ГРЕТЕЛЬ

Шейла Беннет была мертва, и эта простая, чудовищная в своей окончательности истина пульсировала в сознании Энолы тупой, ноющей болью, от которой невозможно было избавиться, как от фантомной ломоты в ампутированной конечности. Старая ведьма ушла, истратив себя до последней капли, до самого донышка, потому что заклинание, удерживавшее печать гробницы открытой ровно настолько, чтобы братья Сальваторе успели выбежать из неё живыми, оказалось той самой соломинкой, что переломила спину верблюда — оно просто высосало из неё жизнь, как высасывают сок из спелого апельсина, оставив лишь пустую, бездыханную оболочку, которая ещё утром была полна мудрости, сарказма и ворчливой, но несгибаемой любви к своей внучке. И хотя Эноле было плохо от этого осознания — физически плохо, до тошноты и тянущей пустоты где-то под ложечкой, — она, как человек, давно научившийся смотреть в лицо самым неприглядным истинам, знала, что не может этого исправить. Никто не мог. Шейла Беннет была взрослой, зрелой женщиной, которая прожила долгую, полную тайн и магии жизнь, и она прекрасно знала свои пределы. Она знала их лучше, чем кто-либо другой в этом проклятом городе, но сознательно проигнорировала, отодвинула, переступила через них, потому что на другой чаше весов лежала жизнь её внучки и, возможно, хрупкое, ещё не до конца окрепшее чувство ответственности за тех глупых, безрассудных подростков, которыми они все, по сути, и являлись. Именно так люди и поступают, когда любят кого-то по-настоящему, думала Энола, стоя у окна и глядя на серое, безразличное небо. Ты разбиваешь себя на миллион осколков, ты позволяешь себе расколоться до самого основания, просто чтобы сделать их счастливыми, просто чтобы дать им ещё один шанс, и ты делаешь это даже тогда, когда никто тебя об этом не просит, и даже тогда, когда они, возможно, никогда не узнают истинную цену твоего дара. Эта мысль, горькая и одновременно какая-то возвышенная, преследовала её всё утро, пока они сидели втроём на кухне, и Дженна, их вечно суетливая, искренняя, готовая на любую жертву тётя, раскладывала перед ними старые, пожелтевшие от времени бумаги и какие-то медицинские карточки с той осторожной, почти благоговейной аккуратностью, с какой археологи обращаются с древними артефактами. Дженна тоже была из той породы людей, что разбивают себя на миллион осколков ради тех, кого любят, и она делала это без малейших колебаний, без тени сомнения, просто потому что по-другому не умела и не хотела уметь. Поэтому, когда Елена — ведомая тем неистребимым, голодным любопытством, которое всегда снедало её при мысли о том, откуда они взялись и почему их отдали — выразила определённый, осторожный интерес насчёт поисков их биологической матери, Дженна без единой секунды промедления, предложила свою руку помощи и весь свой недюжинный исследовательский энтузиазм. И хотя Энола была искренне, безгранично благодарна ей за этот порыв, она, честно говоря, не понимала — зачем. Зачем раскапывать прошлое, которое сами их биологические родители постарались похоронить как можно глубже? Эти люди отдали их, двух крошечных, беззащитных младенцев, потому что не хотели их, потому что не могли или не желали взять на себя ответственность, и в картине мира Энолы это было абсолютно, стопроцентно нормально. Это было даже более чем нормально — это было своего рода благословением, потому что Миранда и Грейсон Гилберт, люди, не имевшие с ними ни капли общей крови, проделали чертовски замечательную работу, воспитывая их, любя их, вкладывая в них всю душу без остатка, и именно их Энола считала своими настоящими родителями, а не каких-то загадочных незнакомцев с пожелтевших медицинских карточек. — Твой папа хранил абсолютно всё из своей старой медицинской практики, — объяснила Дженна, раскладывая перед ними на кухонном столе ворох старых журналов, записных книжек в кожаных обложках и каким-то чудом сохранившихся книг приёмов пациентов, страницы которых были испещрены его аккуратным, убористым врачебным почерком. Её голос звучал бодро и деловито, но Энола, знавшая свою тётю как облупленную, слышала за этой бодростью тщательно скрываемое волнение. — Это было настоящим кладом, скажу я вам. Я перерыла всё это сверху донизу, коробку за коробкой, и наконец нашла запись с той самой ночи, когда вы обе родились. Пациентка и дата рождения — всё чётко, как в аптеке. Изобель Питерсон. Ваша биологическая мать. — Думаешь, это её настоящее имя? — поинтересовалась Елена, заглядывая через плечо тёти в открытый ноутбук, где на экране светилась отсканированная копия той самой записи, и в её голосе сквозило то особое, смешанное с трепетом и страхом любопытство, какое бывает у людей, стоящих на пороге открытия, способного перевернуть всю их жизнь. — Беременная шестнадцатилетняя беглянка, которая скрывается неизвестно от кого и неизвестно где? Скорее всего, нет. Имя, может быть, настоящее — Изобель, — пожала плечами Дженна, и в этом жесте читалась та умудрённая жизненным опытом скептическая нотка, которая говорила: «Я тоже когда-то была юной и знаю, как работают побеги». — Но вот фамилия Питерсон — это вряд ли. Откуда шестнадцатилетняя девочка в бегах могла взять эту фамилию? Позаимствовала у одноклассника, в которого была тайно влюблена? Или у лучшей подруги, с которой сидела за одной партой? Это же классика жанра — когда нужно придумать себе фальшивую фамилию, первое, что приходит в голову, это фамилия кого-то из твоего прошлого. Так что я поступила так, как поступил бы любой уважающий себя детектив-любитель: я прогуглила это. Я методично поискала всех Питерсонов в этом районе и во всей округе, родившихся в том же самом году, что и эта загадочная Изобель, и в итоге нашла троих. Двое мужчин — они нам не подходят по очевидным причинам — и одну женщину по имени Труди Питерсон, которая на тот момент жила в Гроув Хилл, штат Вирджиния. — Это же недалеко отсюда, — заметила Елена, выпрямляясь и обмениваясь быстрым взглядом с Энолой, в котором читалась немая просьба о поддержке. — Мы могли бы доехать туда за час, максимум полтора. Это практически соседний город. — А теперь смотрите сюда, — промурлыкала Дженна с той особой, заговорщицкой интонацией, какая бывает у людей, припасших козырь в рукаве, и открыла на компьютере старую, слегка зернистую, отсканированную с какого-то школьного ежегодника фотографию, на которой две девушки-подростка — одна брюнетка, другая блондинка — стояли в обнимку и улыбались в камеру с той беззаботной, наивной радостью, какая бывает только у тех, кто ещё не знает, какие сюрпризы готовит им жизнь. — Вот она. Изобель и Труди вместе. Лучшие подруги, судя по всему. Школьный ежегодник, выпускной класс. — Изобель, — тихо, почти шёпотом произнесла Елена, вглядываясь в лицо брюнетки на фотографии с какой-то почти благоговейной нежностью. — Она была чирлидершей. Ты только посмотри на эту форму. Она была популярной, красивой… и, судя по всему, совсем не планировала становиться матерью в шестнадцать. — Труди Питерсон всё ещё живёт там, в том же самом Гроув Хилл, — сказала Дженна, отрываясь от экрана и быстро, привычным движением записывая новую информацию на ярко-жёлтом квадратном стикере, который она затем с характерным шуршанием отклеила и прилепила прямо на деревянную поверхность кухонного стола. — Это её актуальный адрес, действующий, проверенный. Я проверила через несколько разных источников. — А что насчёт Изобель? — спросила Елена, и её брови сошлись на переносице в глубоком замешательстве, потому что Дженна, рассказывая всё это, упомянула Труди, упомянула адрес, но ничего не сказала о самом главном человеке во всей этой головоломке. — Где сейчас она? Где Изобель? Что ты о ней узнала? — Я ничего не смогла о ней найти, — медленно, почти по слогам сообщила Дженна, и её голос изменился, утратил прежнюю бодрую деловитость, став тише и осторожнее, и она нервно, как-то дёргано повернулась всем корпусом к близняшкам, по очереди заглядывая в глаза каждой. — Слушайте, есть кое-что ещё. То, что я обнаружила в процессе поисков, и то, что вам, наверное, не понравится. Или понравится. Я пока сама не знаю, как к этому относиться. Она замялась, и эта заминка, это мучительное, растянувшееся на несколько бесконечно долгих секунд молчание, была красноречивее любых слов. Дженна медленно переводила взгляд с одного напряжённого, ожидающего лица на другое, и Энола видела, как её тётя внутренне собирается с духом, словно перед прыжком в ледяную воду. — Мистер Зальцман — ну, вы знаете, Рик, новый учитель истории, — его жена была родом из этих самых мест, и её, что самое интересное и пугающее, тоже звали Изобель. — Дженна выпалила это на одном дыхании и тут же замолчала, давая им время переварить услышанное и ожидая их реакции с тем нервным, напряжённым выражением лица, какое бывает у человека, который только что вывалил на стол гранату и ждёт, когда она взорвётся. — Погоди, — медленно, словно пробираясь на ощупь сквозь густой туман внезапного осознания, начала Елена, и её рука инстинктивно нашла руку сестры, сжав её с такой силой, что побелели костяшки. — Ты сказала «была». Была — в смысле, в прошедшем времени? Ты имеешь в виду… — Она умерла, — тихо, почти одними губами произнесла Дженна, и эти два коротких слова повисли в воздухе кухни, словно приговор. — Изобель умерла. Мне очень жаль, девочки.

