ГРЕТЕЛЬ

Энола проснулась от такой чудовищной, раскалывающей, пульсирующей головной боли, которая, казалось, зарождалась где-то глубоко в затылке и оттуда, словно огненные щупальца, расползалась по всему черепу, отдаваясь в висках, в глазницах, в основании шеи. Это была не просто боль — это была симфония боли, настоящий оркестр страдания, играющий исключительно для неё одной. Последнее, что она помнила — смутно, обрывочно, словно сквозь густой, вязкий, непроницаемый туман, — это как она, пошатываясь от усталости и пережитого шока, вошла в свою ванную комнату с одной-единственной, простой, почти животной надеждой: принять наконец горячий, обжигающий, почти кипящий душ, чтобы смыть с себя всё — грязь, кровь, страх, прикосновения, воспоминания, — все события этой безумной, кошмарной, перевернувшей всё с ног на голову ночи. А потом — ничего. Пустота. Чёрная, густая, всепоглощающая, абсолютная пустота, в которой не было ни снов, ни мыслей, ни времени. Она просто... отключилась. А теперь проснулась здесь. Где бы это чёртово «здесь» ни находилось. Энола мучительно, с огромным трудом, превозмогая боль и тошноту, тёрла виски кончиками дрожащих пальцев, пытаясь хоть немного унять эту адскую, невыносимую, сводящую с ума пульсацию, и медленно, осторожно, дюйм за дюймом садилась, впитывая в себя размытую, плывущую, совершенно незнакомую обстановку. Судя по всему — по обшарпанным, пожелтевшим от времени и табачного дыма обоям, по тусклому, мерцающему, дешёвому светильнику на потолке, по продавленной, скрипучей кровати с затхлым, несвежим бельём, по запаху плесени и чьих-то старых сигарет, — она находилась в каком-то убогом, захудалом, богом забытом мотеле на отшибе цивилизации. А в углу означенной комнаты, на таком же убогом, продавленном стуле, развалившись в самой расслабленной, почти наглой позе, сидел смутно знакомый мужчина. Потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы её затуманенный болью и остатками дурмана мозг наконец-то идентифицировал его. Бен МакКиттрик. Бывший игрок бейсбольной команды «Тимбервулвз», местная знаменитость, на несколько лет старше неё. После окончания школы он, насколько она помнила, устроился на работу в «Мистик-Гриль» — то ли официантом, то ли барменом, то ли кем-то ещё. Она знала всё это в основном потому, что Бонни Беннет — милая, наивная, ничего не подозревающая Бонни, — провела, наверное, целые часы, разглагольствуя о нём, мечтательно закатывая глаза и описывая его достоинства перед их свиданием прошлой ночью. Энола на мгновение задумалась — с той самой горькой, саркастичной, полной мрачного юмора иронии, которая была её защитным механизмом, — что же случилось с этой девушкой Беннет? Неужели её свидание с прекрасным бейсболистом пошло не по плану? Кровать вдруг начала двигаться — слегка, едва заметно, но достаточно, чтобы Энола мгновенно напряглась и перевела взгляд в сторону. Она тут же встретилась с парой мягких, тёплых, до боли родных карих глаз, принадлежавших Елене. Её сестра лежала рядом с ней, на той же самой продавленной, неудобной кровати, и в её глазах читался тот же страх, то же замешательство, та же решимость. Они установили короткий, мимолётный, но наполненный глубоким, почти телепатическим смыслом зрительный контакт, после чего синхронно, как по команде, перевели взгляд на мужчину в углу, а затем — на дверь, что находилась всего в нескольких футах от них. Словно общаясь через ту самую легендарную, мифическую близнецовую телепатию, о которой ходило столько шуток и в которую они сами никогда толком не верили, они обменялись ещё одним коротким, красноречивым взглядом, полным немого согласия и общего плана. А затем, действуя в унисон, словно единый организм, они начали медленно, бесшумно, почти незаметно подниматься на ноги и так же медленно, шаг за шагом, дюйм за дюймом, красться к двери. — Я бы не советовал вам этого делать, — произнёс внезапный, холодный, полный угрозы голос позади них, и близняшки, вздрогнув от неожиданности, медленно, очень медленно обернулись. Бен стоял прямо за их спинами — во всей своей красе, высокий, широкоплечий, с этими его красивыми, но сейчас такими чужими, такими пугающими глазами. Его зрачки вдруг начали расширяться — неестественно, жутко, гипнотически, — когда он попытался применить принуждение к ним обеим одновременно. — Не пытайтесь сбежать. Даже не двигайтесь с места. Стойте, где стоите, и не шевелитесь. Вы понимаете меня? — Понимаем, — произнесли Энола и Елена в идеальный, хоровой унисон, и их голоса прозвучали ровно, монотонно, лишённо каких-либо эмоций. Бен самодовольно, удовлетворённо усмехнулся и отвернулся, считая свою работу выполненной. Это было его первой, роковой, фатальной ошибкой. Потому что в ту самую секунду, когда он перестал на них смотреть, когда он отвёл от них свои гипнотизирующие, принуждающие глаза, Энола и Елена, которые всё это время блестяще, профессионально, достойно оскаровской премии симулировали подчинение, синхронно, слаженно, словно две выпущенные из лука стрелы, рванули к двери. Их пальцы уже коснулись холодной, потёртой дверной ручки, они уже практически вырвались на свободу — и у них бы получилось, чёрт возьми, у них бы всё получилось, если бы не девушка, стоявшая с другой стороны двери с выражением абсолютного, искреннего, ничем не прикрытого шока на лице. Однако этот шок — мимолётный, почти комичный — вскоре переплавился, трансформировался, мутировал в чистую, незамутнённую, концентрированную ярость, когда она грубо, безжалостно, с неожиданной для такого хрупкого создания силой затащила обеих близняшек обратно в номер мотеля и резко, всем корпусом повернулась к