где-то под ложечкой и всепоглощающее, звенящее пустое одиночество. И ты осознаёшь, что остался один на один со своими мыслями — а они, эти проклятые, беспощадные мысли, прекрасно справляются без тебя, они пожирают тебя изнутри, — и ты не можешь дышать, и ты хочешь, чтобы кто-то — нет, не кто-то, а именно этот конкретный человек — спас тебя, и подошёл, и прижал тебя к себе крепко-крепко, и прошептал в твои волосы, что всё будет хорошо, что всё наладится, что ты не один. Но, поскольку ты знаешь с той самой, убийственной ясностью, что этого никогда не случится, это желание превращается в болезнь — в ту самую липкую, изматывающую болезнь, которую ты хочешь вырвать из своего сердца голыми руками, выкорчевать, как сорняк, чтобы перестало болеть, чтобы перестало ныть по ночам. Но ты никак не можешь заставить себя двигаться дальше, и ты не можешь до конца отпустить свою проклятую любовь и своё проклятое желание, и ты хочешь ненавидеть их — объект своей любви, — но не можешь, потому что сердцу не прикажешь, а потом ты осознаёшь, что ты для них — абсолютное, круглое ничто, и ты сумасшедшая, и одинокая, и жалкая. И это чувство безнадёжности и тотальной, вселенской бессмысленности — оно не уходит. Оно никуда не уходит. И оно жалит тебя снова и снова, как рой разгневанных пчёл. И оно медленно, методично, день за днём убивает тебя. Энола Гилберт жила в этом моменте годами — в этом чёртовом, бесконечно растянутом, закольцованном моменте, который всё длился и длился, не желая заканчиваться. Она ненавидела этот момент каждым фибрам своей души. Она ненавидела то, как её собственное сердце предало её, выбрав самый неподходящий объект для любви. И теперь, когда она стояла в школьном коридоре, прислонившись к холодному ряду металлических шкафчиков, хорошие чувства угасали в ней по экспоненте, стремительно, неумолимо, как затухающая звезда, и всё, с чем она осталась, — это тупая, ноющая боль, разъедающая пустота и горькое, обжигающее осознание того, что Кэролайн Форбс — яркая, солнечная, невыносимо прекрасная Кэролайн Форбс — никогда не полюбит её в ответ. Никогда. У Кэролайн было большое, щедрое сердце, распахнутое настежь для всего мира, но для Энолы в нём никогда не хватало места — не того места, о котором она мечтала, не того места, которого она жаждала с тихим, мазохистским отчаянием. И это знание, это чёртово, проклятое знание резало до самой кости, до самого донышка её существа. Но она знала, что ничего не может с этим поделать. Абсолютно ничего. Кроме как просто сидеть и смотреть — сидеть в стороне и смотреть, как та влюбляется и разлюбляет людей, которые не являются ею, как она дарит свои улыбки, свои прикосновения, свои надежды кому-то другому. Хотя Энола знала, что у неё нет права жаловаться. Она сама, добровольно, пообещала себе, что её дурацкие, неудобные чувства не повлияют на их дружбу. Но для этого обещания было уже слегка, катастрофически поздно. — Деймон не сказал мне ни единого слова с того самого вечера, представляешь? Каждый раз, когда я пытаюсь с ним заговорить, он меня просто отшивает, как назойливую муху, — голос Стефана Сальваторе, полный усталой, привычной фрустрации, внезапно выдернул Энолу из её депрессивного, вязкого, как трясина, хода мыслей, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы заново осознать, где она находится. Они стояли втроём в коридоре школы Мистик Фоллс — она, Стефан и Елена, — ожидая спасительного звонка, который скажет им, что пора на следующий урок и что эта мучительная пытка под названием «общение в перерыве» наконец-то закончится. И пока счастливая, беззаботная пара болтала о своих вампирских проблемах, Энола не могла перестать смотреть — с той самой тоскливой, голодной, почти жалкой жадностью, — на Кэролайн, стоявшую с другого конца коридора, у своего шкафчика. Это было до отвращения грустно и слегка жутковато, но она ничего, абсолютно ничего не могла с собой поделать. Она была влюблена. Безнадёжно, глупо, по уши влюблена. С самого детства, кажется. — Думаешь, он всё ещё пытается найти Кэтрин? — поинтересовалась Елена, возвращая Энолу к реальности своим вопросом. — Я уже ничего не знаю, — устало вздохнул Стефан, проводя ладонью по лицу. — Он ждал её сто сорок пять лет, понимаешь? Сто сорок пять лет одержимости, поисков, надежды. И всё лишь для того, чтобы в итоге узнать, что Кэтрин на него абсолютно плевать, что она никогда его не любила и что она снова его обманула. В смысле, это же должно ранить, да? Это не может не ранить. Даже такого, как он. — И это не могло случиться с более приятным парнем, — вздохнула Елена, и в её голосе прозвучала та особая, горькая ирония, которая ясно давала понять, что она всё ещё злится на Деймона за его выходку на благотворительном вечере. — У тебя есть все причины быть расстроенной из-за него, я понимаю, — мягко произнёс Стефан, и его рука легла на плечо Елены в успокаивающем жесте. — Ты ещё думала о том, что будешь делать? Ну, со всей этой ситуацией? — Насчёт чего именно, Стефан? — вмешалась Энола, и её голос внезапно зазвучал громче и резче, чем она планировала. — Насчёт Изобель, моей загадочной биологической матери-вампирши, которая, как выяснилось, тесно связана с моей прапрапра-сколько-то-там-прабабкой-вампиршей Кэтрин Пирс, которая, в свою очередь, жестоко кинула твоего брата-вампира и инсценировала собственную смерть? — Она выпалила всю эту тираду на одном дыхании, и голос её сочился таким концентрированным, таким едким сарказмом, что, казалось, воздух вокруг неё заискрился. — Не-а. Абсолютно. Я вообще об этом не думала. — Прости, что поднял эту тему, — усмехнулся Стефан, и в его усмешке было больше сочувствия, чем веселья. — Было бы просто неплохо пережить хотя бы один грёбаный день без необходимости разбираться с чем-то из этого, — буркнула Энола уже тише, усталее, и этот внезапный выплеск искренности привлёк к ней внимание обоих. Она вздохнула, ссутулив плечи, и продолжила: — Никакой таинственной матери-вампирши, которая посылает нам угрозы через загипнотизированных пешек. Никакого брата, который одержим женщиной, сломавшей ему жизнь. Никакой прародительницы, которая сто сорок пять лет водила всех за нос. — Вообще никаких вампиров? — выгнул бровь Стефан, и в его голосе прозвучала та особая, осторожная нотка, с какой обычно задают вопросы, ответ на которые может ранить. — Никаких вампиров, кроме тебя, — застенчиво, с той особенной, тёплой улыбкой, которую она приберегала только для него, поправилась Елена. — Я просто хочу вернуть нас к нормальным, человеческим вещам. Типа школа. И домашка. — И — вот ещё одна мысль, просто гениальная, — веселье, — подчеркнула Энола, и в её голосе на мгновение промелькнула та прежняя, задорная искра. — Помните, что это такое? Это когда ты делаешь что-то не потому, что от этого зависит твоя жизнь, а просто потому, что тебе это нравится. Не дожидаясь ответа от пары, она уже оттолкнулась от шкафчиков и начала исчезать в густом потоке учеников, заполнившем коридор. Однако далеко она не ушла — буквально через несколько шагов перед ней материализовалась Кэролайн Форбс, сияющая своей обычной, ослепительной, немного слишком яркой для такого мрачного дня улыбкой, и сердце Энолы совершило тот самый предательский кульбит, который она так ненавидела. — Привет, — просияла Кэролайн, вильнув прямо перед подругой и полностью перегораживая ей путь, так что Эноле пришлось резко затормозить. — Привет? — моргнула Энола, застыв как вкопанная и чувствуя, как все те бабочки, которых она считала мёртвыми, внезапно встрепенулись в животе. — Мне нужна твоя помощь, — объявила Кэролайн с той особой, требовательной интонацией, которая ясно давала понять, что отказа не принимается. — С чем именно? — надавила Энола, пытаясь держать голос ровным и не выдать того внутреннего землетрясения, которое всегда происходило в ней при виде этой девушки. — С Мэттом, — выпалила Кэролайн, и её лицо приняло то самое озабоченное, слегка обиженное выражение, которое всегда появлялось у неё, когда она говорила о своих отношениях. — Он всё ещё… — Влюблён в Елену, — закончила за неё Энола с той усталой, обречённой интонацией человека, который наблюдал эту драму уже столько раз, что мог бы ставить по ней школьный спектакль. — Да, Кэр, я в курсе. Я вижу, как он пялится на неё с этой своей щенячьей тоской с другого конца коридора по меньшей мере раз пять на дню. Это заметно. — О, — нахмурилась Кэролайн, и её сияющая улыбка слегка поблекла. Энола на мгновение замялась, и в её голове пронеслась целая буря мыслей, а затем — прежде чем она успела остановить себя, прежде чем её инстинкт самосохранения успел сработать, — слова сами сорвались с её губ, и она тут же пожалела об этом: — Как насчёт двойного свидания? — предложила она и немедленно, почти физически поморщилась, как только эти проклятые, предательские слова сорвались с её губ и повисли в воздухе между ними. — Ну, чтобы показать Мэтту, что Елена окончательно и бесповоротно ушла к Стефану. Чтобы он увидел это своими глазами и наконец смирился. — Энола, — ахнула Кэролайн с широко раскрытыми, полными искреннего восхищения глазами, и её лицо озарилось той самой благодарной, сияющей улыбкой, которая разбивала Эноле сердце каждым чёртовым разом. — Ты просто гений. Серьёзно. Ты самая умная из всех, кого я знаю. — Ага, — буркнула Энола, и это короткое, односложное слово прозвучало настолько глухо и безжизненно, что, будь Кэролайн чуть более внимательной, она бы заметила неладное. — Полный гений. Она стояла и смотрела, как девушка, которую она любила — любила с той тихой, отчаянной, безнадёжной силой, на какую только способно разбитое сердце, — развернулась и ушла, почти вприпрыжку, искать парня, которого любила она сама. Кэролайн исчезла за поворотом, оставив после себя лишь шлейф цветочных духов и это тянущее, ноющее чувство абсолютной, вселенской пустоты в груди Энолы. «Полный, чёрт возьми, гений. Придумала двойное свидание, чтобы помочь девушке своей мечты наладить отношения с её парнем. Браво, Энола. Просто браво. Дай пять своему отражению в зеркале и иди поплачь в туалете.»