***

— Почему мы вообще здесь? — выдохнула Энола, и этот вопрос, сорвавшийся с её губ, был пропитан не столько любопытством, сколько глухим, вязким раздражением человека, которого против его воли вытащили из дома и заставили тащиться в чужой город ради того, что казалось ей абсолютно бессмысленной затеей. — Чтобы получить ответы, — ответила Елена с той тихой, непоколебимой убеждённостью, которая всегда появлялась у неё в голосе, когда она была одержима какой-то идеей и уже не могла свернуть с выбранного пути, даже если бы весь мир попытался её остановить. Чудо-близняшки Гилберт стояли на абсолютно незнакомом, чужом пороге, и этот порог, выкрашенный в облупившуюся белую краску и украшенный горшком с чахлой геранью, судя по всему, принадлежал той самой таинственной Труди Питерсон, женщине из прошлого их биологической матери. Пока Елена переминалась с ноги на ногу, будучи изрядно встревоженной, нервно теребя край рукава и кусая губу в том особом, только ей свойственном жесте, который всегда выдавал её крайнюю степень волнения, Энола стояла рядом, абсолютно, монументально безразличная ко всему этому спектаклю. У обеих сестёр были настолько диаметрально противоположные, настолько взаимоисключающие мнения по данному вопросу, что, казалось, они вообще не обсуждали одну и ту же ситуацию, а жили в двух параллельных реальностях. Одна — Елена — была в каком-то трепетном, почти детском восторге от перспективы раскопать тайны прошлого и прикоснуться к истории собственного появления на свет, в то время как другая — Энола — была подавлена, раздражена и чувствовала себя так, словно её силой затащили на скучный, никому не нужный спектакль. Но ни одна из них не озвучивала своих истинных чувств, не проговаривала то, что кипело внутри, пока они нерешительно, почти робко жали на дверной звонок, и этот пронзительный, дребезжащий звук разорвал тишину провинциального утра. Несколько томительных мгновений спустя дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая, ухоженная блондинка с той любезной, отрепетированной улыбкой на лице, какая обычно бывает у людей, привыкших к неожиданным визитам, но не особенно им радующихся. — Труди? — удивилась Елена вслух, и её голос дрогнул от неожиданности узнавания, потому что женщина с порога выглядела в точности как повзрослевшая версия той девушки со старой школьной фотографии, которую они рассматривали на кухне. — Тру… Труди Питерсон? Это ведь вы? — Да? — подтвердила Труди, и её брови слегка, почти незаметно нахмурились в том особом, вежливом замешательстве, какое бывает у людей, когда к ним на порог приходят две незнакомые девушки и с порога называют полное имя. — Меня зовут Елена Гилберт, а это моя сестра Энола, — неловко, запинаясь на собственных словах, представилась Елена, и в её голосе было столько неуверенности и трепета, что, казалось, она вот-вот рассыплется на молекулы от волнения. — Мы… мы приехали, чтобы поговорить с вами об Изобель Флемминг. О вашей старой подруге. — Я не слышала этого имени очень, очень много лет, — призналась Труди, и её натянутая, механическая улыбка стала ещё на пару миллиметров шире, но в глазах при этом промелькнуло что-то тёмное, похожее на давно похороненное, но не до конца забытое беспокойство. — Откуда вы, девочки, вообще знаете её? Вы слишком молоды, чтобы быть её знакомыми. — Я думаю, что… эм… ну, в общем, дело в том, что… — отчаянно заикалась Елена, не в силах подобрать правильные слова и чувствуя, как каждое мгновение этой мучительной неловкости затягивает петлю у неё на шее всё туже и туже. — Вы не знаете, родились ли у неё случайно близнецы, которых она сразу же после рождения отдала на удочерение и постаралась забыть об их существовании навсегда? — спокойно, почти лениво, с той убийственно прямой и бесцеремонной интонацией, которая была её визитной карточкой, перебила сестру Энола, и её вопрос повис в воздухе, словно дым от выстрела. — Боже мой, — выдохнула Труди, и её любезная улыбка сползла с лица, сменившись выражением искреннего, ничем не прикрытого шока. — Вы… вы её дочери? Те самые близнецы, о которых она мне рассказывала? — Биологически — да, чисто технически, — промурлыкала Энола всё тем же ровным, почти скучающим тоном, но её монолог был внезапно и грубо прерван резким, точно рассчитанным тычком локтем прямо в живот от сестры-близнеца, которая смотрела на неё с выражением «я тебя сейчас сама придушу, и нам не понадобится никакая биологическая мать». — Я как раз собиралась заварить чай, — произнесла Труди, явно пытаясь разрядить внезапно сгустившуюся атмосферу и купировать шок от той прямолинейности, с которой Энола вывалила на неё правду. — Вы обе не хотите немного? Чай — это то, что нужно в таких ситуациях, он успокаивает нервы и помогает думать. — Конечно, с удовольствием, — любезно, с явным облегчением от того, что разговор перешёл в более социально приемлемое русло, приняла приглашение Елена. — Столовая сюда, проходите, не стесняйтесь, — промурлыкала Труди, отступая в сторону и делая широкий, гостеприимный жест рукой, чтобы они вошли в её дом, и её взгляд на мгновение задержался на Эноле с тем особым, оценивающим выражением, какое бывает у людей, пытающихся понять, с кем именно они имеют дело. Энола неохотно, буквально волоча ноги и всем своим видом выражая крайнюю степень нежелания здесь находиться, последовала за Еленой в этот маленький, уютный, пропахший лавандой и старыми книгами дом, пока Труди пристально, почти не моргая, следила за ними обеими. Когда две девушки переступили через порог, женщина плотно закрыла за ними входную дверь, и звук задвигающегося замка почему-то прозвучал в голове у Энолы как-то зловеще, хотя она тут же отмахнулась от этой мысли, списав её на паранойю, а затем Труди исчезла на кухне, чтобы поставить чайник и немного прийти в себя после столь неожиданного визита. — Мы вообще-то не собирались приходить, — начала Елена, слегка осматриваясь вокруг и нервно изучая фотографии на стенах, старую мебель и аккуратно расставленные безделушки. — Мы думали, что не придём, что это плохая идея, что мы просто повернём назад и поедем домой. Но я была за рулём, и я остановилась на красный свет, и этот момент заставил меня подумать о том, как я училась водить, а потом я вспомнила, как наша мама — наша приёмная мама, Миранда — всегда предупреждала меня о том слепом повороте с левой стороны, и я думала о ней, о том, как она заботилась о нас, и я просто… — У нас был ваш адрес, — коротко, безжалостно обрубила этот поток эмоционального, сбивчивого монолога Энола, которой было откровенно плевать на сантименты и которая хотела покончить с этим визитом как можно быстрее. — Мы знали, где вы живёте. Вот мы и приехали. Конец истории. — Простите, что мы врываемся вот так, без предупреждения и без звонка, — извинилась Елена, бросив на сестру ещё один испепеляющий взгляд, который обещал серьёзный разговор позже, когда они останутся наедине. — Ничего страшного, правда, — пообещала Труди, вновь появляясь из кухни с подносом в руках и провожая близняшек к обеденному столу, на котором уже стояли три аккуратные фарфоровые чашки. — Хотя, должна признаться, это сюрприз. Я не думала об Изобель много лет, десятилетиями, если честно. Она как-то… исчезла из моей жизни, и я научилась жить без мыслей о ней. — Когда вы видели её в последний раз? — поинтересовалась Елена, усаживаясь за стол и подаваясь всем корпусом вперёд в той нетерпеливой, голодной до информации позе, которая выдавала её крайнюю заинтересованность. — Около семнадцати лет назад, — медленно, словно выуживая воспоминания из самого дальнего и пыльного чулана своей памяти, ответила Труди, и все они наконец заняли свои места за столом. — Это было как раз перед тем, как она уехала, чтобы родить вас обеих. Мы какое-то время поддерживали связь — письма, редкие звонки, — но, ну, вы знаете, как это бывает в жизни. Люди отдаляются, расстояния делают своё дело, и в какой-то момент общение просто сходит на нет. — И вы не знаете, где она в итоге оказалась? — спросила Елена, и в её голосе прозвучала та особая, голодная нотка, которая говорила о том, что она не удовлетворится общими фразами и будет копать до тех пор, пока не докопается до истины. — Она какое-то время жила во Флориде, — сказала Труди, аккуратно разливая чай по чашкам. — Была сама по себе, одна, пыталась как-то устроиться в жизни. Я знаю, что это было нелегко — быть совсем юной, одной, с таким грузом прошлого за плечами. — А вы имеете хоть какое-то, даже самое смутное представление о том, кто был нашим биологическим отцом? — надавила Елена, и её пальцы, сжимавшие чашку, слегка побелели от напряжения. — Мне никогда не удавалось заставить её признаться, сколько бы я ни пыталась, — пожала плечами Труди, и в этом жесте было что-то усталое, почти обречённое. — Она была очень скрытной на этот счёт, как партизан. Ни имени, ни намёка. Но в общем и целом, после всех этих передряг она наконец взяла себя в руки, поступила в колледж на стипендию и попыталась начать жизнь с чистого листа. — Куда она пошла? — промурлыкала Елена, всё ещё надеясь ухватиться за любую ниточку, ведущую к разгадке. — Куда-то в Северную Каролину. Дьюк, кажется. Умная девушка выбрала умную школу, — ответила Труди, и как раз в этот момент чайник на кухне засвистел, заливаясь пронзительной, требовательной трелью. — О, позвольте мне только взять его, он сейчас расплавится от собственного пара. Я сейчас вернусь. Она поднялась из-за стола и снова исчезла на кухне, оставив близняшек одних в этой уютной, но какой-то тревожной тишине, и Энола, проследив за ней взглядом, вдруг поймала себя на мысли, что вся эта ситуация — этот дом, этот чай, эти вежливые расспросы — кажется ей до отвращения фальшивой, словно декорация к плохому спектаклю, в котором их заставляют играть роли, которые они не выбирали. Но она промолчала. Пока что.