Бену с гневным, испепеляющим, полным презрения видом. — Серьёзно, Бен?! — фыркнула она, и в её голосе было столько разочарования, смешанного с яростью, что им можно было бы отравить небольшой пруд. — Ты что, совсем идиот? — Я же сказал им не двигаться! Я всё сделал, как ты меня учила! — принялся жалко, неубедительно, по-детски защищаться Бен, разводя руками. — Я сделал эту штуку с глазами, про которую ты мне рассказывала! Я старался! — Ты забыл первый, самый главный, самый элементарный урок про вербену, кретин, — выдохнула она, закатывая глаза от его вопиющей, непроходимой, клинической тупости. — Они водятся с братьями Сальваторе, Бен. Это же очевидно. Просто элементарно, Ватсон. Конечно, они пьют вербену. Твоё внушение на них не действует. — Кто ты? Чего ты от нас хочешь? — начала Елена со своего обычного, стандартного, предсказуемого круга вопросов, которые она задавала каждому новому сверхъестественному злодею, словно они собирались ей вот так просто взять и ответить. — Неважно, кто я, — выплюнула загадочная девушка, и её глаза — тёмные, пронзительные, — сверкнули опасным огнём. Не теряя больше ни секунды, она грубо, без церемоний запихнула обеих близняшек в тесную, тёмную, холодную ванную комнату и с гулким, зловещим, финальным лязгом заперла за ними дверь. — Ну что за стерва, — выплюнула Энола, потирая ушибленное плечо, и тут же принялась вместе с сестрой осматривать их новое, малоприятное место заключения. Им не потребовалось много времени, чтобы сделать первое, самое страшное открытие: в старой, пожелтевшей, покрытой ржавыми потёками ванне лежала абсолютно бессознательная, бледная как мел Бонни Беннет. — О боже, нет! — ахнула Елена, бросаясь вперёд с выражением чистейшего, незамутнённого, леденящего душу ужаса на лице, и её крик эхом разнёсся по тесной ванной. — Бонни! Бонни, очнись! Энола, которая к этому моменту уже чувствовала, как её тело — измученное, избитое, отравленное вампирской кровью, — начинает понемногу сдавать, тяжело, почти бессильно уселась на закрытый унитаз, наблюдая за тем, как Елена отчаянно, лихорадочно трясёт Бонни за плечи, пытаясь привести её в чувство. К счастью, это не заняло слишком много времени. Беннет медленно, с огромным трудом, морщась от очевидной боли и касаясь пальцами пульсирующего виска, разлепила веки. — Бонни? Ты меня слышишь? — Елена? — моргнула Бонни, пытаясь сфокусировать взгляд, и её зрачки медленно, неуверенно метнулись к другой близняшке Гилберт. — Энола? Что... что вы здесь делаете? Где мы? — Привет, — буднично, с той самой невозмутимой, почти скучающей интонацией, словно они не были заперты в мотеле похитителями-вампирами, промурлыкала Энола, и на её губах заиграла слабая, усталая, но всё ещё язвительная усмешка. — Добро пожаловать в наш новый, импровизированный спа-салон. Условия, конечно, так себе, но зато вид на унитаз — закачаешься. — Моя голова... — простонала Бонни, и её лицо исказилось гримасой мучительной боли. А затем, словно удар молнии, на неё обрушилось осознание. — О боже! Бен — он... он не человек! Он... — Мы уже в курсе, Бон-бон, — быстро, успокаивающе перебила её Энола, и потянулась к раковине, включая воду на полную мощность в надежде хоть немного заглушить звук их голосов. — И, к сожалению, они нас, скорее всего, прекрасно слышат. — Я была такой дурой, такой наивной, такой слепой идиоткой, — простонала Бонни, закрывая лицо ладонями. — Я ему поверила. Я пошла с ним на свидание. Я думала, что нравлюсь ему. — Он всех нас одурачил, Бонни, — мягко, но убеждённо утешила её Елена. — Вот именно, — согласилась Энола, пожимая плечами. — Парень, объективно говоря, тот ещё красавчик. Я бы, наверное, тоже повелась на всю его хрень с этими глазами и этими мышцами. Ты не виновата. — Энола, — перебила Елена с той самой предупреждающей, интонацией. — Да? — невинно промурлыкала Энола. — Пожалуйста, просто заткнись. Хотя бы на минуту, — вздохнула Елена. — Ладно, — кивнула Энола, послушно захлопывая рот. — Что вообще происходит? Почему мы здесь? — спрашивала Бонни, лихорадочно переводя взгляд с одной близняшки на другую в поисках ответов. — Это, наверное, как-то связано с книгой заклинаний Эмили Беннет — с тем самым гримуаром, — задумчиво, с лёгкой, почти философской интонацией промурлыкала Энола, и её реплика заработала полный ужаса, паники и немого крика «зачем ты это сказала» взгляд от Елены. — Книга заклинаний? — эхом отозвалась Бонни в глубочайшем, искреннем, почти детском замешательстве. — Какая ещё книга заклинаний? — Деймон говорил, что с её помощью можно открыть ту самую загадочную гробницу под церковью Феллов и выпустить оттуда вампиров, — продолжала Энола, и Елена громко, страдальчески поморщилась. — Почему я ничего об этом не знала? — нахмурилась Бонни, и в её голосе прозвучала нотка обиды. — Да, Елена, почему Бонни ничего об этом не знала? — эхом повторила Энола, оборачиваясь к сестре за ответами с выражением искреннего, почти детского любопытства на лице. — Я пыталась тебя защитить, — пробормотала Елена, опуская взгляд и глядя вниз, на свои колени. — Я надеялась, что до этого никогда не дойдёт. Я надеялась, что Деймон не зайдёт так далеко. — До чего не дойдёт? — надавила Бонни. — Им нужна ведьма, чтобы снять заклинание, наложенное на гробницу, и выпустить вампиров на свободу, — терпеливо, спокойно, почти буднично сообщила Энола, словно объясняя прописную истину. — Ты — ведьма. Сложи два и два, и получишь ответ. — Ни за что, — твёрдо, непреклонно покачала головой Бонни. — Я не буду этого делать. — Я знаю, — мягко, с пониманием кивнула Елена. — И ты не обязана делать то, чего не хочешь. Никто не может тебя заставить.