***

— Что с тобой происходит? — спросила Елена, и её голос, осторожный и мягкий, как прикосновение к открытой ране, разрезал ту тяжёлую, вязкую тишину, что повисла в воздухе кухни. Энола лежала без движения на холодной, твёрдой поверхности кухонного стола, раскинув руки в стороны и уставившись в потолок невидящим, остекленевшим взглядом, и вся её поза выражала такую абсолютную, такую вселенскую капитуляцию перед жизнью, что Елена, застыв в дверном проёме, на мгновение просто потеряла дар речи. Энола не пошевелилась, не моргнула, не подала ни единого знака, что заметила появление сестры, и это пугало Елену больше, чем любые крики или истерики. Она понятия не имела, что происходит в голове у её близняшки. И, честно говоря, она не была до конца уверена, хочет ли она это знать. Обычно — по тому негласному, выстраданному годами протоколу, который они с сестрой выработали за всю свою жизнь, — когда Елена находила Энолу в таком вот состоянии, в этой мрачной, отключённой от реальности прострации, она тихо, не задавая лишних вопросов, оставляла её в покое. Не потому, что ей было всё равно или она не хотела помочь, а потому, что это был единственный способ не получить сокрушительную, яростную головомойку от сестры, которая явно была не в настроении, и головомойку эту ты получал, даже не понимая, за что именно. К счастью для всех присутствующих, прежде чем Энола успела окончательно созреть для того, чтобы вскочить с этого импровизированного ложа, схватить с подставки ближайший кухонный нож и, возможно, в приступе сестринской ярости вспороть Елене живот, а затем задушить её её же собственными кишками, в прихожей раздался мелодичный, спасительный дверной звонок. Елена, выдохнув с нескрываемым облегчением, практически испарилась из кухни и исчезла в коридоре, спеша к входной двери, и яркая, тёплая, совершенно неподдельная улыбка мгновенно нашла свой путь на её лицо, осветив черты тем особенным, мягким светом, который появлялся у неё только в присутствии одного конкретного человека, когда она оказалась лицом к лицу со своим парнем. И с прекрасным, пышным букетом полевых цветов в его руках. — Ты купил мне цветы, — просияла Елена, и её голос зазвенел от того чистого, незамутнённого счастья, которое было таким редким гостем в их доме в последние месяцы, когда она счастливо, почти благоговейно приняла букет в свои руки и, привстав на цыпочки, одарила его любящим, нежным чмоком в губы. — Ну, я подумал, это же наше официальное свидание, самое настоящее, — усмехнулся Стефан с той особой, слегка смущённой теплотой, которая так шла ему и которую он приберегал исключительно для неё, следуя за Еленой внутрь дома и прикрывая за собой дверь. — Почему бы не сделать всё как надо, по всем правилам? Чтобы было по-настоящему. Я бы тоже заехал за тобой на машине, как положено джентльмену, но по иронии судьбы это именно у тебя есть колёса. — Знаешь, можно было бы подумать, что у того, кто был рядом, когда изобрели автомобиль, уж точно была бы своя машина, — поддразнила Елена с той игривой, лёгкой усмешкой в голосе, которая была их личным, интимным кодом, провожая его на кухню, где всё ещё царила атмосфера вселенской обречённости. — О, она у меня есть, разумеется, — беззаботно, с той небрежной грацией, которая даётся только за полтора века жизни, пожал плечами Стефан, и его взгляд, скользнув по помещению, внезапно упал на распростёртую на кухонном столе Энолу, которая всё ещё лежала там, как подношение богам депрессии. Он замер на мгновение, нахмурился и перевёл вопросительный взгляд на Елену. — А что это с ней такое? Она в порядке? Она вообще дышит? — Не спрашивай, — быстро, слишком быстро вмешалась Елена, делая предупреждающий жест рукой и надеясь всеми силами спасти своего ничего не подозревающего парня от столкновения с менее чем звёздным, убийственно-мрачным настроением её сестры. — Просто поверь мне, не спрашивай. Знаешь, — она сменила тему с той ловкостью, которая вырабатывается только за годы жизни с Энолой, — ещё не поздно всё отменить, если ты вдруг передумал. — Зачем нам это делать? — спросил Стефан, выгибая бровь в искреннем, неподдельном недоумении, и в его глазах читалось: «Я ждал этого вечера всю неделю». — Не знаю, — пожала плечами Елена, отворачиваясь к раковине и начиная наполнять хрустальную вазу прохладной водой, чтобы бережно, с любовью поставить в неё свои цветы. — Просто всё это кажется каким-то… сюрреалистичным. Слишком нормальным. Будто нам с тобой не суждено было добраться до этой нормальной, спокойной части отношений, понимаешь? Будто вселенная каждый раз выдёргивает у нас из-под ног ковёр, как только мы пытаемся устроиться поудобнее. — Именно поэтому мы и пойдём на это дурацкое свидание, — заявил Стефан с той непоколебимой, мягкой решимостью, которая была его суперсилой, аккуратно забирая наполненную вазу из рук своей девушки и ставя её на стойку, чтобы ничто не стояло между ними. — Мы пойдём гулять, мы будем веселиться, даже если для этого придётся притворяться первые полчаса, и мы попытаемся вспомнить — или узнать впервые, — что мы не обязаны всегда и во всём быть такими чертовски серьёзными. Что мы имеем право просто быть счастливыми. Он притянул её к себе за талию — мягко, но уверенно, — и глубоко, с той пронзительной, обезоруживающей нежностью, которая была его визитной карточкой, заглянул ей прямо в глаза. — Слушай, когда я принял решение остаться здесь, в этом городе, и по-настоящему узнать тебя, я делал это именно для того, чтобы у нас были вот такие моменты. Чтобы я мог прийти к своей девушке с букетом цветов, как нормальный парень, сводить её на нормальное свидание, попытаться быть нормальным — хотя бы на один вечер. Ради тебя. — Ты когда-нибудь вообще был на двойном свидании раньше? — поинтересовалась Елена, и её глаза загорелись тем особым, жадным до информации любопытством, которое всегда появлялось у неё, когда она узнавала что-то новое о его долгой, богатой на события жизни. — О, абсолютно, и не раз, — усмехнулся Стефан, и в его усмешке промелькнуло что-то озорное, что-то из тех далёких, бурных времён, о которых он редко рассказывал. — 1972 год. Хеф и близняшки. Это было… незабываемо. — Что? — рассмеялась Елена, и её смех прозвучал так искренне и так заразительно, что, казалось, даже мрачная атмосфера кухни слегка посветлела, а её глаза расширились от удивления, когда она попыталась представить эту картину. — Ага, — сладко, с той особой, тягучей интонацией, которая была ему несвойственна, но сейчас звучала чертовски обаятельно, промурлыкал Стефан. — Подружки месяца. Они обе были моделями. Мне, если память не изменяет, досталась мисс Июнь. Она была… огонь. — О боже, — громко, театрально, с той степенью драматизма, на какую только способен человек, находящийся на грани нервного срыва, простонала Энола, и этот стон, полный искреннего, неподдельного отвращения, эхом разнёсся по всей кухне. Она резко, одним неуклюжим, но решительным движением скатилась с кухонного стола, словно мешок с картошкой, и, даже не взглянув на пару, вылетела из комнаты, бросив через плечо: — Я сейчас убью себя. Серьёзно. Прямо сейчас. Просто чтобы не слышать продолжения этой истории про Хефа и мисс Июнь.