***

— Они приходили на игры исключительно ради нас, понимаете? — в каком-то лихорадочном, почти неестественном волнении объяснила Труди, бережно, словно священную реликвию, перелистывая страницы старого, потрёпанного фотоальбома с пожелтевшими от времени пластиковыми кармашками, показывая чудо-близняшкам Гилберт ещё одну выцветшую фотографию, на которой две девушки в чирлидерской форме застыли в эффектной, явно отрепетированной позе. — Наша бейсбольная команда не выигрывала ни единого грёбаного матча годами, честное слово, это был какой-то бесконечный позор, и трибуны всегда пустовали, потому что никто не хотел смотреть на то, как наши мальчики с треском проигрывают всухую. А потом появились мы, и всё изменилось. Мы были настоящими звёздами школы, — она сделала короткую паузу, и её улыбка стала чуть более натянутой, когда она поправила саму себя: — Ну, то есть Иззи была звездой. Главной звездой, сияющей так ярко, что на неё было больно смотреть. А я… я была просто чертовски хорошей заменой, которая всегда была готова подстраховать её с фланга и поймать мяч, если она вдруг его уронит. — Это просто потрясающе, — захихикала Елена, и её смех прозвучал искренне и тепло, потому что она действительно, в отличие от своей сестры, увлеклась этим путешествием в прошлое и этими старыми, пахнущими пылью и ностальгией фотографиями. — Спасибо вам огромное за то, что показали нам всё это. — Пожалуйста, всегда пожалуйста, — тепло, почти матерински улыбнулась Труди в ответ, но её взгляд, скользнув по лицам девушек, внезапно зацепился за что-то, и она бросила быстрый, острый, как лезвие, взгляд на две всё ещё полные, нетронутые чашки, стоявшие на кофейном столике перед близняшками. — Ни одна из вас даже не притронулась к чаю. Я же его специально для вас заваривала. Он остынет. — О, точно, как я могла забыть, — промурлыкала Елена с той лёгкой, извиняющейся ноткой в голосе, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала себя неловко, и послушно потянулась к чашке, стоявшей на кофейном столике. Она поднесла её к губам, сделала короткий, вежливый глоток тёплой жидкости, и почти мгновенно лёгкая, едва заметная хмурость проступила на её губах, сменившись выражением настороженного узнавания. — Что это? Что ты добавила в чай? У него какой-то странный, травянистый привкус, который я уже где-то пробовала. — О, это просто обычная травяная смесь, — неловко, слишком быстро и слишком поспешно усмехнулась Труди, и её усмешка, ещё секунду назад тёплая и открытая, теперь выглядела так, словно её приклеили к лицу на скотч. — Ничего особенного. Просто травы. — Вербена, — осознала Елена, и её глаза расширились от внезапной, обжигающей догадки, когда она бросила на Энолу короткий, многозначительный взгляд, который говорил без слов: «Мы в ловушке, эта женщина знает, она всё знает». — Ты знаешь. Ты с самого начала знала, кто мы и зачем пришли. — Знаю что? — нахмурилась Труди в притворном, наигранном замешательстве, которое было настолько фальшивым, что, казалось, даже стены этого дома не поверили ей, и её пальцы, сжимавшие край фотоальбома, слегка побелели от напряжения. — И вместо того чтобы по-человечески пригласить нас войти, ты спросила, не хотим ли мы чаю, — сложила два и два Энола, и её голос прозвучал не испуганно, а скорее устало-раздражённо, как у человека, который уже понял, что его время потратили впустую на какой-то дешёвый спектакль. — Ты в курсе всей этой вампирской хрени. Ты знаешь о вербене, знаешь, как она действует, и знаешь, зачем добавлять её в чай ничего не подозревающим гостям. Что ж, браво, дорогуша, ты нас раскусила. Хочешь медаль или просто бурных аплодисментов? — Думаю, вам обеим стоит уйти, — резко, почти грубо решила Труди, и та тёплая, любезная улыбка, которая не сходила с её лица с момента их появления на пороге, полностью, без следа исчезла, сменившись холодной, напряжённой маской плохо скрываемого страха. — Прямо сейчас. Немедленно. Собирайте свои вещи и уходите. — С радостью, — кивнула Энола, вскакивая на ноги с такой поспешностью, словно стул, на котором она сидела, внезапно раскалился докрасна, и её лицо выражало не страх, а чистое, незамутнённое облегчение от того, что этот фарс наконец-то подходит к концу. — Стой, подожди, — Елена не двинулась с места, и её глаза, полные упрямой, почти отчаянной решимости, впились в Труди. — Что ты нам недоговариваешь? Ты явно знаешь больше, чем рассказываешь, и я не уйду отсюда, пока ты не скажешь нам правду. Что ты скрываешь об Изобель? — Пожалуйста, я вас умоляю, просто уходите, — взмолилась Труди, становясь всё более взволнованной, и её голос сорвался на панический, сдавленный шёпот, а глаза начали бегать по комнате, словно она ожидала, что кто-то или что-то вот-вот появится из тени. — Сейчас же! Вы не понимаете, во что ввязываетесь! — Елена, я сказала — уходим отсюда, живо, — резко, не терпящим возражений тоном скомандовала Энола, хватая Елену за руку с такой силой, что та едва не потеряла равновесие, и буквально волоком вытаскивая её из дома, прочь от этой сумасшедшей женщины и её травяных чаёв с секретной начинкой. Она, не замедляя шага и продолжая тащить упирающуюся сестру за собой, залезла свободной рукой в карман джинсов, судорожно нашаривая холодный металл ключей от машины Дженны, пока они, спотыкаясь о какие-то садовые гномики и перепрыгивая через трещины в асфальте, выбирались на улицу, где они припарковались. Энола уже почти дотянулась до дверцы машины, уже готова была вставить ключ в замок, когда волосы на её затылке внезапно встали дыбом — тем самым древним, первобытным инстинктом, который кричал «опасность» громче любой сирены, — и она почувствовала кожей обжигающий, физически ощутимый жар чьего-то тяжёлого, пристального, неотрывного взгляда. Резко подняв голову, она увидела его: мужчину лет примерно тридцати пяти, с тёмными волосами и неестественно бледной кожей, который стоял на другом конце улицы, прислонившись к фонарному столбу с той небрежной, ленивой грацией, какая бывает только у очень опасных существ, и смотрел прямо на них, даже не пытаясь скрыть своего интереса. Чудо-близняшки обменялись коротким, быстрым, как удар молнии, взглядом — тем самым безмолвным сестринским телеграфом, который говорил: «Мы обе это видели, и нам обеим это не нравится», — и, не сговариваясь, залезли в машину, захлопнули дверцы и рванули с места, уезжая в закат и оставляя за спиной и этот странный дом, и эту странную женщину, и этого странного мужчину, который ещё долго стоял и смотрел им вслед, пока машина не скрылась за поворотом.