***

Дверь в ванную с глухим, зловещим, финальным стуком распахнулась, и в тесное, душное, пропахшее плесенью, сыростью и дешёвым моющим средством помещение вошёл Бен МакКиттрик — бывшая звезда школьной бейсбольной команды, бывшая мечта всех старшеклассниц Мистик-Фоллс и, как теперь выяснилось самым неприятным, шокирующим образом, действующий, хоть и изрядно, вопиюще, клинически туповатый новообращённый-вампир. Он послал трём девушкам, сжавшимся в углу, ту самую саркастичную, самодовольную, полную дешёвого, наигранного превосходства улыбку, которая, по его скромному, ничем не обоснованному мнению, должна была выглядеть устрашающе и внушительно, но на деле выглядела просто жалко, нелепо и слегка комично, словно щенок пытался изображать матёрого волка. Он прошествовал к раковине и с лёгкостью, одним небрежным, почти ленивым движением пальца выключил воду, которую Энола предусмотрительно включила ранее. На несколько долгих, напряжённых, звенящих от невысказанных угроз секунд в комнате воцарилась абсолютная, гробовая, удушающая тишина, пока он медленно, театрально, словно смакуя момент и наслаждаясь произведённым эффектом, поворачивался к ним лицом с тем самым насмешливым, высокомерным, покровительственным видом. Он явно, искренне, всей своей недалёкой душой считал себя страшным, опасным и грозным. Это было настолько жалко, настолько смехотворно, настолько далеко от реальности, что Энола едва удержалась от того, чтобы не рассмеяться ему прямо в лицо. — Вы зря тратите время, Бен, — смело, твёрдо, с той самой непоколебимой, стальной, бесстрашной уверенностью, которая была свойственна Бонни Беннет в моменты наивысшей опасности, заявила она, глядя на своего бывшего ухажёра с выражением глубочайшего, искреннего, незамутнённого презрения. — Я не собираюсь тебе помогать. Ни за что. Можешь делать со мной всё, что угодно. Я не сниму заклинание. — Именно для этого они здесь, Бонни, — усмехнулся Бен, и его усмешка стала ещё шире, ещё гаже, ещё более самодовольной, если такое вообще было возможно. Он резко, грубо, безжалостно, с вампирской силой схватил Энолу и Елену за руки и одним рывком, словно они были не живыми, чувствующими людьми, а тряпичными куклами, подтащил их к себе. — Мотивация, Бонни. Чтобы ты вела себя хорошо, слушалась и делала то, что тебе говорят. Знаешь, тебе не стоило быть такой отчаянной, такой доступной, такой... жаждущей. Ты сама слишком всё облегчила. Я даже не ожидал, что будет настолько просто. — Придурок, — фыркнула Энола, и её голос прозвучал с той самой убийственной, уничтожающей интонацией. — Тебе невероятно, баснословно, сказочно повезло, что она хочет, чтобы ты осталась жива, — промурлыкал Бен ей прямо в ухо, и от его тошнотворного, горячего, влажного дыхания у неё по коже побежали мурашки омерзения. — Иначе я бы с огромным, невыразимым, садистским удовольствием высосал всю кровь из твоего хорошенького, дерзкого тела до последней, до самой ничтожной капли. Бен с силой рванул дверь ванной на себя и грубо, без церемоний, без капли уважения вытолкнул чудо-близняшек наружу, в основную комнату мотеля, оставляя себя позади, за закрытой дверью, наедине с Бонни. Они знали — они обе знали, — что он её не убьёт. Она была им нужна. Она была единственной ведьмой в округе, способной снять заклинание с гробницы. Но это вовсе не означало, что он не причинит ей боль. Не означало, что он не будет её мучить. Было до боли, до тошноты очевидно, что Бен МакКиттрик — новообращённый-вампир, недавний, неопытный, не умеющий контролировать свои инстинкты, а это означало, что он, вероятнее всего, не мог управлять своим голодом так же хорошо, как более зрелые вампиры. Не говоря уже о том факте — и Энола заметила это сразу, как только пришла в себя, — что у него даже не было кольца дневного света. Он был заперт в этом убогом мотеле, как крыса в клетке. — Ну-ну-ну, кого я вижу — Елена и Энола Гилберт, — поддела та самая загадочная, темноволосая, пронзительная девушка, которая заперла их в ванной и которая теперь уютно, по-хозяйски сидела на стуле у окна, позволяя своим глазам — холодным, изучающим, оценивающим, — медленно, методично, без всякой спешки скользить по двум сёстрам, стоящим перед ней. — Вы обе и впрямь вылитые двойники Кэтрин Пирс. Просто копия. Поразительное сходство. От вас, ребята, у бедных братьев Сальваторе, наверное, головы кругом идут. Они, должно быть, не знают, куда смотреть и в кого влюбляться. — Кто ты такая? — потребовала Елена, и её голос прозвучал твёрдо, жёстко, без тени страха. — Я Анна, — просто, без каких-либо церемоний, словно это всё объясняло, представилась она. — Твой младший брат, возможно, упоминал обо мне. Ну, в смысле, мы с ним, типа, практически встречаемся. Он