***

Энола сидела на своей кровати, поджав под себя одну ногу и бессознательно покусывая кончик карандаша, и молча, с тем особым, отсутствующим выражением лица, какое бывает у людей, погружённых в слишком тяжёлые мысли, смотрела на рисунок Кэролайн, который та набросала ещё несколько дней назад и по рассеянности забыла у неё в альбоме. Это был глупый, совершенно незначительный набросок — какой-то цветок, кажется, ромашка, выполненная неуверенными, но старательными штрихами, — но Энола смотрела на него так, словно это был величайший шедевр мирового искусства, словно в этих неровных линиях, выведенных рукой Кэролайн, был скрыт какой-то тайный, сакральный смысл, доступный только ей одной. Она активно, отчаянно, всеми фибрами своей души пыталась выбросить неунывающую блондинку из головы, стереть её образ из своей памяти, но это оказалось чертовски трудно теперь, когда она со стопроцентной, убийственной уверенностью знала, что Кэролайн сейчас находится где-то там — в каком-нибудь милом, уютном ресторанчике, — и сидит за столиком напротив Мэтта, улыбается ему своей ослепительной улыбкой и, возможно, держит его за руку. Эта мысль жгла, как кислота. Это так же, как чувствовал себя Деймон, когда до него наконец дошло, что Кэтрин нет в гробнице? Когда он осознал, что потратил сто сорок пять лет впустую, гоняясь за призраком, который никогда его не любил? Если да, если это чувство — та самая грызущая, высасывающая все соки пустота — было именно тем, что испытал Деймон, то это реально отстой. Это самый большой, самый беспросветный отстой на свете. — Тук-тук, — раздался от двери знакомый, слегка заплетающийся голос, в котором ленивая небрежность мешалась с чем-то, похожим на усталость. Лёгок на помине. Разумеется. Деймон Сальваторе — словно вызванный её мыслями, как какой-нибудь древний демон, — споткнувшись о порог, буквально ввалился в комнату, даже не потрудившись постучать как нормальный человек, и, сделав два нетвёрдых шага, рухнул лицом вниз на её кровать, уткнувшись носом в подушку с тем тяжёлым, обессиленным вздохом, который говорил красноречивее любых слов. — Пришёл убить мою текущую родительскую фигуру? — саркастично, с той особой, лениво-язвительной интонацией, которую она приберегала исключительно для него, промурлыкала Энола, даже не повернув головы в его сторону и продолжая гипнотизировать взглядом рисунок Кэролайн. — Дженна на первом этаже, если что. Она смотрит какое-то дурацкое реалити-шоу. Лёгкая добыча. — Ты бы мне поверила, если бы я сказал, что мне искренне жаль? — спросил Деймон, и его голос, приглушённый подушкой, прозвучал на удивление глухо и беззащитно, лишённый той привычной язвительности, которая была его вечной бронёй. — А ты бы мне поверил, если бы я сказала, что совсем на тебя не злюсь? — парировала Энола, и её голос прозвучал так же тихо и так же обнажённо, когда она наконец оторвала взгляд от альбома для рисования, лежавшего у неё на коленях, и повернулась всем корпусом к мужчине, распластавшемуся на её кровати. Она уже открыла рот, чтобы продолжить, чтобы сказать что-то ещё — возможно, что-то важное, что-то о том, что она понимает его лучше, чем ей хотелось бы, — однако её слова застряли в горле, а глаза расширились от шока. — Что, чёрт возьми, случилось с твоим лицом, Деймон? У Деймона были налитые кровью, воспалённые, покрасневшие глаза — те самые глаза, которые бывают у людей, проплакавших несколько часов подряд. Если бы Энола не знала его лучше, если бы она была кем-то другим, менее проницательным, менее знакомым с его демонами, она бы, наверное, подумала, что он плакал. Но она знала его лучше — возможно, даже лучше, чем ей самой хотелось признавать. Он не плакал. Никогда. Он просто напивался до беспамятства, до той стадии, когда реальность размывается в приятное, тёплое ничто. Но он не плакал. Это было не в его стиле. — Перл, — коротко, устало ответил Деймон, снова зарываясь лицом в подушку и сворачиваясь на кровати в той позе, которая делала его похожим на раненого, загнанного зверя, пытающегося спрятаться от всего мира. — Кто? — моргнула Энола, и её брови сошлись на переносице в глубоком, неподдельном замешательстве, потому что имя это ничего ей не говорило. — Помнишь Анну, ту странную девушку-вампиршу, что использовала твоего брата Джереми, чтобы добраться до дневника, который привёл бы нас к гримуару, который, в свою очередь, открыл бы ту чёртову гробницу? — коротко, почти скороговоркой объяснил Деймон, не поднимая головы от подушки, и заработал короткий, понимающий кивок от девушки, чтобы он продолжал. — Ну, так вот. Перл — это её мать. Древняя, злопамятная и чертовски сильная вампирша, которая провела в заточении почти полтора века и теперь вышла на свободу с очень скверным характером. И она стерва. Законченная, беспощадная стерва. — Что ты сделал, чтобы разозлить её настолько, чтобы она превратила твоё лицо в отбивную? — вздохнула Энола с той усталой, почти материнской интонацией, которая всегда появлялась у неё, когда она была вынуждена разбираться с последствиями его импульсивных поступков. — Почему ты всегда автоматически предполагаешь, что это я что-то сделал? — фыркнул Деймон, на мгновение приподняв голову и бросив на неё оскорблённый, почти обиженный взгляд. — Потому что ты всегда что-то делаешь, — заметила Энола с той невозмутимой, убийственно-точной интонацией, которая не оставляла пространства для возражений. — Это твоя суперсила, Деймон. Находить приключения на свою задницу. — Она хотела от меня информацию, — туманно, явно не желая вдаваться в подробности, ответил Деймон и снова поднял голову с подушки, на этот раз чтобы как следует, пристально разглядеть девушку, сидящую рядом с ним. Его взгляд скользнул по её бледному, осунувшемуся лицу, по тёмным кругам под глазами, по её ссутуленным плечам, и его брови нахмурились в том особом, собственническом беспокойстве, которое он сам за собой не замечал. — А теперь твоя очередь. Что, чёрт возьми, случилось с твоим лицом? — В смысле? — в замешательстве моргнула Энола, машинально потрогав свои щёки. — Ты выглядишь как дерьмо, — безжизненно, без тени своей обычной усмешки произнёс Деймон, и это прозвучало не как оскорбление, а как диагноз, поставленный одним пациентом другому в общей палате боли. — Ну, спасибо тебе огромное за этот потрясающий комплимент, — закатила глаза Энола, и в её голосе мелькнула та привычная, язвительная искорка, которая сейчас, впрочем, звучала скорее как эхо, чем как настоящий огонь. — Что происходит? — надавил Деймон, и его голос, приглушённый и хриплый, прозвучал с той настойчивой, требовательной заботой, которую он никогда не признал бы вслух. — Я серьёзно. Ты сидишь тут одна в темноте, пялишься на какой-то дурацкий рисунок, и у тебя такое лицо, будто кто-то только что убил твоего любимого щенка. Выкладывай. Энола застонала — долгим, протяжным, полным невыразимой муки стоном, — резко поднимаясь на ноги и отбрасывая альбом для рисования куда-то в сторону, а затем, не говоря ни слова, она зарылась лицом в соседнюю подушку с той же отчаянной, почти агрессивной обречённостью, что и он несколькими минутами ранее, и просто закричала — глухо, в ткань, — выплёскивая всё то, что копилось внутри. Она сдерживала это весь проклятый день. Весь свой гнев, и всю свою липкую, вязкую печаль, и всё своё звенящее, бескрайнее одиночество. Она не была в депрессии или типа того — ей просто было до чёртиков плохо, и она смертельно, невыносимо устала. — Кэролайн и Мэтт теперь официально встречаются, — глухо, всё ещё не отрывая лица от подушки, вздохнула Энола. — Прямо сейчас, в эту самую минуту, они сидят на двойном свидании с Еленой и Стефаном, изображая из себя идеальную, счастливую пару, пока я тут, в этой комнате, купаюсь в жалости к себе и гипнотизирую её дурацкую ромашку. — Звучит невероятно депрессивно, — поддразнил Деймон, и в его голосе, всё ещё хриплом и усталом, проскользнула та самая, знакомая искорка сарказма, которая, как ни странно, сейчас звучала почти утешающе. — Кто бы, чёрт возьми, говорил, — фыркнула Энола, наконец отрывая лицо от подушки и поворачивая голову к нему. — Разве твоя драгоценная бывшая не инсценировала собственную смерть, просто чтобы сбежать от тебя и не видеть твою физиономию ещё сто лет? — Тушé, — кивнул Деймон с той кривой, горькой усмешкой, которая ясно говорила: «Удар ниже пояса, но засчитан», и медленно, с