***

Энола ещё даже не успела толком припарковать машину — колёса всё ещё скрежетали по гравию, а двигатель продолжал недовольно урчать, прежде чем окончательно заглохнуть, — как Елена уже выпрыгнула из пассажирского сиденья с той стремительной, нервной поспешностью, которая всегда выдавала её крайнюю степень взволнованности, и почти бегом направилась к двери пансиона Сальваторе. Закатив глаза так сильно, что, казалось, она на мгновение увидела собственный затылок, Энола неохотно, буквально волоча ноги, вылезла из машины и последовала за сестрой в этот старый, пропахший деревом и дорогим алкоголем особняк, чувствуя, как с каждым шагом её настроение становится всё более мрачным. Чудо-близняшки Гилберт поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, и половицы под их ногами жалобно постанывали, словно жалуясь на незваных гостей, пока они не добрались до комнаты Стефана. Дверь была слегка приоткрыта — ровно настолько, чтобы сквозь щель пробивался тусклый, желтоватый свет, — но самого вампира, которого они искали, нигде не было видно. — Стефан? — неуверенно, почти робко позвала Елена, заглядывая внутрь и ощупывая взглядом каждый угол комнаты в поисках знакомой фигуры. — Лучше, — раздался откуда-то сбоку знакомый, пропитанный самодовольством голос, и Деймон эффектно, как заправский актёр на сцене, вышел на открытое пространство комнаты, и первое, что бросилось в глаза — он был без рубашки, абсолютно, подчёркнуто без рубашки, демонстрируя всем присутствующим свой идеально вылепленный торс с той небрежной, ленивой грацией, которая должна была бы выглядеть нелепо, но на нём смотрелась убийственно. Его взгляд, скользнув по Елене лишь мельком, как по предмету обстановки, тут же нашёл Энолу и буквально пригвоздил её к дверному косяку. — Привет, куколка. Я слышал, вы искали моего скучного брата, но, согласись, я гораздо более приятный сюрприз для усталых глаз. — Ты выглядишь… — медленно, растягивая слова, начала Энола, и её взгляд скользнул по его голому торсу без какого-либо стеснения или смущения, скорее с тем оценивающим, клиническим любопытством, с каким разглядывают экспонат в музее, хотя где-то в глубине её зрачков промелькнула та микроскопическая искра, которую заметил только он. — Блистательно? Великолепно? Неотразимо, как греческий бог, спустившийся с Олимпа специально, чтобы украсить ваш скучный вечер? — счастливо, почти по-мальчишески усмехнулся Деймон, и в его глазах заплясали те самые опасные, озорные искорки, которые всегда означали, что он в игривом настроении и готов развлекаться за чей-то счёт, и этим «кем-то» сегодня будет она. — Я хотела сказать — ужасно, — закончила Энола с той же невозмутимой, убийственно спокойной интонацией, с какой сообщают прогноз погоды, и её губы даже не дрогнули в улыбке, хотя где-то в глубине глаз промелькнуло что-то похожее на веселье. — Как будто ты не спал неделю, а потом тебя переехал грузовик. И ещё один, для надёжности. — Спасибо за это искреннее и такое лестное замечание, куколка, — закатил глаза Деймон с преувеличенным, театральным драматизмом, стаскивая с вешалки в шкафу Стефана чёрную рубашку на пуговицах и начиная натягивать её на плечи с той небрежной, ленивой грацией хищника, который знает, что за ним наблюдают, и наслаждается каждым мгновением этого внимания. — Вы, ребята, вообще в курсе, что я, по всеобщему признанию, считаюсь одним из самых завидных холостяков во всём Мистик Фоллс? Это официальный статус, между прочим. Мне на почту сертификат прислали. — Кто сказал? — выгнула бровь Энола, скрещивая руки на груди и прислоняясь плечом к дверному косяку с тем скептическим видом, который ясно говорил: «Я сейчас разнесу этот твой аргумент в пух и прах, так что готовься к битве, которую ты проиграешь». — Судя по всему, все, — ответил Деймон, натягивая чёрную рубашку на плечи и с трудом, явно преувеличенно неуклюже, словно его пальцы внезапно поразил артрит, пытаясь застегнуть пуговицы. Он возился с ними до смешного долго, и было очевидно любому, у кого есть глаза, что это спектакль, рассчитанный на одного конкретного зрителя. — Как ты вообще? — неуверенно спросила вампира Елена, чувствуя себя неловким третьим колесом в этом интенсивном, почти осязаемом обмене колкостями, и её голос прозвучал с той осторожной, почти материнской заботой, с какой обычно спрашивают о самочувствии человека, пережившего серьёзную травму. — Лучше некуда, Елена, просто лучше некуда, — промурлыкал Деймон, даже не взглянув на неё, потому что всё его внимание было приковано к Эноле, к тому, как она стояла, прислонившись к косяку, к тому, как она следила за его мучениями с пуговицами, к тому, как уголок её губ едва заметно подрагивал в попытке сдержать усмешку. — Что я могу для вас, дамы, сделать в этот прекрасный вечер? Сегодня я просто бочка одолжений, бездонный колодец добрых дел. Это моё новое предназначение, моя новая жизненная философия — как я могу помогать людям и делать этот мир хоть чуточку лучше? — Мы вообще-то встречаемся здесь со Стефаном, — ответила Елена, всё ещё пытаясь вклиниться в этот напряжённый, вибрирующий диалог, который шёл мимо неё. — Мы идём на благотворительный вечер вместе. Мы договаривались. — А я, по всей видимости, третья лишняя на этом празднике жизни, — вздохнула Энола, и в её вздохе прозвучала та особая, усталая обречённость человека, который уже смирился с ролью вечного запасного игрока, но всё ещё не потерял способности язвить по этому поводу. — Помоги мне, — внезапно заныл Деймон совершенно по-детски, капризно и жалобно, когда его пальцы в очередной раз демонстративно соскользнули с непослушной пуговицы, и он наконец поднял на Энолу глаза — те самые глаза, в которых плескалась целая вселенная наигранной, но оттого не менее обезоруживающей мольбы. — Я не могу с этим справиться, это какая-то инквизиторская пытка, эти пуговицы созданы дьяволом, чтобы унижать меня перед тобой. Елена, наблюдавшая эту картину, закатила глаза с таким драматизмом, что едва не повредила глазные мышцы. Эти двое просто невыносимы. Он стоит полуголый и канючит, чтобы она застегнула ему рубашку, как будто он беспомощный младенец, а она делает вид, что это величайшая обуза в её жизни, хотя я вижу, как у неё подрагивают пальцы. Она бросила на сестру красноречивый взгляд, который говорил: «Серьёзно? Прямо здесь? Прямо при мне?» — Иди сюда, большой ребёнок, — вздохнула Энола, проигнорировав взгляд сестры с той же лёгкостью, с какой игнорируют назойливую муху, и, оттолкнувшись от дверного косяка, решительно шагнула к нему. Она подтянула мужчину к себе за воротник его так и не застёгнутой рубашки — жест, который был одновременно и грубым, и вызывающе интимным, — чтобы приняться за пуговицы самой. И вот тут воздух между ними сгустился до состояния расплавленного стекла. Её пальцы работали быстро, ловко и уверенно, продевая каждую пуговицу в петлю с той механической точностью, которая выдавала многолетнюю привычку, но каждый раз, когда костяшки её пальцев случайно — или не случайно — задевали обнажённую кожу его груди, по его телу пробегала та микроскопическая, едва заметная дрожь, которую не мог скрыть ни один вампирский контроль. А он смотрел на неё. Он смотрел на неё сверху вниз этим своим пожирающим, голодным, абсолютно неприличным взглядом, в котором не было и тени стеснения или желания скрыть свой интерес. Он изучал её опущенные ресницы, сосредоточенно поджатые губы, то, как она слегка хмурилась, застёгивая особенно тугую пуговицу у самого его горла, и в его взгляде читалось такое неприкрытое, такое первобытное восхищение вперемешку с желанием, что Елена, ставшая невольным свидетелем этой сцены, почувствовала, как её щёки заливает краска, и поспешно отвела глаза, уставившись в стену с таким усердием, словно изучала шедевр абстрактной живописи. — Итак, — медленно начала Елена, чувствуя, что атмосфера в комнате накалилась до такого градуса, что ещё немного — и начнёт плавиться мебель, и решив сменить тему на что-то, хоть отдалённо напоминающее безопасную гавань. — Пока вы тут… разбираетесь с пуговицами, мы кое-что узнали. Мы выяснили, кто наша биологическая мать. — Кому вообще какое дело до этого? — фыркнул Деймон, даже не пытаясь скрыть своего пренебрежения и не отводя взгляда от лица Энолы, пока её пальцы продолжали свою работу. — Она вас бросила, когда вы были свёртками в пелёнках. Сдала, как ненужных котят в приют. Она — отстой, и точка. Зачем вам вообще тратить своё время и бензин на то, чтобы копаться в этом дерьме, когда можно заняться чем-то более… увлекательным? — Лучше и не скажешь, — согласно кивнула Энола, и её пальцы на мгновение замерли на предпоследней пуговице, пока она бросила на Деймона короткий, почти благодарный взгляд за то, что он озвучил ровно то, что она сама думала всё это время, и в этом мимолётном обмене взглядами было столько единодушия, что Елена почувствовала себя абсолютно лишней. — Именно это я и пытаюсь ей объяснить с того самого момента, как она затеяла этот дурацкий крестовый поход за правдой о прошлом. — Стефан, — внезапно выдохнула Елена, и её лицо озарилось той особой, тёплой улыбкой облегчения, которая всегда появлялась у неё при виде её парня, когда он наконец вошёл в комнату, и в её голосе прозвучала такая искренняя, такая глубокая благодарность, словно он только что спас её с тонущего корабля. — Вот ты где. Мы тебя везде искали. — Мне срочно нужен пиджак побольше, — промурлыкал Деймон, нехотя