очень милый, кстати. Немного наивный, но милый. Энола, услышав имя — «Анна», — на мгновение замерла, и в её глазах промелькнул тот самый знакомый, опасный, озорной огонёк, который появлялся у неё исключительно в моменты, когда её рот открывался раньше, чем мозг успевал оценить все риски. Она наклонила голову набок, словно изучая необычный экспонат в музее, и на её губах медленно, словно рассвет, расцвела та самая язвительная, неподражаемая, убийственная усмешка. А затем она чуть ли не пропела — мелодично, протяжно, с той самой издевательской, ласковой интонацией, с какой обычно обращаются к капризным детям или к особо надоедливым домашним животным: — А-а-анна... Надо же. Какое ироничное, почти пророческое имечко. Знаешь, Анна, есть такая старая, добрая поговорка: «Анна, Анна, жизнь обманна». Только в твоём случае, похоже, не жизнь обманна, а ты сама — ходячий обман. Потому что с виду ты вроде бы такая милая, хрупкая, безобидная девушка, а на деле — банальная, предсказуемая похитительница с манией величия и абсолютным отсутствием фантазии. Прямо как имя — вроде бы короткое, простое, даже симпатичное, но стоит копнуть глубже — и понимаешь, что за ним скрывается сплошное разочарование. Или, может быть, твои родители, когда давали тебе это имя, уже тогда знали, что ты вырастешь и станешь... Анной? Ну, в смысле — той самой, про которую слагают анекдоты? В комнате повисла такая абсолютная, такая звенящая, такая гробовая тишина, что, казалось, можно было услышать, как пыль оседает на подоконник. Анна замерла. Её глаза — тёмные, пронзительные, — медленно, очень медленно сузились до двух опасных, пылающих яростью щёлочек, и она посмотрела на Энолу тем самым взглядом, которым смотрят на насекомое перед тем, как его раздавить. Елена, стоящая рядом с сестрой, бросила на неё тот самый испепеляющий, полный праведного ужаса и немого крика взгляд, который яснее всяких слов говорил: «Ты что, совсем с ума сошла?! У тебя что, девять жизней?! Ты специально напрашиваешься на то, чтобы тебя убили?!» Энола, поймав этот взгляд сестры, повернулась к ней и ответила своим собственным, не менее красноречивым взглядом, который говорил без слов: «А что? А вдруг и правда девять? Мы же этого ещё не проверяли. Может, стоит провести эксперимент?» — И да, определённо, — продолжила Энола вслух, как ни в чём не бывало, снова переводя взгляд на Анну и кивая с самым что ни на есть серьёзным, задумчивым видом. — Джереми был абсолютно, стопроцентно прав в своей характеристике. Он сказал, что ты странная. И, учитывая твои внезапно открывшиеся похитительские наклонности, твой специфический вкус к убогим, занюханным мотелям на отшибе цивилизации и твой, прямо скажем, сомнительный выбор в сообщниках, — она красноречиво кивнула в сторону ванной, где скрылся Бен, — похоже, наш младший брат был не просто прав, а убийственно, пророчески, на все сто процентов прав. Ты действительно странная. С большой буквы «С». Со знаком качества. С печатью и сертификатом. — Я тебя убью, — пригрозила Анна, и её голос прозвучал низко, гортанно, с той самой леденящей душу интонацией, которая не предвещала ничего хорошего. — Дерзай, — поддела Энола, и на её губах заиграла та самая вызывающая, дерзкая, ни капли не испуганная, почти весёлая усмешка. — Попробуй. Только учти — я сегодня уже, технически, умирала. Или была на грани. Второй раз за сутки будет уже перебор. Даже для меня. — Бонни не откроет гробницу, Анна, — сказала Елена, быстро, инстинктивно, по-матерински оттаскивая сестру подальше от разъярённой вампирши и задвигая её за свою спину. — Она не будет этого делать. Ты зря стараешься. — О, я думаю, она откроет, — самодовольно, с той самой леденящей душу, уверенной усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего, усмехнулась Анна. — У неё просто не будет выбора. Когда на кону жизни её лучших подруг, она станет очень, очень сговорчивой. — Тебе правда настолько сильно нужно, чтобы Кэтрин вышла из этой гробницы? — в явном, искреннем, глубоком замешательстве нахмурилась Елена. — Чем она тебе так дорога? Что она тебе обещала? — Поверь мне, Елена, — фыркнула Анна с той самой горькой, полной сарказма интонацией. — Никто из тех, кого я знаю, не хочет видеть эту эгоистичную, самовлюблённую, манипулятивную девушку когда-либо снова. Меньше всего — я. Кэтрин Пирс — это проклятие. — Она задумчиво, почти мечтательно склонила голову набок и добавила: — Кроме Деймона, этого безнадёжного, слепого, влюблённого идиота, который полтора столетия не может выкинуть её из головы. — Тогда кто? — удивилась Елена, но в ответ получила лишь гробовое, звенящее молчание. — Нет, правда, кто это? — надавила Энола, подаваясь вперёд. — Если ты так сильно ненавидишь Кэтрин, то