какой-то ленивой, кошачьей грацией перевернулся на бок, лицом к девушке, так что теперь они лежали на кровати нос к носу, два разбитых, одиноких человека, разделяющих одно одеяло и одно горе на двоих. Его глаза, всё ещё воспалённые и красные, встретились с её глазами, такими же уставшими и потухшими, и в этом молчаливом обмене взглядами было больше понимания, чем в любых словах. — Знаешь что? Мы с тобой — просто два ходячих недоразумения, ты в курсе? Два самых жалких существа в этом богом забытом городе. Ты влюблена в чирлидершу, которая встречается с бейсболистом, а я одержим женщиной, которая предпочла запереться в гробнице на вечность, лишь бы не быть со мной. Мы с тобой — натуральные друзья по несчастью. Нам надо завести клуб. «Клуб безнадёжно одиноких сердец Мистик Фоллс». Как тебе такое название? Будем собираться по четвергам, пить дешёвое вино и жаловаться на жизнь. Энола не смогла сдержаться — из её горла вырвался короткий, неожиданный смешок, который был наполовину смехом, наполовину всхлипом, и она тут же закашлялась, пытаясь скрыть этот непрошеный приступ веселья. — Только ты можешь превратить нашу коллективную душевную агонию в тему для стендап-выступления, — буркнула она, но в её голосе больше не было той колючей, защитной язвительности, которая была там всего несколько минут назад. — Хочешь свалить отсюда? — внезапно, без всякого перехода спросил Деймон, и в его голосе прозвучала та особая, авантюрная нотка, которая обычно предвещала либо крупные неприятности, либо странным образом освобождающее приключение. — И что ты предлагаешь делать? — задумалась Энола, медленно поднимая голову с подушки и опираясь на локоть, чтобы видеть его лицо. — Если ты скажешь «кого-нибудь убить», я, честно говоря, даже не знаю, как отреагирую. Возможно, соглашусь. — Повеселиться, — предложил Деймон, и его губы медленно растянулись в той самой, знакомой до боли, опасной и одновременно неотразимо обаятельной усмешке, которая всегда означала, что сейчас начнётся что-то незабываемое. — Серьёзно. Просто взять и повеселиться. Видит бог, нам обоим это чертовски нужно прямо сейчас. Двум разбитым сердцам — одну ночь свободы. Что скажешь, куколка? Ты и я — против всего мира?

***

Энола Гилберт пила виски в чайной чашке — крепкой, обжигающей, неразбавленной, абсолютно не предназначенной для того хрупкого, фарфорового сосуда, в который её пыталась поместить жизнь, — и Деймон Сальваторе, сам будучи ценителем всего выдержанного и опасного, наслаждался каждой последней каплей этой гремучей смеси с той ненасытной, почти благоговейной жадностью, на какую только способен мужчина, проведший полтора века в поисках идеального вкуса. Невероятная, невозможная, совершенно неприличная парочка только что провела последние несколько часов, прыгая по самым захудалым, самым прокуренным барам в соседних городишках, старательно избегая любых заведений, где их могли бы узнать и где им пришлось бы столкнуться со знакомыми лицами и неудобными вопросами. Когда их с позором вышвырнули из седьмого по счёту бара — кажется, Деймон что-то разбил, или, возможно, это Энола запустила стаканом в какого-то придурка, который посмел к ней приставать, детали уже смазались, — они, пошатываясь от алкоголя и смеясь как безумные, приняли единственно верное решение: отправиться прямиком в пансион Сальваторе, где запасы отличного спиртного, по проверенным слухам, не заканчивались никогда, даже в эпоху сухого закона. Теперь они оба сидели на полу перед потрескивающим камином в библиотеке, в окружении высоких, пыльных стеллажей с книгами и теней, пляшущих на стенах, наслаждаясь тяжёлыми хрустальными стаканами с отборным бурбоном и смеясь друг с другом так, словно весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, волосы растрёпаны. Она сидела, скрестив ноги, с разрумянившимися от алкоголя щеками, и её глаза блестели в свете камина тем особенным, пьяным блеском, который делал её невыносимо, до боли красивой. — И что она тебе потом сказала? — спросил Деймон, подавшись всем корпусом вперёд, и его голос, низкий и бархатистый, был полон искреннего, почти мальчишеского любопытства, когда он слушал её историю. Он был очарован — не просто заинтересован, а именно очарован — тем, как она рассказывала, как кривила губы в усмешке, как жестикулировала стаканом. — Судя по всему, слово «назло» было не совсем тем ответом, который он искал, когда спросил, что мною движет, — усмехнулась Энола, и её смех прозвучал горьковато, но искренне, когда она допивала остатки янтарного бурбона в своём стакане, чувствуя, как жидкость обжигает горло приятным, согревающим теплом. — Вот так я, собственно, и узнала, что по уши и бесповоротно влюблена в Кэролайн Форбс. В процессе акта мести. Звучит как начало плохого романа, да? — Конечно же, это произошло именно во время акта мщения, — рассмеялся Деймон, и его смех был тёплым, хрипловатым, совершенно искренним, а глаза искрились тем опасным, озорным весельем, которое она так хорошо знала. — Это настолько в твоём духе, что я даже не удивлён. Ты просто не умеешь делать что-то просто, куколка. — Не лучший мой момент, это точно, — согласилась она, кивая и позволяя себе ещё одну кривую усмешку. — А что насчёт тебя, Сальваторе? Когда ты понял, что влюблён в Кэтрин? Это было так же драматично, или твоя история банальнее моей? — Хотел бы я, чтобы моя история была хоть наполовину такой же захватывающей, как твоя, честное слово, — вздохнул Деймон, и его лицо на мгновение омрачилось той самой тенью, которая всегда появлялась, когда он говорил о ней. — Но нет. Никакой драмы. Я просто увидел её — и всё. Просто увидел её и в ту же секунду понял, что эта женщина станет любовью всей моей жизни. Или погубит меня. Что, собственно, и произошло. — То есть это была любовь с первого взгляда? Классика жанра? — выгнула бровь Энола, и в её голосе прозвучал скептицизм, смешанный с любопытством. — Именно так, — кивнул Деймон, и в этом кивке была та обречённая, усталая честность, которую он редко кому позволял увидеть. — Самая что ни на есть классическая. — Я никогда не верила в любовь с первого взгляда, — призналась Энола, и её голос внезапно стал тише, интимнее, словно она делилась с ним чем-то очень личным, чем-то, что никогда не говорила вслух. — В то, что мы способны отдать свои сердца с одного лишь взгляда или что после одного взгляда мы уже готовы на всё. Это кажется мне неправдоподобным. Но я верю в другое. Я верю, что в ту самую секунду, когда я впервые увидела её глаза — эти невероятные, голубые, сияющие глаза, — я полюбила их. Просто полюбила, без остатка. А в тот момент, когда я увидела её улыбку — эту дурацкую, слишком широкую, слишком искреннюю улыбку, — я полюбила и её тоже. А в то мгновение, когда я услышала её смех — звонкий, заливистый, — я влюбилась в этот звук. Понимаешь? Не в неё всю сразу, а по частям. Сначала глаза, потом улыбка, потом смех. А потом, когда я собрала все эти части воедино, я поняла, что пропала окончательно. Она медленно подняла взгляд от своего пустого стакана и встретилась с ним глазами. В свете камина её зрачки казались почти чёрными — огромные, бездонные, полные той боли, которую она так редко кому показывала. — Я никогда не верила в любовь с первого взгляда, но я верю, что после одного-единственного взгляда в её сторону — просто в её сторону, Деймон, — я стала принадлежать ей полностью. Без остатка. Всем сердцем. — Ты когда-нибудь говорила ей об этом? Вот так, как сейчас мне? — поинтересовался Деймон, и его голос прозвучал на удивление мягко, без тени насмешки, без привычного сарказма — просто тихое, осторожное любопытство. — Говорила, — вздохнула Энола, и в этом вздохе была целая вселенная сожаления. — И это разрушило нашу дружбу. Полностью. Мы перестали общаться на год. Я не хочу делать это снова. Я не хочу терять её снова. — Посмотри на нас, — сухо, с горькой усмешкой рассмеялся Деймон, обводя взглядом их обоих — растрёпанных, пьяных, сидящих на полу перед камином. — Два одиноких, разбитых человека, сидящих на полу перед камином, влюблённых в тех, кого им никогда в жизни не получить. Мы просто жалкие. Мы — ходячая катастрофа. Клуб безнадёжных романтиков, мать его. Энола и Деймон встретились взглядами. И что-то произошло — что-то неуловимое, что-то, что изменило химический состав воздуха в комнате, сделало его гуще, тяжелее, зарядило электричеством. Огненно-карий