выскальзывая из-под рук Энолы, которая как раз закончила с последней пуговицей и отступила на шаг назад, разрывая то электрическое поле, что возникло между ними. Он бросил на неё последний, многообещающий взгляд и переключился на брата. — Знаешь, Стефан, какая-нибудь случайная девица из женского клуба могла бы, эм, ну, знаешь, помочь тебе слегка заполнить объём в пиджаке, если ты понимаешь, о чём я. А я пока пойду поищу что-нибудь подходящее в своём гардеробе. С этими словами он выскочил из комнаты, оставив после себя шлейф дорогого одеколона и какого-то электрического, всё ещё вибрирующего в воздухе напряжения, которое, казалось, рассеялось только после того, как звук его шагов полностью стих в коридоре. — Он в порядке? — сказала Елена, и это прозвучало скорее как вопрос, полный сомнения, чем как утверждение, словно она пыталась убедить в этом саму себя. — Он Деймон, — поправила её Энола с той короткой, многозначительной интонацией, которая подразумевала: «Деймон никогда не бывает полностью в порядке, он просто мастерски притворяется, и ты это знаешь не хуже меня». — Может быть, эта сердечная боль впервые за сто с лишним лет пойдёт ему на пользу, — пожала плечами Елена, пытаясь найти хоть какой-то позитив в этой мрачной ситуации. — Она напомнит ему, что у него вообще-то есть сердце, даже если оно не бьётся и давно покрыто вековой пылью. — Не буду задерживать дыхание в ожидании этого чуда, — фыркнул Стефан с той сухой, скептической усмешкой, которая ясно давала понять, что он знает своего брата слишком хорошо, чтобы питать какие-либо иллюзии на его счёт. — Мы сегодня ездили повидаться с Труди Питерсон, — объявила Елена, и её голос прозвучал с той осторожной, извиняющейся интонацией, с какой обычно сообщают новости, которые, как ты знаешь, не вызовут восторга у слушателя, и она тут же заработала неодобрительный, тяжёлый взгляд от своего парня. — Знаю. Прости. Мы не планировали этого, честное слово. Так получилось. Импульсивное решение. — А я вообще не хотела никуда ехать и до последнего отговаривала её от этой идиотской затеи, но меня, как обычно, никто не слушает, — буркнула Энола себе под нос достаточно громко, чтобы все в комнате её услышали. — Как всё прошло? — поинтересовался Стефан, и его голос прозвучал напряжённо, почти тревожно. — У неё есть вербена, Стефан, — сообщила Елена всё ещё потрясённым, не до конца переварившим эту информацию голосом. — Она добавляет её в чай. Она знает о вампирских штуках, и это не может быть простым совпадением. — Так и есть, — признался Стефан, и его плечи слегка поникли, когда он вытащил из кармана сложенную пополам фотографию, которую до этого прятал. — Это не совпадение. Это жена Аларика. Та самая Изобель. — Это она, — ахнула Елена, выхватывая фотографию из его рук и вглядываясь в неё с жадным, почти голодным любопытством, а затем быстро показывая её Эноле и обращая свои широко раскрытые, полные шока глаза обратно к Стефану. — Это точно она. Аларик дал тебе это фото? — Всё, что Аларик знает о вампирах, он узнал от неё, — подтвердил Стефан, и его голос прозвучал мрачно и тяжело. — Он верит, что её убил один из них. Он охотится на вампиров, потому что думает, что они отняли у него жену. — О боже, — ахнула Елена, и шок был настолько очевиден на её побледневшем лице, что, казалось, она вот-вот потеряет равновесие. — Об Изобель есть многое, что Аларик может вам рассказать, и поверьте, эта история гораздо сложнее и мрачнее, чем вы можете себе представить, но мне нужно, чтобы вы обе немного подождали, прежде чем идти к нему и говорить с ним об этом, — взмолился Стефан, и в его голосе прозвучала та напряжённая, почти отчаянная нотка, которая ясно давала понять: он что-то скрывает. Что-то большое. Что-то, что может взорвать всю ситуацию. — Почему? — в замешательстве нахмурилась Елена, и её глаза сузились в подозрении, потому что она слишком хорошо знала эту его интонацию. — Я знаю, что это слишком много — просить вас о таком, особенно после всего, что вы сегодня узнали, но вы сделаете это для меня? — умолял Стефан, и его взгляд метался между лицами обеих сестёр. — Обещайте мне, что подождёте. — Хорошо, — кивнула Елена после короткого, мучительного колебания. — Я обещаю. Мы подождём. В этот момент дверь в комнату распахнулась, и Деймон вплыл обратно, уже полностью одетый, с пиджаком в руках, и на его лице играла та самая самодовольная улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. Его взгляд, едва он переступил порог, снова нашёл Энолу, и он остановился посреди комнаты, картинно раскинув руки в стороны в том жесте, каким актёры на бис приглашают публику к овациям. — Ну так что, куколка, — промурлыкал он, и его голос вибрировал от той особой, интимной насмешки, которая была зарезервирована исключительно для неё, — может, повторим вчерашнее? Эти объятия у гробницы не выходят у меня из головы. Я, знаешь ли, всю ночь не спал, всё думал о том, как ты крепко меня обнимала, и пришёл к выводу, что хочу добавки. Энола медленно, очень медленно перевела взгляд на его раскинутые руки, затем обратно на его лицо, и её бровь поползла вверх в том особенном, убийственно-скептическом выражении, которое она оттачивала годами специально для таких моментов. — Это была разовая акция, Деймон, — отрезала она, скрещивая руки на груди в жесте, который должен был выглядеть как непробиваемая броня, но лёгкий, предательский румянец, выступивший на скулах, разрушал всю конспирацию. — Одноразовое предложение ограниченной давности. Эксклюзивный промо-период. Срок его действия истёк вчера в полночь, и я не планирую продлевать подписку. — А жаль, — протянул Деймон, медленно, почти лениво опуская руки, но не делая ни шагу назад, продолжая стоять в опасной близости от неё и сверлить её этим своим фирменным, гипнотизирующим взглядом, в котором плясали все черти ада. — А то я слышал, ты вчера устроила там целое представление. Настоящий театр одного актёра. Рвала и метала, угрожала бедной, ни в чём не повинной старушке Беннет — упокой Господь её душу, она хотя бы умерла, чувствуя себя по-настоящему нужной, — кричала, что не сдвинешься с места, пока меня не вытащат из этой чёртовой дыры. — Он прижал руку к сердцу в притворно-тронутом жесте, и его улыбка стала ещё шире. — Это было так драматично, так волнующе. Ты в гневе просто прекрасна, ты в курсе? У тебя глаза горят, как у фурии, и ты становишься похожа на богиню войны. Мне невероятно понравилось. — Кто тебе рассказал? — прошипела Энола, и её взгляд метнулся к Стефану с такой скоростью и с такой убийственной яростью, что, будь её взгляд пулей, вампир был бы уже мёртв, воскрешён и снова мёртв. — Стефан, это был ты? Ты, праведный ты наш, не смог удержать язык за зубами и всё разболтал? — Секретики, куколка, маленькие семейные секретики, — загадочно улыбнулся Деймон, и его глаза превратились в две узкие, сияющие от удовольствия щёлочки. — Не всё в этом огромном, хаотичном мире ты можешь контролировать, как бы тебе этого ни хотелось. Иногда информация просто доходит до нужных ушей сама. — Знаешь что, Сальваторе, — Энола ткнула пальцем ему в грудь с такой силой, что он демонстративно, явно подыгрывая, слегка покачнулся на каблуках, — это был последний раз, когда я спасала твою бессмертную задницу. Последний. Ты слышишь меня? Ты понял меня? В следующий раз, когда ты по своей дурости застрянешь в какой-нибудь ещё какой-нибудь западне, я лично принесу попкорн, устроюсь поудобнее и буду смотреть, как ты там медленно и мучительно гниёшь в полном одиночестве. — О, я обязательно, слово в слово, напомню тебе эту пламенную речь, когда ты снова будешь рвать на себе волосы, кричать на почтенных ведьм и угрожать им всеми карами небесными ради моего спасения, — парировал Деймон с той невыносимой, всезнающей ухмылкой, которая ясно говорила: он видит её насквозь, со всем её напускным безразличием, притворным раздражением и этим очаровательным румянцем, который она так отчаянно пыталась скрыть. Елена переводила взгляд с одного на другого, как зритель на финальном сете чемпионата по теннису, и её глаза округлялись всё больше и больше с каждой новой репликой. Она закатила глаза к потолку с таким отчаянием, словно надеялась, что небеса разверзнутся и заберут её из этой комнаты, и шумно, очень шумно выдохнула через нос, надеясь, что этот красноречивый выдох будет услышан и правильно истолкован. — Нам пора, — внезапно объявила Елена слишком громким, слишком бодрым и совершенно неестественным голосом, решительно хватая Энолу за локоть и начиная тянуть её к выходу с той силой, которой сложно было ожидать от человека её хрупкой комплекции. — Благотворительный вечер. Помнишь? То самое мероприятие, на которое мы уже катастрофически опаздываем? Нас ждут. Люди ждут. Много людей. — Я вообще-то никуда не… — начала было сопротивляться Энола, всё ещё сверля Деймона взглядом через плечо, пока сестра тащила её к двери. — Ты идёшь со мной, и это не обсуждается, — отрезала Елена тоном, не терпящим возражений, который она унаследовала прямиком от Миранды Гилберт, и, бросив на Стефана последний, полный безмолвной мольбы о спасении и моральной поддержке взгляд, буквально вытолкала свою близняшку в коридор, подальше от этого опасного, искрящегося электричеством пространства, которое каждый раз, без исключений, возникало между Энолой и Деймоном, когда они оказывались в одной комнате, и которое, казалось, имело свой собственный, независимый от них разум.