ради кого весь этот сыр-бор? Кого ещё заперли в этой чёртовой гробнице? — Там, внутри, в этой проклятой гробнице, уже больше ста сорока лет находится моя мать, — произнесла Анна, и на этот раз её голос прозвучал иначе. Тихо. Глухо. Почти беззащитно. — Она не сделала ничего плохого. Она просто оказалась не в то время и не в том месте. Кэтрин просто не могла удержаться — ей обязательно, жизненно необходимо нужно было играть с обоими братьями Сальваторе одновременно, крутить ими, манипулировать. И когда её наконец поймали и заперли, вместе с ней заперли и мою мать. Просто за компанию. Я видела это своими собственными глазами. Я видела, как Джонатан Гилберт уводил её. Я ничего могла сделать. — Мне жаль, — тихо, искренне нахмурилась Елена. — Ты и впрямь это серьёзно, да? — сдвинула брови Анна, глядя на неё с каким-то странным, нечитаемым выражением. — Ты действительно мне сочувствуешь? Да, знаешь, думаю, мы пропустим эту часть — это ваше трогательное «сближение на почве мёртвых матерей», — чтобы вы обе могли наконец начать приносить хоть какую-то пользу. — А именно какую? — вздохнула Энола, тяжело, устало садясь на край продавленной, скрипучей кровати. — Рычаг давления, — заявила Анна, и в её руке, словно по волшебству, появился мобильный телефон Елены. — Это тебе принадлежит, верно? — Верни его, — прорычала Елена, бросаясь вперёд. Но Анне — было довольно легко, играючи, без малейших усилий уклониться от человеческой девушки, набрать нужный номер и прижать устройство к уху. — Елена, ты в порядке?! Энола с тобой?! — разнёсся взволнованный, дрожащий, полный паники голос Стефана Сальваторе с другой стороны телефона. — Они обе в полном порядке. Пока что, — поддела Анна, и на её губах заиграла холодная, деловая улыбка. — Скажи мне, что у тебя есть гримуар Эмили Беннет, и они останутся в порядке. Если нет — пеняй на себя. — Я могу его достать, — быстро, без колебаний сказал Стефан. — Что означает, что сейчас он, скорее всего, у твоего брата, — констатировала Анна. — А у меня — ведьма. Так что один из вас пусть лучше встретит меня на очень людной, оживлённой, хорошо просматриваемой городской площади через тридцать минут, чтобы мы могли спокойно, цивилизованно, без лишней крови обсудить, как весело и продуктивно нам будет работать вместе. Опоздаете — и ваши подружки пострадают. Она завершила звонок прежде, чем Стефан успел начать переговоры или хотя бы возразить, и сунула телефон в карман, направляясь к ванной и распахивая дверь, чтобы обратиться к своему незадачливому сообщнику: — Я ухожу. Встречаться с Сальваторе. Держи их на привязи и чтобы они никуда не делись. Принуждение на них не сработает, — так что, если понадобится, просто используй грубую физическую силу. Насилие. Запугивание. Что угодно. Главное, чтобы они были здесь, когда я вернусь. — Понял. Усёк. Без проблем, — кивнул Бен, и Анна исчезла за дверью. Он грубо, без лишних церемоний затолкнул Бонни на ближайшую кровать и бросил на чудо-близняшек долгий, угрожающий, предупреждающий взгляд. — Сидеть смирно. Вести себя хорошо. Не создавать проблем. И тогда, может быть, никто не пострадает.

***

— Значит, ты и есть тот самый ключ ко всей этой сложной, запутанной, многослойной ситуации. Буквально. Та самая, кто откроет дверь в гробницу, — промурлыкал Бен МакКиттрик, разглядывая Бонни так, словно она была не живым, чувствующим человеком, а его следующей порцией еды, которую он предвкушал с особым, садистским наслаждением. Его взгляд — жадный, голодный, хищный, — скользил по её лицу, по её шее, по тонкой, голубой жилке, пульсирующей под кожей, и он даже не пытался скрыть того факта, что мысленно уже пробует её кровь на вкус. — Скажи-ка мне, Бонни, раз уж мы тут все застряли в этом уютном, гостеприимном местечке и всё равно вынуждены терпеть общество друг друга: как давно ты ведьма? Когда ты впервые поняла, что отличаешься от обычных, нормальных людей? — Вообще-то, если ты вдруг не заметил или тебе забыли сообщить, Бонни всегда была ведьмой, — лениво, протяжно, с той самой язвительной, уничтожающей интонацией, которая была её визитной карточкой, промурлыкала Энола, даже не потрудившись поднять на него глаза. Она сидела на краю кровати и с преувеличенным интересом разглядывала свои ногти, всем своим видом демонстрируя, что присутствие этого вампира не вызывает у неё ничего, кроме скуки и брезгливости. — С самого рождения. Это у неё в крови. Это как дар, талант, призвание. Что-то вроде абсолютного слуха у музыкантов. Просто однажды она узнала об этом чуть позже, чем ты о том, что ты — конченый придурок. — Я не с тобой разговаривал, — выплюнул Бен, резко, всем корпусом поворачиваясь к Эноле, и его челюсти сжались, а глаза сузились в две