встретился с ледяным голубым, и всё вокруг просто остановилось. Треск камина, тиканье старинных часов на каминной полке, их собственное дыхание — всё замерло, словно вселенная затаила дыхание в ожидании того, что должно было случиться. Весь тот накопившийся за день гнев, вся та горечь, всё то разочарование, что они носили в себе, — всё это было внезапно, почти мгновенно заменено чем-то совершенно иным. Похотью. Голой, неприкрытой, животной, первобытной похотью, которая вспыхнула между ними, как сухой порох, поднесённый к открытому огню. И прежде чем кто-либо из них успел осознать, что, чёрт возьми, происходит, прежде чем их разум — этот вечный, надоедливый страж — успел вмешаться и остановить это безумие, их губы уже встретились во всплеске такой яростной, такой отчаянной, такой всепоглощающей страсти и желания, что Энола тихо, сдавленно застонала ему прямо в рот, и этот стон был полон такого голода, что Деймон почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Она запустила пальцы в его тёмные, спутанные волосы у самого основания шеи и резко, почти грубо, без тени стеснения сжала их в кулак, притягивая его голову ещё ближе — и одновременно с этим решительно, одним слитным движением перекинула ногу через его бёдра и оседлала его, устраиваясь сверху, прижимаясь к нему всем телом, чтобы быть ещё ближе, чтобы между их разгорячёнными, дрожащими от нетерпения телами не осталось ни единого, чёрт возьми, миллиметра пространства. Их разгорячённый алкоголем поцелуй был абсолютно неряшливым, и грязным, и торопливым, и совершенно, до головокружения неприличным. Они не целовались — они пожирали друг друга, кусали, захлёбывались друг другом, как путники, умирающие от жажды и наконец-то добравшиеся до источника. Они хотели — нет, нуждались — друг в друге с той слепой, иррациональной, всепоглощающей нуждой, которая была сильнее здравого смысла, сильнее страха, сильнее любых обязательств, что они когда-либо на себя брали. Она целовала его глубоко, жадно, всё ещё сжимая его волосы в кулаке, и время от времени прикусывала его нижнюю губу зубами — резко, почти до боли, — заставляя его рычать ей в рот и инстинктивно подаваться бёдрами вверх, навстречу ей. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — прорычал он, отрываясь от её губ ровно настолько, чтобы выдохнуть эти слова ей в шею, и его дыхание обожгло её кожу. — Представляю, — выдохнула она в ответ, откидывая голову назад и давая ему больше доступа к своей шее. — Потому что ты делаешь со мной ровно то же самое. А когда они наконец отстранились — лишь для того, чтобы сделать судорожный, рваный вдох, потому что лёгкие горели от нехватки кислорода, — то уставились друг на друга, тяжело и рвано дыша, и их лица были так близко, что кончики носов почти соприкасались, а ресницы почти цеплялись друг за друга. — Это неправильно, — прошептала Энола, и её шёпот прозвучал сдавленно и хрипло, а глаза, полные смятения и желания, бегали по его лицу, пытаясь найти хоть какую-то причину остановиться. — Тогда почему, чёрт возьми, это ощущается настолько правильным? — задумался Деймон, и его голос был таким же низким и севшим, полным той же мучительной дилеммы. — Почему, когда я смотрю на тебя, всё остальное перестаёт иметь значение? — Потому что мы оба пьяны, и возбуждены, и разбиты вдребезги, — ответила Энола, пытаясь — безуспешно — мыслить рационально, хотя его руки уже вовсю блуждали по её спине, забираясь под край футболки, касаясь горячей, обнажённой кожи, посылая электрические разряды вдоль позвоночника. — И секс это не исправит, Деймон. Секс никогда ничего не исправляет. Мы оба знаем это. — Не навсегда, нет, — парировал Деймон, и его губы изогнулись в той самой опасной, гипнотической усмешке, когда он наклонился вперёд и начал медленно, мучительно медленно, с какой-то дьявольской, выверенной точностью осыпать поцелуями её шею — сначала под ухом, потом ниже, вдоль пульсирующей вены, к ключице, — заставляя её дыхание сбиваться, а пальцы судорожно впиваться в его плечи. — Но прямо сейчас, в это самое мгновение… я хочу тебя так, как не хотел никого и никогда. И я знаю, что ты хочешь меня. Я чувствую это. — Деймон, — предупредила Энола, собрав остатки воли в кулак, упёрлась ладонями в его плечи и решительно оттолкнула его от своего лица, заставляя его посмотреть ей прямо в глаза. Её взгляд был серьёзным, требовательным и каким-то отчаянным одновременно. — Если мы это сделаем, — никаких обязательств. Ты меня понимаешь? Я не шучу. Мы не будем изображать из себя пару. Мы не будем влюбляться. Это просто секс. Просто два друга, которые помогают друг другу снять напряжение. Ничего большего. — Мгм, — промурлыкал Деймон рассеянно, явно не слушая ни единого её слова и снова пытаясь наклониться вперёд, чтобы продолжить целовать её шею, которая, казалось, манила его, как магнит. — Я серьёзно, Деймон, — сказала Энола, удерживая его на месте железной, почти до боли крепкой хваткой на его затылке, заставляя замереть. — Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Никаких чувств. Ты клянёшься? — Ладно, хорошо, — выдохнул Деймон в явном расстройстве, и его пальцы, сжимавшие её бёдра, дрожали от той сумасшедшей, сводящей с ума потребности прикоснуться к ней, которая росла с каждой секундой и которую он с трудом, на пределе своих вампирских сил сдерживал. — Никаких чувств. Никаких обязательств. Договорились. Я понял. Просто секс. — Клянёшься на мизинчиках? — надавила Энола, выставляя перед собой мизинец с тем самым упрямым, серьёзным выражением лица, которое должно было бы выглядеть нелепо в данной ситуации, но не выглядело, потому что это была Энола, и она никогда не делала ничего нелепо. — Тебе что, пять лет? — закатил глаза Деймон с преувеличенным, театральным драматизмом. Когда она не сдвинулась с места, продолжая сверлить его этим своим фирменным, непреклонным взглядом, он неохотно, с тяжёлым, полным страдания вздохом поднял руку и обхватил её тонкий, изящный мизинец своим, чувствуя себя при этом абсолютным идиотом и не находя в себе сил возражать. — Клянусь на мизинчиках. Честное слово. Никаких чувств. А теперь, пожалуйста, можно я уже поцелую тебя, пока я не умер от ожидания? Без малейших колебаний и без какого-либо предупреждения Энола, словно только и ждавшая этого сигнала, поцеловала его снова — с утроенной силой. Она поцеловала Деймона — по-настоящему, глубоко, без остатка, вкладывая в этот поцелуй всё то напряжение, что копилось между ними. И Деймон поцеловал её в ответ с не меньшей, а, возможно, даже с большей страстью. Он поцеловал Энолу в ответ с такой силой, что у неё перехватило дыхание и она на мгновение забыла, как дышать. Она лизнула его нижнюю губу — медленно, дразняще, кончиком языка, — вежливо, но требовательно прося доступа, и этот жест был полон такого эротизма, что Деймон едва не застонал. Он даровал ей этот доступ почти немедленно, размыкая губы и впуская её в себя, приглашая её язык в свой рот. Их языки встретились в горячем, влажном, огненном танце и начали сражаться за доминирование с той же яростной, бескомпромиссной интенсивностью, с какой они спорили обо всём на свете. И она выиграла — она, к его немалому, шокированному удивлению, выиграла эту битву, заставляя его подчиниться, заставляя его запрокинуть голову и принять её поцелуй так, как она хотела, на её условиях. Всё, что он мог сделать в ответ, — это усилить хватку на её бёдрах, впиваясь пальцами в мягкую плоть, и в одно мгновение, используя вампирскую скорость, подхватить её на руки — одним слитным, сильным движением, не разрывая поцелуя, — и понести её прочь из библиотеки, вверх по лестнице, в свою спальню. Мир вокруг смазался в одно размытое пятно теней и света, и вот они уже оказались в его комнате. В тот момент, когда они достигли спальни, их одежда начала исчезать — срываться, слетать прочь с той же вампирской скоростью, словно она горела на них. Деймон, не прерывая поцелуя ни на секунду, резко, одним движением впечатал её спиной в ближайшую стену с такой силой, что стена затрещала, а картина в тяжёлой раме, висевшая поблизости, угрожающе покачнулась. Его руки уже тянули вверх подол её футболки, и она послушно, как в тумане, подняла руки вверх, позволяя ему стянуть с неё эту проклятую, мешающую ткань через голову и отбросить куда-то в темноту, где она упала бесформенной кучкой. В то же самое время её собственные