***

Энола лениво, с чувством глубокого внутреннего удовлетворения, которое может подарить только сахар в чистом виде, потягивала свой «Арахисовый взрыв» — и оглядывала зал «Мистик-Гриля» с тем скучающим, слегка презрительным выражением лица, которое обычно появлялось у неё в моменты вынужденного безделья. Зал был забит до отказа, и публика здесь собралась самая разношёрстная: множество одиноких, отчаянно ищущих внимания женщин среднего возраста, чьи глаза горели той особой, голодной надеждой, какая бывает только у тех, кто слишком долго был один, и целый ассортимент так называемых «завидных холостяков» на выбор, выставленных на этот благотворительный аукцион, словно скот на ярмарке. Включая, разумеется, Деймона Сальваторе, который восседал на сцене с таким самодовольным, царственным видом, словно весь этот цирк был устроен исключительно ради его развлечения. Энола искренне, от всей души жалела ту бедную, ничего не подозревающую душу, которой предстояло выиграть с ним свидание: если этот скользкий тип её не съест в буквальном смысле — что, учитывая его вампирскую природу, было вполне реальной опцией, — он её точно морально травмирует до конца жизни, и она будет рассказывать об этом свидании своему психотерапевту долгие, мучительные годы. — К нему уже подкатывали раз тридцать пять, не меньше, — захихикала Кэролайн, проследив за взглядом Энолы и заметив объект её невесёлых размышлений. — Он просто абсолютная, стопроцентная приманка для пум. Серьёзно, женщины постарше просто слетаются на него, как мотыльки на огонь, и я не могу их винить, потому что, если отбросить его невыносимый характер, внешность у него действительно… ну, ты понимаешь. — Впечатляет, — зааплодировала Елена с той яркой, почти ослепительной улыбкой, которая всегда украшала её мягкие, нежные черты и которая сейчас, казалось, была приклеена к лицу исключительно из вежливости. — Скорее уж смущает, — фыркнул Мэтт, проводя усталой, мозолистой ладонью по лицу в жесте человека, который уже давно смирился с тем, что его мать — ходячее стихийное бедствие, и сейчас просто пытается снять накопившееся за вечер напряжение. — О, привет, миссис Донован, — внезапно просияла Кэролайн натянутой, дежурной улыбкой, заметив приближающуюся к их компании мать своего парня, и в её голосе прозвучала та особая, фальшиво-бодрая нотка, с какой обычно приветствуют человека, которого ты недолюбливаешь, но вынужден терпеть. — Елена, милая. Энола, дорогая, — проворковала Келли Донован, одаривая чудо-близняшек Гилберт поочерёдно своими объятиями — теми самыми объятиями, которые были чуть более долгими и чуть более фамильярными, чем допускали приличия, — и при этом полностью, демонстративно игнорируя Кэролайн, словно та была пустым местом, невидимкой, досадным недоразумением. — Привет, Келли, — неловко, почти запинаясь, усмехнулась Елена, чувствуя, как её спина деревенеет под этим нежеланным физическим контактом. — Привет, Келл, — натянуто улыбнулась Энола, и её улыбка была похожа на тонкую, хрупкую корку льда над бездной сарказма. — Давно не виделись, девочки, — усмехнулась Келли, отстраняясь наконец и оглядывая их обеих с тем оценивающим, слегка завистливым прищуром, с каким женщина её возраста обычно оглядывает молодых и красивых соперниц. — Как у вас дела? — поинтересовалась Елена исключительно из вежливости, потому что правила хорошего тона требовали поддерживать разговор, даже когда тебе отчаянно хочется провалиться сквозь землю. — Всё то же, всё то же, ничего нового под луной, — пожала плечами Келли с той усталой, почти циничной небрежностью, которая была её визитной карточкой. Затем её лицо озарилось озорной, почти злорадной усмешкой, и она добавила: — О, Мэтти говорит мне, что ты разбила его бедное, нежное сердце на миллион осколков. — Мам, — предупредил Мэтт низким, угрожающим голосом, и в этом одном слове было столько с трудом сдерживаемого раздражения и давней, застарелой обиды, что, казалось, воздух вокруг него завибрировал. — Да просто шучу я, просто шучу, успокойся, ради бога, какой ты стал нервный, — закатила глаза Келли с тем преувеличенным, театральным драматизмом, который ясно давал понять, что она ни капли не шутила и наслаждалась каждой секундой этой неловкости. Затем она снова обратила своё внимание на Елену, бросив в сторону Кэролайн короткий, как укол булавкой, взгляд абсолютного, незамутнённого неприятия. — Но ничего, он нашёл себе замену. Быстро нашёл. Очень быстро. Она неохотно, с таким видом, словно делала величайшее одолжение в своей жизни, вручила Кэролайн свою банковскую карточку, небрежно опираясь о стойку в позе, полной скуки и пресыщенности жизнью. — Вот, держи, сладкая, — протянула она таким тоном, каким обычно бросают подачку надоедливой собаке. — Сколько бы там ни купило это дерьмо, мне всё равно. Надеюсь только, что лично мне не достанется этот кошмарный холостяк под номером три. Я с ним, представьте себе, встречалась в старших классах, сто лет назад. Абсолютно не впечатляет. Вообще никак. Полное разочарование. Когда Келли наконец удалилась, покачивая бёдрами и оставляя за собой шлейф дешёвых духов, в компании возникла настолько густая, настолько осязаемая неловкая атмосфера, что её, казалось, можно было резать ножом и подавать на стол. Так что в отчаянной попытке спастись от этого токсичного послевкусия Энола и Елена, обменявшись короткими, полными взаимопонимания взглядами, поспешили ретироваться к дальнему столику, где их ждали Дженна и Стефан, чтобы Кэролайн и Мэтт могли побыть вдвоём и разобраться со своими очевидными проблемами без свидетелей. И, к огромному счастью для всех присутствующих, вскоре после того как они уселись и сделали первый глоток воды, Кэрол Локвуд — величественная, как авианосец, и такая же несокрушимая — заняла центральное место на импровизированной сцене и дала старт этому балагану. Энола начала хоть сколько-нибудь прислушиваться к происходящему лишь тогда, когда из динамиков прозвучало имя третьего холостяка. — Холостяк номер три — Дэвид Тэтчер! — объявила Кэрол с той фальшивой, отрепетированной эйфорией, с какой ведущие провинциальных телеканалов объявляют прогноз погоды. — А чем вы занимаетесь, холостяк номер три? Расскажите нам о себе! — Я вообще-то водопроводчик, — промурлыкал Дэвид в микрофон с той скромной, слегка смущённой гордостью, какая бывает у людей рабочих профессий, не привыкших к публичным выступлениям. — Ну, разве это не чудесно? Просто замечательно! Нам всегда, всегда нужны хорошие водопроводчики, — энергично закивала Кэрол, явно не зная, что ещё сказать. — Переходим к номеру четыре, Аларик Зальцман. — Она запнулась на фамилии, слегка нахмурившись. — Ого, язык сломать можно, честное слово. Чем вы занимаетесь, Аларик? Только не говорите «водопроводчик», два водопроводчика за вечер — это уже перебор. — Историей, — коротко, с достоинством сообщил Аларик, и в его голосе прозвучала та особая, суховатая интонация человека, который предпочёл бы сейчас находиться где угодно, только не здесь. — Историей? Как интересно! Расскажите нам какой-нибудь забавный, пикантный факт о Мистик Фоллс, что-то такое безумное, о чём никто не знает, — поставила его в крайне неловкое положение Кэрол, заработав в ответ кучу мучительных заиканий, долгих, неловких пауз и отчаянных метаний взгляда в поисках спасения, которого не было. — Ну, наверное, он приберегает все свои лучшие, самые захватывающие истории для своего счастливого свидания, не так ли, дамы? — нашлась она, спасая ситуацию и переходя к следующему участнику. — И последний в нашем списке, но, разумеется, не последний по