узкие, угрожающие щёлочки. Он явно, искренне, всем своим недалёким существом пребывал под иллюзией, под глупой, ничем не обоснованной, жалкой иллюзией, что она его боится. На самом деле, объективно говоря, это была просто смехотворная, до слёз, до истерики мысль. Он был не более чем комнатной собачонкой — маленькой, тявкающей, кусачей, но по сути своей безобидной и абсолютно, тотально управляемой. Цепной пёс Анны, который выполнял команды и лаял на незнакомцев. Им, трём девушкам, не о чем было волновать свои хорошенькие головки. По крайней мере, так думала Энола, надеясь, что эта уверенность не окажется фатальной ошибкой. — Есть здесь хоть что-нибудь выпить? — неожиданно прочистила горло Елена, и её голос прозвучал на удивление спокойно, буднично, словно она спрашивала не своего похитителя-вампира, а официанта в кафе. Она обвела взглядом убогую, обшарпанную комнату мотеля, словно искала мини-бар. — Ты предлагаешь? — жестоко, многозначительно, с грязным, омерзительным подтекстом усмехнулся Бен, делая шаг вперёд и глядя на Елену тем самым взглядом, от которого у любой нормальной девушки должны были бы подкоситься колени от страха. — Отвали от неё, — прорычала Энола, мгновенно, без малейших колебаний занимая защитную стойку перед сестрой и заслоняя её собой. Её глаза — ореховые, пронзительные, — вспыхнули тем самым опасным, предупреждающим огнём, который не предвещал ничего хорошего для того, на кого он был направлен. — Ещё шаг — и ты пожалеешь. — Думаешь, я тебя боюсь? — рассмеялся Бен, и его смех был полон презрения и самодовольства. Он смотрел на неё сверху вниз, уверенный в своём физическом превосходстве, в своей вампирской силе. — Думаешь, я тебя боюсь? — парировала Энола, даже не моргнув, даже не поведя бровью. Её голос прозвучал ровно, спокойно, с той самой ледяной, уничтожающей интонацией, которая была в тысячу раз страшнее любого крика. — Ну, тебе стоило бы меня бояться, — выплюнул Бен, и его лицо исказилось гримасой раздражения. Он явно не привык, чтобы ему перечили, особенно люди, особенно девушки, которые должны были дрожать от одного его вида. — Но я не боюсь, — насмешливо, почти весело усмехнулась Энола, и в её глазах заплясали те самые озорные, дерзкие, вызывающие искры, которые были её суперсилой. — Видишь ли, Бен, в чём твоя проблема. Ты, может, и вампир, но внутри ты всё тот же туповатый бейсболист, который привык, что все вокруг него бегают и восхищаются. А я не болельщица. И ты мне не авторитет. — Анна дала мне разрешение сделать тебе больно, — напомнил Бен, и его голос прозвучал низко, угрожающе. Он сделал ещё один шаг вперёд, вторгаясь в её личное пространство. — Если бы Анна сказала тебе перевернуться на спину и притвориться мёртвым, ты бы тоже это сделал, как дрессированный пёсик? — фыркнула Энола, даже не думая отступать. — Потому что, судя по всему, что я вижу, ты — не более чем её ручная зверушка. Цепной пёс. Делаешь всё, что она скажет, хозяйка. — Энола, — позвала Елена умоляющим, полным отчаяния тоном, дёргая сестру за рукав и пытаясь оттащить её подальше от разъярённого вампира. — Да? — промурлыкала Энола, не сводя своего яростного, испепеляющего, полного вызова взгляда с Бена. — Пожалуйста, ради всего святого, просто заткнись, — взмолилась Елена, и в её голосе прозвучала та самая смесь страха, любви и бесконечной, вселенской усталости, которая была свойственна всем младшим сёстрам. — Ладно, — неожиданно легко согласилась Энола, буркнув это себе под нос и закатывая глаза с тем самым драматичным, страдальческим выражением лица, которое было её коронным жестом. Она сделала шаг назад, но её взгляд всё ещё был прикован к Бену и не сулил ему ничего хорошего. — На тумбочке, рядом с кроватью, есть вода, — вздохнул Бен, явно решив, что связываться с этой конкретной Гилберт себе дороже, и кивая на одинокий, запылённый стакан с мутной водой, стоящий на обшарпанной, деревянной тумбочке. Он внимательно, настороженно, не спуская с них глаз следил за тем, как Елена, всё ещё слегка дрожа, подняла стакан в руки, поднесла его к губам и сделала маленький, осторожный, пробный глоток. — Можно мне тоже глоток? — тихо, почти шёпотом заговорила Бонни, и её голос прозвучал на удивление ровно для человека, только что пережившего нападение. Елена подняла взгляд, встретилась с глазами подруги, и в этом коротком, мимолётном, полном скрытого смысла взгляде произошёл тот самый безмолвный, телепатический обмен информацией, который был доступен только лучшим подругам. Медленно, осторожно, она передала стакан Бонни. Ведьма сделала маленький, едва заметный глоток, выжидая, когда Бен, убаюканный их показным спокойствием и покорностью, опустит свою защиту. Когда он неизбежно это сделал — расслабил