проворные, дрожащие от нетерпения пальцы яростно, почти остервенело расстёгивали пуговицы его рубашки — одну за другой, одну за другой, — пока последняя наконец не поддалась и рубашка не была сброшена с его плеч и не упала на пол, присоединяясь к её футболке. Его губы ни на секунду, ни на одно мгновение не покидали её тела — он целовал её шею, её ключицы, прокладывал горячую, влажную дорожку поцелуев вниз, к манящей ложбинке между грудей, оставляя на бледной, нежной коже яркие, красные, горящие засосы, которые завтра будет абсолютно невозможно скрыть никакой одеждой. Его рот был везде — на её плечах, на её горле, на её груди, — и каждый поцелуй, каждый укус, каждое прикосновение его языка было подобно ожогу, который не причинял боли, но заставлял её сгорать изнутри. Энола выгнулась ему навстречу, впиваясь ногтями в его обнажённые, рельефные плечи, оставляя на коже длинные, красные полосы, и из её горла вырвался низкий, гортанный, полный животного наслаждения стон. — Вот так, — прошептал он ей в шею, и его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Дай мне услышать тебя. А потом он, снова используя вампирскую скорость — эту чёртову суперспособность, которая сейчас казалась ей самой лучшей вещью на свете, — оторвал её от стены, развернул и буквально швырнул на кровать. Она отскочила от мягкого матраса, ахнув от неожиданности и от того, как воздух на мгновение покинул её лёгкие, и тут же, не давая ей опомниться, он накрыл её своим телом, вжимая в смятые, прохладные простыни всем своим весом. Его рот снова нашёл её рот. Он целовал её так, словно хотел выпить всю её душу, вытянуть через поцелуй, а его руки в это время уже расстёгивали её джинсы, грубо дёргали молнию вниз, стягивали плотную ткань с её бёдер, и она активно помогала ему, извиваясь под ним, приподнимая бёдра, чтобы облегчить ему задачу. Джинсы полетели на пол, за ними последовали его брюки. Он стянул с неё лифчик — просто сдёрнул, не заботясь о хрупких застёжках, которые жалобно щёлкнули и сломались, — и его рот немедленно, с голодным, почти звериным рычанием опустился к её груди. — Боже, какая ты красивая, — выдохнул он, и его дыхание обожгло её сосок за мгновение до того, как он взял его в рот. Он обвёл его языком — медленно, дразняще, — затем начал посасывать, слегка прикусывать зубами, заставляя её вскрикнуть и выгнуться дугой ему навстречу, и её пальцы судорожно запутались в его тёмных, растрёпанных волосах, сжимая их, направляя его, требуя большего. А затем он переключился на второй сосок, проделывая с ним то же самое — медленно, мучительно, с той же дьявольской, сводящей с ума тщательностью, — и Энола чувствовала, как каждое прикосновение его языка отдаётся электрическим разрядом где-то внизу живота, как напряжение скручивается в тугую, пульсирующую спираль. Он целовал её живот — ниже и ниже, — прокладывая дорожку к краю её кружевных трусиков, и она дрожала под его губами, как натянутая до предела, готовая вот-вот лопнуть струна. — Деймон, пожалуйста, — выдохнула она, и это было даже не слово, а мольба, идущая откуда-то из самой глубины её существа. Он избавился от последней преграды — просто сдёрнул с неё кружевное бельё одним резким, нетерпеливым движением, и ткань с тихим треском поддалась, — и она осталась полностью обнажённой под ним, распластанная на его кровати, тяжело дышащая, с припухшими от поцелуев алыми губами и диким, голодным, почти безумным блеском в потемневших, расширенных глазах. Её кожа мерцала в лунном свете, льющемся из окна, и Деймон на мгновение замер, просто глядя на неё — на эту девушку, которая бесила его, смешила его, понимала его, как никто другой, и которая сейчас была самой прекрасной картиной, которую он когда-либо видел за свои сто шестьдесят пять лет. Она потянулась к нему и сама избавила его от последней детали одежды — его боксёров, — обхватывая ладонью его восставшую, пульсирующую, истекающую смазкой плоть, и он зашипел сквозь зубы от этого прикосновения, от того, как её прохладные пальцы сомкнулись вокруг него. Но она не позволила ему долго наслаждаться её лаской. Вместо этого она резко, одним сильным движением перевернула их — так, что теперь он оказался на спине, а она нависала над ним, словно хищница, поймавшая свою добычу и теперь наслаждающаяся своей властью. Её длинные белокурые волосы рассыпались по плечам, задевая его грудь и посылая щекотные, сводящие с ума импульсы по всему телу. — Кто бы мог подумать, что ты такая помешанная на контроле, — усмехнулся он, но его голос дрожал от возбуждения, выдавая его с головой. — Это будет проблемой? — выгнула бровь Энола, глядя на него сверху вниз, и в её глазах плясали черти. — Нисколько, — усмехнулся Деймон, и его глаза, полные голодного, откровенного желания, ощупывали её тело — грудь, талию, бёдра, — прежде чем он зажал свою нижнюю губу между зубами в жесте абсолютного, неприкрытого вожделения. — Абсолютно никакой проблемы. Я весь твой. — Хорошо, — промурлыкала Энола, кладя левую руку ему на грудь, прямо на то место, где у него должно было биться сердце, в то время как правая медленно, дразняще двигалась вниз по его торсу, по прессу, всё ниже и ниже, пока её пальцы слегка не задели его возбуждённую плоть. — Потому что ты никогда и не был под контролем, Деймон. Ты просто ещё этого не понял. — Энола... — выдохнул он, и это было и предупреждение, и мольба одновременно. Она взяла его в руку, направила и начала медленно, с мучительной, почти невыносимой постепенностью опускаться на него — дюйм за дюймом, растягивая момент до предела, пока он не заполнил её полностью, до самого основания, и оба они не застонали в унисон, и этот звук — два голоса, слившихся в один, — был самым эротичным, что Деймон когда-либо слышал. Она замерла на мгновение, привыкая к этому чувству абсолютной, совершенной наполненности, к тому, как их тела идеально подходили друг другу, словно две половинки одного целого, а затем начала двигаться. Сначала медленно, раскачивая бёдрами в гипнотическом, завораживающем ритме, приноравливаясь к нему, изучая его, а затем всё быстрее, всё яростнее, с каждым движением увеличивая темп. Она скакала на нём с той необузданной, дикой, животной страстью, которая не оставляла места для нежности, для осторожности, для каких-либо сомнений. Это был грубый, первобытный секс — секс, который больше походил на битву, на завоевание, на утверждение себя, чем на то, что обычно называют «занятиями любовью». Их тела сталкивались с влажными, неприличными, шлепающими звуками, их дыхание смешивалось в одно рваное, хриплое, бессвязное целое, и грязные проклятия срывались с их губ вперемешку с именами друг друга и бессвязными мольбами о большем. — Да, вот так, — рычал Деймон, впиваясь пальцами в её бёдра с такой силой, что там наверняка останутся синяки — метки, которые будут напоминать ей об этой ночи. — Не останавливайся. Боже, ты такая... тугая... идеальная... — Заткнись, — выдохнула она в ответ, но её голос был полон чистейшего, незамутнённого удовольствия. Он толкался в неё снизу, встречая каждое её движение своим, помогая ей, ускоряя темп, заставляя её кричать громче, и эти крики эхом разносились по всей спальне, отражаясь от высоких потолков. Она чувствовала, как напряжение внизу живота, эта тугая, раскалённая добела спираль, закручивается всё сильнее и сильнее, грозя вот-вот лопнуть, но она не хотела кончать — пока не хотела, — не тогда, когда всё было так хорошо. Но его пальцы, его губы, его член внутри неё делали своё дело, и она была на грани. И тогда он сделал это. Он резко, одним мощным, слитным движением перевернул их, не выходя из неё ни на секунду, и теперь она оказалась на спине, вжатая в матрас, а он нависал над ней, и его глаза горели тем самым опасным, голодным огнём, который она так хорошо знала. Он вошёл в неё снова — глубоко, сильно, до самого основания, — и она вскрикнула, выгибаясь ему навстречу. — Теперь моя очередь, — прорычал он, и его голос был низким, хриплым, полным обещания. Он начал двигаться в ней — размеренно, мощно, с каждым толчком вбивая её в матрас всё сильнее, и она обхватила его ногами за талию, скрещивая лодыжки у него на пояснице, притягивая его ещё ближе, ещё глубже. Ритм был грубым, почти жестоким в своей интенсивности, но именно это ей и было нужно — не нежность, не ласка, а вот это: эта животная, первобытная, всепоглощающая страсть, которая сжигала всё