значимости — загадочный Деймон Сальваторе. Должна вам сказать, дамы и господа, у нас на этого холостяка катастрофически мало информации, почти ничего. Он — человек-загадка. — Ну, меня довольно трудно уместить на какой-то маленькой каталожной карточке, — усмехнулся Деймон в микрофон, и его голос прозвучал с той ленивой, бархатистой, полной двусмысленности интонацией, которая заставила половину женщин в зале синхронно вздохнуть и податься вперёд. — У вас есть какие-нибудь хобби? Вы любите путешествовать, как все загадочные красавцы? — поинтересовалась Кэрол, явно попавшая под его обаяние. — О, разумеется, да, — лениво растягивая слова, кивнул Деймон, и его взгляд на мгновение задержался на Аларике с той особой, хищной цепкостью, которая не предвещала ничего хорошего. — Лос-Анджелес, Нью-Йорк, весь мир. Пара лет назад я был проездом в Северной Каролине. Недалеко от кампуса Дьюка, если уж быть совсем точным, — его голос стал тише и опаснее, как у змеи, готовящейся к броску. — Мне кажется… мне вот прямо сейчас кажется, что Аларик учился именно там. Не так ли, Рик? Да, точно, потому что я… я совершенно точно знаю, что ваша очаровательная жена там училась, и я как-то имел удовольствие с ней выпить. В баре, недалеко от кампуса. Она была… она была просто потрясающей, отличной девушкой. Я вам когда-нибудь рассказывал эту историю? Нет? Потому что она была абсолютно восхитительна. Просто во всех смыслах. Энола и Елена замерли на своих местах, словно две ледяные статуи, и их лица побелели от того яда, что лился сейчас из чувственных, изогнутых в саркастической усмешке губ Деймона Сальваторе. Его слова, такие нарочито небрежные и такие убийственно точные, очевидно, не предназначались для того, чтобы ранить их — он вообще не думал о них в этот момент, — но они предназначались для того, чтобы ранить кое-кого другого. Аларика. Тот выглядел так, словно ему только что всадили нож в живот и медленно, с наслаждением проворачивают его: его лицо осунулось, побледнело и выражало такую глубокую, такую всепоглощающую боль, что на него было страшно смотреть. И всё же это не остановило Елену, которая сорвалась со своего места, вылетела из «Мистик-Гриля» с такой скоростью, будто за ней гнались все демоны ада, и исчезла в холодной ночи. Энола и Стефан, разумеется, не отставали ни на шаг. — Елена, подожди, — мягко, но настойчиво позвал Стефан в тот самый момент, когда они втроём высыпали на пустую, плохо освещённую улицу, и его голос эхом отразился от кирпичных стен. — Это он её убил? Скажи мне правду, Стефан! Деймон был тем самым вампиром, который убил её? — в отчаянии, почти срываясь на крик, спросила Елена, и её глаза, полные слёз, метались по его лицу в поисках ответа. — Я вот одного не понимаю, и ты мне сейчас это объясни, — резко, почти грубо вмешалась Энола, и её голос прозвучал не сочувственно, а раздражённо, как у человека, чьё терпение наконец лопнуло. — Почему тебе вообще так больно, а? Объясни мне. — Она была нашей матерью, Энола, — урезонила её Елена таким тоном, словно разговаривала с несмышлёным ребёнком, который не понимает прописных истин. — Миранда была нашей матерью, — отчеканила Энола, и каждое слово упало в тишину улицы, как гильотина. — Миранда. Женщина, которая вырастила нас, которая не спала ночами, когда у нас была температура, которая учила нас завязывать шнурки, которая сидела на всех школьных спектаклях и хлопала громче всех, даже когда мы фальшивили. Вот кто наша мать. А Изобель — это просто женщина, которая родила нас и выбросила, как ненужный хлам. Она нам никто, Елена. Никто. — Но Изобель родила нас, — попыталась возразить Елена, и её голос дрогнул, потому что аргументы сестры били в самое сердце. — Родить и воспитать — это абсолютно разные вещи, и ты прекрасно это знаешь, — отрезала Энола, и в её голосе зазвенела сталь. — Мы даже не знаем её. Мы никогда её не видели, никогда с ней не разговаривали, она для нас — просто имя на пожелтевшей бумажке и фотография в старом школьном альбоме. Ты скорбишь по призраку, Елена. По фантому. Единственный человек, которому сейчас позволено чувствовать себя убитым горем, — это Аларик. Поняла? Она была его женой. Он её любил. А Деймон, по сути, только что публично, при всём честном народе, признался в её убийстве. Вот кому сейчас по-настоящему больно, а не нам. — Аларик сказал, что они так и не нашли её тело, — заметил Стефан, вклиниваясь в этот напряжённый, почти искрящийся от эмоций диалог. — Он годами жил в подвешенном состоянии, не зная, что с ней случилось. Но он клялся мне, что видел Деймона в ту самую ночь, когда Изобель исчезла. Видел его рядом с их домом. — Я ведь действительно жалела его, — разглагольствовала Елена в полнейшем и абсолютном, каком-то даже детском неверии, и её плечи поникли. — Я по-настоящему верила, надеялась, что вся эта ужасная история с Кэтрин, с гробницей, со ста сорока пятью годами напрасных поисков изменит его. Сделает его лучше. Я такая глупая. — Он не знает о связи Изобель ни с одной из вас, — сообщил Стефан, пытаясь хоть немного разрядить обстановку. — Я всё думал о том, чтобы пойти и в лоб конфронтнуть его, но он сейчас и так на взводе, на грани срыва после всей этой истории с Кэтрин. — Почему ты его защищаешь, Стефан? Вечно, всегда ты его защищаешь! — воскликнула Елена, и в её голосе прозвучала та смесь обиды и разочарования, которая копилась месяцами. — Потому что вы, ребята, не единственные в этом городе, кто всё ещё надеется, что он действительно может измениться, — тихо, но твёрдо объяснил Стефан. — Я тоже на это надеюсь. Каждый день. Энола фыркнула — но этот короткий, резкий звук был адресован вовсе не Деймону и даже не Стефану, а ей самой, и в этом фырканье была та особенная, горькая самоирония, которая появляется у человека, поймавшего себя на чувстве, которое он отчаянно пытался отрицать. Она поймала себя на том, что стоит здесь, посреди этой дурацкой уличной ссоры, и думает о том же, о чём только что сказал Стефан, — о том, что ей тоже, чёрт возьми, хочется верить, что Деймон Сальваторе не безнадёжен, что где-то под всей этой бравадой, язвительностью и вековой бронёй цинизма есть что-то, что ещё можно спасти. И это осознание бесило её до скрежета зубовного, потому что она не хотела быть ещё одним человеком в длинном списке тех, кто надеялся на него и обжёгся. Она не хотела быть похожей на Стефана в этой его упрямой, почти иррациональной вере в брата. Но, кажется, она уже была. Кажется, она уже проиграла эту битву. И когда она уже собиралась открыть рот, чтобы сказать что-то — может быть, даже что-то честное, что-то настоящее, что-то, что не было бы очередной колкостью, — её взгляд случайно зацепился за знакомую, зловещую фигуру на другой стороне улицы. Мужчина. Тот самый. Её сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, и вся рефлексия, вся эта неуместная внутренняя борьба мгновенно испарилась, вытесненная животным страхом, когда она немедленно начала остервенело колотить Елену по руке, привлекая её внимание. — Тот мужчина, — выдохнула Энола, указывая дрожащим пальцем. — Вон там, у фонаря. — Это тот самый мужчина, которого мы видели у дома Труди, — ахнула Елена, и её лицо побледнело ещё сильнее, чем когда она узнала об Изобель. — Обе быстро внутрь, сейчас же, — скомандовал Стефан тоном, не терпящим возражений, и спешно загнал близняшек обратно в «Мистик-Гриль», прикрывая их спины своим телом. В тот момент, когда они ввалились внутрь, Елена, не разбирая дороги и спотыкаясь на каждом шагу, бросилась прямиком в женский туалет, и Энола, разумеется, не отставала, чувствуя, как её собственная