плечи, отвёл взгляд, ухмыльнулся, — Бонни действовала молниеносно, быстрее, чем он мог среагировать. Она плеснула в него остатками воды прямо в лицо, а затем — подожгла воду огнём. Прямо у него на лице. Бен взревел от боли и неожиданности, хватаясь за лицо. Три девушки, не сговариваясь, без единого слова, действуя в идеальном, отточенном адреналином синхроне, рванули к двери. Им даже удалось её открыть — Энола рванула дверную ручку на себя, и поток свежего, прохладного, пахнущего свободой ночного воздуха ворвался в душную комнату. Однако достаточно быстрыми, проворными и расторопными, чтобы выскользнуть за порог, оказались лишь Бонни и Энола. Бен, всё ещё с дымящимся, обожжённым лицом, с лёгкостью, с вампирской скоростью схватил Елену прежде, чем та успела переступить порог. Он крепко, до боли обхватил рукой её талию и притянул к себе, используя как живой щит. — Вернитесь обратно, немедленно, закройте дверь! — гневно, яростно, срывающимся на рык голосом прорычал Бен, и его лицо, всё ещё покрытое волдырями от ожогов, было искажено гримасой чистейшей, незамутнённой, концентрированной злобы. — Мы возвращаемся, мы уже возвращаемся, видишь! — выдохнула Энола, поднимая руки в защитном, примирительном, сдающемся жесте. Они с Бонни медленно, шаг за шагом, с поднятыми руками, как заложники на переговорах, вошли обратно в номер. — Не делай ей больно, пожалуйста, — взмолилась Бонни, и её голос дрожал. — Не вынуждай меня! — выплюнул Бен, и глаза его сузились в остром, яростном, полном боли и унижения взгляде. — Заприте эту чёртову дверь. На замок. Живо. Когда дверь была заперта с гулким, финальным, зловещим лязгом, а девушки вынуждены были занять свои прежние, указанные им места на продавленной кровати, словно провинившиеся школьницы, Бен снова повернулся к ним, потирая всё ещё саднящее лицо. — У ведьм ведь нет вечной жизни, так ведь? — медленно, с расстановкой, с той самой мерзкой, предвкушающей усмешкой спросил он. — В отличие от нас, вампиров. Так что вы, ребята, вполне реально, осязаемо, безвозвратно можете умереть. Прямо здесь. Прямо сейчас. — Да, Бен, мы можем умереть, — подтвердила Бонни спокойно, с достоинством, глядя ему прямо в глаза. — Ты прав. — Вот отстой, — усмехнулся Бен, и его усмешка стала ещё шире, ещё гаже, ещё более садистской. — Для вас. И тут — словно по сценарию какого-то невероятно пафосного, голливудского боевика, словно в ответ на их молчаливые, отчаянные молитвы, — дверь в мотель была выбита с петель одним мощным, сокрушительным, сверхъестественным ударом, и в проёме, словно бог, сошедший с небес, словно ангел-мститель, возник Стефан Сальваторе собственной персоной. Он, не теряя ни секунды, быстро, целеустремлённо двинулся к окну и резким, сильным движением отдёрнул старые, пыльные, выцветшие занавески в стороны. Когда ослепительный, яркий, безжалостный утренний солнечный свет хлынул в комнату, Бен, застигнутый врасплох, был вынужден с криком боли и ужаса забиться в самый дальний, самый тёмный угол, в тень, в попытке избежать смертельных, испепеляющих ожогов. Четверо — Стефан, Бонни, Энола и Елена, — выбежали прочь, оставляя его в пыли, одного, в распахнутом настежь номере мотеля с раздвинутыми занавесками, через которые беспощадно лился солнечный свет, запечатывая его в этой ловушке до наступления темноты. Что было, подумала Энола с мрачным, злорадным удовлетворением, настоящий отстой. Для него. Елена, едва они оказались в безопасности, на безопасном расстоянии от мотеля, едва осознав, что они живы, что они свободны, бросилась к Стефану. Она буквально кинулась на него — с разбегу, с прыжка, обвивая его шею руками, обхватывая его ногами, прижимаясь к нему всем телом, и он подхватил её, закружил, прижал к себе так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет. Они целовались — жадно, отчаянно, исступлённо, словно пытаясь наверстать всё то время, что были в разлуке. Энола, наблюдавшая за этой сценой с расстояния в несколько шагов, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к ближайшему дереву, закатила глаза с таким драматизмом, с такой вселенской, страдальческой интонацией, что, казалось, сам воздух вокруг неё завибрировал от сарказма. Она смотрела на эту трогательную, душераздирающую, полную любви и нежности сцену воссоединения, и единственной мыслью, которая пронеслась в её голове — единственной, чёткой, кристально ясной, полной чёрного, мрачного юмора мыслью, — было: «Ну всё, приехали. Кто-нибудь, пожалуйста, принесите мне тазик. Потому что меня сейчас стошнит от этой слащавости. Нет, серьёзно. Носите тазик. Или ведро. Или цистерну. Потому что этих двоих, кажется, сейчас прорвёт фонтаном из розовых сердечек и сахарной ваты, и я не хочу в этом участвовать».