на своём пути. Он наклонился и снова накрыл её рот своим в глубоком, поглощающем поцелуе, проглатывая её громкие, неприличные стоны, и одной рукой грубо сжал её грудь, лаская сосок большим пальцем, перекатывая его, пощипывая. Она вскрикнула ему прямо в рот, и этот сдавленный, полный экстаза крик стал последней каплей для них обоих. — Я сейчас... — начала она, но не смогла закончить фразу, потому что он толкнулся особенно глубоко, особенно сильно, и её мир взорвался. Она почувствовала, как напряжение внизу живота наконец достигает той критической, взрывной точки, за которой нет возврата, и позволила себе упасть в эту сладкую, ослепительную бездну, которая поглотила её целиком. Её тело содрогнулось в мощном, волнообразном, ослепительном оргазме, и внутренние мышцы яростно, конвульсивно запульсировали вокруг него, сжимая его так крепко, так горячо и так влажно, что это исторгло из его груди низкое, почти звериное, утробное рычание, полное чистейшего, животного наслаждения. — Куколка! — прорычал он, и это было единственное слово, на которое его хватило. Он последовал за ней через долю секунды — конвульсивно, мощно, взрываясь внутри неё с той же всепоглощающей, сокрушительной интенсивностью, с какой они начали этот безумный, разрушительный, прекрасный танец. Его тело напряглось, как натянутая до предела тетива, каждая мышца застыла в агонии наслаждения, а затем обмякло в полном, абсолютном изнеможении, когда он рухнул на неё, всё ещё дрожа. Они лежали на смятых, влажных, сбившихся в ком простынях, всё ещё переплетённые конечностями, всё ещё пытаясь отдышаться, и их сердца — колотились в унисон. Воздух в комнате был тяжёлым и густым, пропитанным запахом секса, пота, догорающего где-то внизу камина и чего-то ещё, чему Энола пока не могла дать определения. Она, обессиленная, опустошённая до самого дна, не говоря ни слова и даже не открывая глаз, просто перекатилась на бок и уткнулась лицом в его тёплое плечо, закидывая руку ему на грудь, прямо на то место, где должно было биться сердце. Её всё ещё дрожащее, разгорячённое тело обмякло в полном, абсолютном, блаженном изнеможении, и она заснула буквально через минуту — просто провалилась в темноту, как в глубокий, спокойный омут. Её дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным, а лицо, на котором до этого застыла маска страсти, разгладилось и стало почти по-детски безмятежным. Деймон лежал неподвижно ещё долго после того, как она заснула. Очень долго. Он лежал и смотрел в потолок невидящим взглядом, чувствуя, как её тёплое, размеренное дыхание щекочет его обнажённую кожу, как её пальцы, даже во сне, слегка сжимаются на его груди, словно она боялась, что он исчезнет. Он думал о Кэтрин — впервые за несколько часов, — и, к своему собственному шоку, не чувствовал той привычной, разъедающей боли в груди. Вместо неё там было что-то другое — что-то тёплое, пугающее, совершенно незнакомое. Затем он медленно, почти благоговейно, словно прикасаясь к чему-то священному, поднял свободную руку и начал осторожно перебирать её рассыпавшиеся по его груди и плечу волосы — мягко, нежно, едва касаясь кончиками пальцев. Он пропускал шелковистые, спутанные после их бурной близости пряди сквозь пальцы снова, и снова, и снова, заворожённый этим простым, медитативным движением, пока его собственные веки не отяжелели, не налились свинцом, и сон наконец — впервые за долгое, очень долгое время спокойный и глубокий — не забрал его тоже. Последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в темноту, был её запах — бергамот, жасмин и что-то ещё, чему он пока боялся дать имя.

***

— Ты мой лифчик, случаем, не видел? — крикнула Энола, даже не оборачиваясь в сторону ванной, откуда доносился шум льющейся воды, и в её голосе сквозило то особое, сварливое раздражение, которое всегда появлялось у неё, когда она не могла найти какую-то важную деталь своего гардероба, а время поджимало. Она расхаживала по его спальне в одном лишь кружевном белье и просторной, великоватой ей чёрной футболке, которую стащила из шкафа Деймона — та пахла им, его одеколоном и чем-то ещё, древесным и пряным, — и методично, с упорством настоящего детектива обшаривала каждый угол. Остальную свою одежду она уже нашла, разбросанную у двери в том хаотичном, красноречивом беспорядке, который ясно говорил о том, как именно они вчера сюда вошли. Но её чёртов лифчик в данный момент отсутствовал без вести, испарился, словно его никогда и не существовало. Она чертыхнулась себе под нос — грязно, с чувством, — опускаясь на колени и заглядывая под кровать в надежде обнаружить пропажу среди клубов пыли и забытых вещей. Она спешила. Ей нужно было поскорее убраться отсюда, пока никто не проснулся и не застукал её в спальне Деймона Сальваторе в столь компрометирующем виде. Последнее, что ей сейчас было нужно, — это быть застигнутой полуголой, в его футболке и с его запахом на коже, кем-то из обитателей этого дома. Или, того хуже, кем-то из её семьи. — Не-а! — донёсся из ванной беззаботный, до отвращения жизнерадостный крик Деймона, и Энола могла поклясться, что слышала в его голосе самодовольную усмешку. — Да вы, блин, издеваетесь надо мной, — выругалась Энола в полнейшем, абсолютном раздражении, выпрямляясь и отряхивая колени от невидимой пыли, и в этот самый момент дверь ванной распахнулась, выпуская облако пара. Деймон вышел — нет, не вышел, а выплыл, — с той самой ленивой, кошачьей грацией, которая была его визитной карточкой, и первое, что бросилось в глаза, — он был абсолютно, подчёркнуто голый по пояс, и капли воды всё ещё стекали по его рельефному торсу, прокладывая влажные дорожки вниз, к краю низко сидящего полотенца. Он опирался плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с той особой, раздражающе-довольной ухмылкой, которая означала, что он наслаждается зрелищем. — Знаешь, ты и без лифчика прекрасно выглядишь, — промурлыкал он, и его глаза, полные озорного, искрящегося веселья, медленно, откровенно ощупали её фигуру. — Честное слово. Я бы даже сказал, тебе вообще не стоит его носить. Это преступление против природы — прятать такую красоту. Энола замерла на мгновение, а затем её щёки предательски, помимо её воли, залились густой, горячей краской, которая расползлась от скул до самой шеи, и она почувствовала, как кончики ушей начинают пылать. — Деймон, заткнись, — буркнула она, отворачиваясь и делая вид, что всё ещё ищет пропажу, хотя на самом деле просто прятала от него своё пылающее лицо. — Просто заткнись и помоги мне найти его. — А что такого я сказал? — ухмыльнулся он ещё шире, явно наслаждаясь произведённым эффектом и тем, как она смущается. — Что я там не видел? Я, знаешь ли, довольно внимательно изучил эту область буквально несколько часов назад. Могу даже описать в деталях, если хочешь. — Деймон! — воскликнула она, и её голос сорвался на тот особый, смущённо-возмущённый фальцет, который она сама у себя ненавидела, и краска на её щеках стала ещё гуще. — Я серьёзно! Хватит! — Ладно-ладно, молчу, — поднял он руки в капитулирующем жесте, но его ухмылка стала только шире, а глаза продолжали искриться тем опасным, озорным блеском, который она так хорошо знала. — Но я всего лишь констатирую факты. Ты прекрасна. Это объективная реальность. Энола села на край всё ещё смятой, хранящей тепло их тел кровати, пытаясь унять предательский румянец, и начала торопливо одеваться. Натянула джинсы на длинные ноги, несколько раз подпрыгнула на месте, чтобы подтянуть упрямую, облегающую ткань через бёдра. Скользнула ступнями в носки и шагнула в свои старые, разношенные конверсы. Затем быстро, одним движением стянула через голову его футболку и сменила её на свою собственную, вчерашнюю. Просунула руки в рукава своей любимой кожаной куртки и на мгновение замерла, раздумывая, стоит ли попрощаться. Подумала — и решила не делать этого. Ей не хотелось создавать неловкость. Неловкость — это последнее, что им было нужно после такой ночи. Поэтому она на цыпочках покинула его комнату и выскользнула в тускло освещённый, сонный коридор. Достигнув лестницы, она на секунду оглянулась через плечо — просто чтобы убедиться, что за ней никто не идёт, — а затем начала медленно и тихо, стараясь не скрипеть половицами, спускаться вниз. Хотя, как выяснилось буквально через мгновение, то, что Деймон услышит, как она уходит, было абсолютно наименьшей из её проблем. — Энола? Голос