грудная клетка сжимается от переизбытка эмоций. Елена, тяжело дыша и хватая ртом воздух, споткнувшись добралась до раковины и оперлась на холодный фаянс обеими руками, используя его как единственную точку опоры в мире, который только что перевернулся, пока Энола задержалась у двери, через которую они только что вошли, прислонившись к ней спиной, словно защищая вход. Ни одна из них толком не могла расшифровать, что именно они чувствовали в этот момент. — Я даже не знаю, почему я плачу, — всхлипнула Елена, и её отражение в зеркале выглядело разбитым и жалким. — Потому что наша мама мертва, — ответила Энола, и её голос прозвучал неожиданно мягко, почти нежно. — Миранда мертва. Ты скучаешь по ней так сильно, так отчаянно, что готова позволить кому угодно — хоть первой встречной незнакомке с подходящим именем — занять её место. Ты ищешь маму, Елена, но Изобель — не она. — Но это не кто угодно, — покачала головой Елена, всё ещё цепляясь за свою версию реальности. — Это женщина, которая нас родила. Это же что-то да значит. — Это женщина, которая нас бросила, — поправила её Энола, и её голос снова затвердел. — Бросила, понимаешь? Отказалась. Отдала чужим людям. И слава богу, что этими людьми оказались Миранда и Грейсон, но это не отменяет того факта, что Изобель для нас — ноль. Пустое место. — Я имею право на собственное мнение об этой ситуации, — выдохнула Елена, и в её голосе прозвучала та упрямая, защитная нотка, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала, что проигрывает спор. — И я тоже имею на это право! — взорвалась Энола, делая шаг вперёд от двери. — Но ты провела весь этот чёртов день, пытаясь запихнуть своё мнение мне в глотку, не спрашивая, что я думаю по этому поводу! Ты тащила меня к Труди, тащила меня в этот дурацкий поиск, даже не поинтересовавшись, хочу ли я этого! — Нола, — вздохнула Елена, и её плечи поникли в поражении. — Я не пытаюсь… — Нет, пытаешься! — отрезала Энола. — Ещё как пытаешься. Так вот, послушай меня внимательно. Если ты хочешь узнать больше о женщине, которой на нас, вероятнее всего, абсолютно плевать, которая, возможно, даже не помнит, что мы вообще существуем, — дерзай. Это твой выбор. Просто, пожалуйста, оставь меня в стороне. Не втягивай меня в это. Моя мать умерла. И это была Миранда Гилберт. Точка. Энола развернулась на каблуках с такой резкостью, что её волосы хлестнули воздух, и вылетела из туалета, оставив Елену стоять в одиночестве, и та, спустя секунду, бросилась за ней. Они продолжали обмениваться горячими, рваными словами на ходу, их голоса эхом разносились по коридору, пока они, не глядя перед собой, не врезались в твёрдую, как каменная стена, грудь. Их рты немедленно захлопнулись, когда они подняли глаза и поняли, кто это был. — Полегче, девочки, полегче, — шутливо, но с той опасной, предупреждающей мягкостью усмехнулся Деймон, и его голос вибрировал от плохо скрываемого веселья. — Купите сначала билет, как все остальные желающие. Моё внимание стоит денег. — Тебе это понравилось? — выпалила Елена, не в силах сдержать тот обжигающий, едкий гнев, что клокотал у неё внутри. — Втирать это Аларику Зальцману при всех? Унижать его на глазах у всего города? — Что? — моргнул Деймон, и его улыбка слегка поблекла, сменившись выражением искреннего, неподдельного замешательства, словно он действительно не понимал, в чём его обвиняют. — А я как раз начала думать — наивно, глупо, — что в тебе есть хоть что-то, что можно искупить, — фыркнула Елена с тем презрением, на какое только была способна. — Елена, — предупредил Стефан, появляясь откуда-то сбоку, и его голос звучал запыхавшимся после быстрой трусцы к ним. — Я что-то упускаю в этой драме? — нахмурился Деймон, переводя растерянный, ничего не понимающий взгляд с одного лица на другое. — Я забыла упомянуть раньше — знаешь, когда мы говорили о нашей биологической матери? — прошипела Елена, чеканя каждое слово. — Той самой, что отдала нас с Энолой? Так вот, её звали Изобель. Её. Звали. Изобель. — Она наблюдала, как его лицо меняется, как расширяются его глаза в шокированном осознании. — Давай. Поведай нам, как ты её убил. Мы все с нетерпением ждём подробностей. Елена унеслась прочь, и Стефан последовал за ней, словно верный, преданный маленький пехотинец. Но Деймону было плевать. Темпераментные истерики Елены и вечные нотации Стефана были чем-то давно знакомым, привычным, рутинным. Но молчание Энолы? О, этого он вынести не мог. И ему стало ещё больнее, когда она — молча, не проронив ни слова, не бросив на него ни единого своего убийственного, язвительного взгляда, — просто прошла мимо него, как мимо пустого места, и последовала за сестрой в холодный ночной воздух. — Ты в порядке, Елена? — крикнула Энола, догоняя сестру на парковке. — Мне так жаль, — выдохнула Елена, и её голос сломался, когда она затянула сестру в сокрушительные, отчаянные объятия. — Я должна была уважать твоё мнение. Я вела себя как эгоистка. — Да, должна была, — кивнула Энола, но её голос был тёплым, и она обняла сестру в ответ. — А я должна была уважать твоё. — Да, должна была, — усмехнулась Елена сквозь слёзы, и это было первое подобие улыбки за весь вечер. — Я отвезу вас, ребята, домой, хватит с вас приключений на сегодня, — решил Стефан, беря на себя командование. Они все развернулись, чтобы уйти, однако далеко не ушли. Мужчина — тот самый, что следил за ними от дома Труди, — стоял прямо перед ними с абсолютно нечитаемым, пустым выражением на бледном лице. Стефан немедленно проявил инициативу, инстинктивно выставляя защитную руку перед обеими чудо-близняшками и заслоняя их собой. — У меня сообщение для вас обеих, — заговорил странный мужчина механическим, лишённым эмоций голосом, обращаясь напрямую к близняшкам. — Кто вы? — спросил Стефан, напрягаясь всем телом. — Прекратите искать, — потребовал странный мужчина, игнорируя вопрос. — Прекратить искать что? — поинтересовалась Елена, и её голос дрогнул от страха. — Она не хочет вас знать. Она не хочет с вами говорить, — монотонно продолжал странный мужчина. — Ни с одной из вас. — Изобель? — удивилась Елена вслух, и её глаза расширились. — Вам обеим нужно прекратить искать её. Прекратить копаться в прошлом, — надавил странный мужчина с той настойчивостью, которая была какой-то неестественной, запрограммированной. — Вы понимаете меня? — Она жива? — прошептала Елена, и в её голосе прозвучала безумная, отчаянная надежда. — Это значит, что она… — Он под внушением, — внезапно осознал Стефан, вглядываясь в пустые, стеклянные глаза мужчины. — Ему приказали. Это не он говорит. — Вы понимаете? — повторил странный мужчина всё тем же монотонным голосом. — Да, — подтвердила Энола, и её голос прозвучал твёрдо и без колебаний. — Мы поняли. Абсолютно. Можешь передать своей хозяйке, что мы услышали её громко и чётко. — Хорошо. Я закончил, — странно, неестественно улыбнулся мужчина, и это была самая жуткая улыбка, которую они когда-либо видели, а затем он медленно, спиной вперёд, начал пятиться прямо на проезжую часть. Все трое ахнули в полнейшем, парализующем ужасе, когда его тело с глухим, тошнотворным стуком ударилось о капот красного пикапа, вылетевшего из ниоткуда. Они бросились к нему, игнорируя панические, сбивчивые бормотания водителя «я его не видел, клянусь, он просто появился из ниоткуда, он шагнул прямо под колёса». Но было слишком поздно. Он уже был мёртв. Его остекленевшие глаза смотрели в чёрное, равнодушное небо, а на губах всё ещё застыла та странная, жуткая улыбка. Изобель была жива. И она только что отправила человека на смерть, чтобы передать им сообщение.