Елены — удивлённый, недоверчивый, с той особенной, режущей слух интонацией, которая не предвещала ничего хорошего, — разрезал тишину пансиона, как скальпель, и Энола застыла как вкопанная у подножия лестницы, словно олень, парализованный светом фар несущегося на него грузовика. Она медленно, очень медленно, словно в кошмарном замедленном сне, подняла взгляд и увидела их всех — Елену, Стефана, Кэролайн и Мэтта, — стоящих в гостиной с одинаковым выражением явного, глубокого замешательства на лицах. Однако заговорила, разумеется, именно Елена — её голос прозвучал требовательно и напряжённо: — Что ты здесь делаешь? Почему ты выходишь из… оттуда? — Ничего, — слишком быстро, слишком поспешно ответила Энола, и это «ничего» прозвучало настолько фальшиво, что она сама себе не поверила. — Я просто… я тут… ну… — Я нашёл твой лифчик, куколка! — раздался сверху до отвращения довольный, мурлыкающий голос, и Энола мысленно пообещала себе убить его при первой же возможности. Деймон эффектно, как заправский актёр, вышел на галерею второго этажа в одном лишь пушистом, белоснежном полотенце, надёжно и весьма низко обёрнутом вокруг его бёдер, и с её злополучным, пропавшим лифчиком, который он небрежно, как охотничий трофей, нацепил на указательный палец и теперь демонстрировал всем присутствующим. Однако всякое чувство веселья и самодовольства мигом покинуло его лицо, когда кто-то из собравшихся в гостиной — кажется, это была Кэролайн — громко и возмущённо прочистил горло. Он медленно, с тем же выражением лица, с каким смотрят на внезапно появившуюся перед носом гремучую змею, повернулся к людям в гостиной, которые смотрели на них в шоке, и отвращении, и гневе, и с трудом подавляемом смехе одновременно. — Привет, народ! — протянул он с той самой несносной, обезоруживающей улыбкой. — Вот так встреча. Кто-нибудь хочет чаю? — Я сейчас убью себя, — буркнула Энола громко, отчётливо и с абсолютно серьёзным лицом, во второй раз за эту ночь, выхватывая свой злополучный лифчик из его всё ещё протянутой руки, как эстафетную палочку, и пулей вылетая из дома, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. — Энола Талула Гилберт! — прорычала Елена голосом, который сама Миранда Гилберт использовала бы для вызова на ковёр провинившегося ребёнка, и этот голос эхом разнёсся по всей длинной, мощёной подъездной дорожке, пока она, почти бегом, с яростно бьющимся сердцем следовала за своей сестрой-близнецом, сокращая расстояние, пока наконец не смогла ухватить её за плечо мёртвой хваткой и резко, без церемоний развернуть к себе лицом. — О чём ты, чёрт возьми, думала? Ты вообще думала головой, или тем, что пониже? — Я не думала, — честно, без тени раскаяния ответила Энола, стряхивая руку сестры со своего плеча, как стряхивают назойливое насекомое. — Совершенно. Вообще. Ни единой извилиной. В этом-то и был весь смысл. — Но Деймон? Серьёзно? — надавила Елена, и её голос сорвался на тот особый, возмущённый фальцет, который появлялся у неё только в моменты крайнего сестринского негодования. — Ты могла буквально выбрать кого угодно, абсолютно любого человека в этом городе — и ты выбрала его? Деймона? Вампира-психопата, который убивал людей и пил их кровь? И вот тут Энола, которая до этого отшучивалась и закатывала глаза, внезапно остановилась как вкопанная. Она резко, всем корпусом развернулась к сестре, и её глаза — ещё секунду назад полные ленивого сарказма — вспыхнули тем самым опасным, стальным, холодным огнём, который всегда означал, что она сейчас скажет что-то, что сотрёт с лица Елены это самодовольное, осуждающее выражение. — Знаешь что, Елена? — её голос прозвучал низко и опасно, без тени привычной язвительности. — Ты сейчас стоишь тут и читаешь мне лекцию о том, что я переспала с вампиром-убийцей, который пил человеческую кровь? Серьёзно? Ты? — Она сделала шаг вперёд, и её палец обвиняюще указал в сторону Стефана, который стоял в дверях пансиона с каменным, нечитаемым выражением лица. — А с кем, по-твоему, спишь ты, а? Ты думаешь, Стефан Сальваторе всю свою жизнь был таким благородным, страдающим героем из дамского романа? Ты думаешь, он всегда пил кровь из пакетов и питался белками? Серьёзно, Елена? Очнись! У него тоже есть тёмная история, которую ты просто не знаешь, потому что он тебе её не показывал. Он убивал людей, — и он наслаждался этим. Так что не смей читать мне морали про «вампира-психопата, который убивал людей и пил их кровь», когда ты сама спишь с таким же вампиром, у которого рыльце в пушку, просто его скелеты пока что надёжно заперты в шкафу. Поняла? Елена замерла, и её рот приоткрылся в немом, абсолютном шоке. Она медленно, словно не веря своим ушам, перевела взгляд на Стефана, который стоял в дверях пансиона с выражением лица человека, только что получившего удар под дых, и не произносил ни слова. Молчание было красноречивее любых оправданий. — Я не… — начала было Елена, но её голос сорвался и затих. — Вот именно, — закончила Энола, и её плечи слегка поникли, когда она выдохнула остатки гнева. — Поэтому, пожалуйста, не надо меня судить. Никто из нас не святой. Никто. — Что с тобой происходит, Энола? — спросила Елена, и её голос внезапно сменил тональность с гневной на обеспокоенную. — Ты весь день ведёшь себя странно. Ты лежала на кухонном столе, уставившись в потолок, как в коме. Ты огрызаешься на всех подряд. А теперь ты спишь с Деймоном? С Деймоном Сальваторе? Серьёзно? Ты переспала с ним? Энола на мгновение замолчала, а затем медленно, с той непоколебимой, абсолютной уверенностью в своём праве делать что она хочет и когда она хочет, повернулась к сестре и посмотрела ей прямо в глаза. Ни капли стыда. Ни капли смущения. Только спокойная, уверенная в себе женщина, которая не собиралась оправдываться. — Ну, знаешь, Елена, — начала она, и в её голосе зазвучала та особая, лениво-ироничная интонация, которая всегда появлялась у неё, когда она собиралась сказать что-то, что повергнет сестру в шок, — не тебе же одной из Сальваторе спать. Это, знаешь ли, немного несправедливо — ты приватизировала младшего, а мне что, куковать в одиночестве? Вот я и решила слегка, совсем чуть-чуть поменять геолокацию. Не с младшим, а со старшим. Просто сместила фокус внимания. И знаешь что я тебе скажу по этому поводу? Очень даже неплохо. Точнее, он ещё как неплохо. Даже очень, очень хорошо. Прямо рекомендую. Пять звёзд. Елена на мгновение потеряла дар речи от такой вопиющей, неслыханной прямолинейности, и её рот приоткрылся в немом изумлении. — Ты это сейчас серьёзно? — только и смогла выдавить она. — Абсолютно, — кивнула Энола. — Серьёзнее некуда. — А он знает об этом? — поинтересовалась Елена, пытаясь ухватиться хоть за какую-то соломинку здравого смысла. — О том, что это был «один раз»? — Да, — твёрдо, без колебаний произнесла Энола. — Я заставила его поклясться на мизинчиках. А клятва на мизинчиках — это святое, Елена. Даже Деймон Сальваторе не нарушает клятву на мизинчиках. — Ты вообще хоть на секунду представляешь, как нелепо и по-идиотски ты сейчас звучишь? — фыркнула Елена, и в её голосе смешались раздражение, беспомощность и остатки шока. — Нет. И, честно говоря, мне абсолютно всё равно, — выдохнула Энола, и её плечи слегка поникли, выдавая ту усталость, что скрывалась за всей этой бравадой. — Мы с Деймоном переспали. Это был секс. Хороший, весёлый, ни к чему не обязывающий секс. Но это всё, чем это было. Просто веселье. Разрядка. Два одиноких человека, которым нужно было почувствовать себя хоть немного живыми. Тебе не нужно обо мне волноваться, Елена. Я большая девочка. Я могу принимать решения о том, с кем мне спать, без твоего одобрения. И я не вижу в этом ровным счётом ничего предосудительного или постыдного. Елена смотрела с тяжёлым, грустным выражением на лице, как её сестра — её близняшка, её вторая половина, — развернулась и медленно исчезала в предрассветном тумане, удаляясь по подъездной дорожке прочь от пансиона, без единого слова прощания. Ей бы отчаянно хотелось, чтобы она могла хоть что-то сделать, хоть что-то сказать, чтобы её сестра почувствовала себя лучше. Но это было абсолютно, катастрофически невозможно, когда она даже не знала, что именно было не так и откуда взялась эта внезапная, глубокая, всепоглощающая грусть в глазах Энолы. Грусть, которую та так отчаянно пыталась скрыть за всей этой бравадой, юмором и напускным безразличием.