***

— Что нам теперь делать? Вопрос повис в воздухе гостиной — тяжёлый, густой, почти осязаемый, словно свинцовое облако, заполнившее собой всё пространство и давящее на плечи каждого из присутствующих. После их лихорадочного, отчаянного, пропитанного адреналином и страхом побега из того убогого, занюханного мотеля, который теперь казался им каким-то сюрреалистичным, кошмарным сном, они все, сами того не заметив, обнаружили себя уютно, почти по-домашнему устроившимися в просторной, светлой, наполненной странными, загадочными ароматами трав и благовоний гостиной, принадлежавшей некой Шейле Беннет — более известной в узких кругах как Грэмс, бабушке Бонни и, по совместительству, одной из самых крутых, могущественных и уважаемых ведьм во всём Мистик-Фоллс. Им отчаянно, жизненно необходимо было перегруппироваться, перевести дух, зализать раны и выработать хоть какой-то, хоть самый приблизительный, хоть сколько-нибудь реалистичный план дальнейших действий. И Грэмс, благослови её боги, встретила их — измученных, взъерошенных, напуганных, — с поистине королевским гостеприимством и распростёртыми, тёплыми, материнскими объятиями. Она была единственным человеком, к которому они все могли обратиться в тот момент, единственным островком стабильности и безопасности в бушующем море хаоса, учитывая, что она была не просто пожилой, мудрой женщиной, а чертовски сильной ведьмой, которая, казалось, знала абсолютно всё обо всём на свете. — Пока что, — начал Стефан, расхаживая по гостиной взад-вперёд с тем самым озабоченным, напряжённым, полным тяжёлых раздумий выражением лица, которое было его вечным спутником, — вам, ребята, всем троим, лучше всего оставаться здесь. В этом доме. Не высовываться. Анна всё ещё где-то там, и она знает, кто вы. Этот дом защищён магией Шейлы, здесь вы в относительной безопасности. — Узница в собственном доме? — фыркнула Шейла, и её голос прозвучал с той самой гордой, независимой, полной праведного возмущения интонацией, которая была свойственна женщинам, привыкшим самостоятельно решать свою судьбу. — В моём собственном доме, который я строила и оберегала десятилетиями? Я так не думаю, молодой человек. Я не для того столько лет практиковала магию, чтобы на старости лет прятаться от каких-то выскочек-вампиров. — Я не смогу тебя защитить, Шейла, если ты покинешь этот дом, — сообщил Стефан, и в его голосе прозвучала та самая смесь уважения, беспокойства и упрямства, которая была его фирменным коктейлем. — Это слишком опасно. Анна и её сообщники — они не остановятся ни перед чем. — Мы защитим себя сами, — уверенно, твёрдо, с той самой непоколебимой, стальной решимостью, которая была свойственна ведьмам её калибра, произнесла Шейла, выпрямляясь во весь рост и глядя на Стефана с выражением, не допускающим возражений. — Чёрт возьми, да, так и будет, — энергично, с жаром закивала Энола в знак полного, абсолютного, безоговорочного согласия, и в её глазах промелькнул тот самый воинственный, дерзкий огонёк, который появлялся у неё всякий раз, когда кто-то пытался указывать ей, что делать. — Нужно дать ему то, чего он хочет, — тихо, устало, почти обречённо вздохнула Елена, сидевшая на диване и машинально теребя край подушки. — Нужно дать Деймону вернуть Кэтрин. Он не остановится, пока не получит её. Мы все это знаем. Если мы ему поможем, если мы перестанем ставить палки в колёса, может быть, это всё наконец закончится? Может, он успокоится? — Нет, — резко, категорично, без тени сомнения сказала Бонни, качая головой. — Он не заслуживает получить то, что хочет. Не после всего, что он сделал. Не после того, как он напал на меня. Не после того, как он пытал того вампира. Не после того, как он использовал нас всех. — Какой у нас есть другой выход, Бонни? — возразила Елена, и в её голосе прозвучала нотка отчаяния. — Мы в тупике. Со всех сторон. — Ведьмы, которых снова, в который раз, тянут вниз вампирские проблемы, — тяжело, с ноткой вековой, накопленной поколениями усталости вздохнула Шейла. — Как бы мы, ведьмы, ни старались держаться от всего этого подальше. Ладно. Я открою эту чёртову гробницу. Ты получишь свою Кэтрин — девушку твоего брата, — чтобы он наконец успокоился. А всех остальных вампиров, которые попытаются выйти оттуда, мы уничтожим огнём. И тогда всё это безумие наконец закончится. Раз и навсегда. — Нам всё ещё нужно, чтобы Деймон согласился на этот план, — вздохнул Стефан, потирая переносицу. — А это, учитывая последние события, будет непросто. Он не в том настроении, чтобы идти на компромиссы. — Он уже однажды согласился, — напомнила Елена. — Там, на кладбище. Он отпустил Энолу. — А потом вы, ребята, его кинули, — резко, с той самой прямолинейной, безжалостной, режущей правдой интонацией заметила Энола, и все присутствующие в комнате мгновенно замолчали и повернулись к ней. — Вы предали его. Вы использовали его доверие, которое он с таким трудом, впервые за полтора столетия, вам подарил. Он поверил в это ваше «обновлённое братство». Он, чёрт возьми, готовил нам ужин. Он играл с Джереми в приставку. Он открылся вам. А вы что сделали? Вы за его спиной сговорились, украли гримуар и попытались разрушить его единственный шанс на то, чего он ждал почти сто пятьдесят лет. — Он зол на нас, — тихо, виновато произнесла Елена. — Нет, Елена, он не просто зол, — поправила её Энола, и её голос прозвучал тихо, но в нём было столько искренней, неподдельной боли за человека, которого она, казалось бы, должна была ненавидеть, что Стефан на мгновение опешил. — Он ранен. Глубоко. Есть огромная, колоссальная разница между «зол» и «ранен». Когда ты зол, ты кричишь, швыряешься вещами, а потом остываешь. А когда ты ранен — ты закрываешься, отгораживаешься от всего мира и больше никому не доверяешь. Ему нужен лишь небольшой, осторожный, правильный толчок, чтобы снова поверить. — И кто, скажи на милость, будет этим толкающим? — выгнула бровь Энола, обводя всех присутствующих выразительным взглядом и заранее зная ответ. — Кто пойдёт к нему и скажет: «Привет, Деймон, мы знаем, что мы полные эгоистичные сволочи, которые использовали тебя и твоё доверие, но, может, дашь нам ещё один шанс?» — Ты нравишься Деймону, Нола, — мягко, почти вкрадчиво заметила Елена, и на её лице появилась та самая робкая, просительная улыбка. — По-настоящему нравишься. Я видела, как он на тебя смотрит. Просто поговори с ним. — О чём? О погоде? О том, что весна в этом году ранняя, не находишь? — саркастично фыркнула Энола, и её голос зазвенел от едва сдерживаемого раздражения. — Мы, вообще-то, не общаемся и не разговариваем с тех самых пор, как он попытался сделать меня своей вечной подружкой, насильно влив мне в глотку свою кровь и угрожая свернуть шею. Знаешь, после такого как-то не тянет на задушевные беседы. Она замолчала, перевела дыхание, обвела взглядом лица присутствующих и, сама не веря в то, что говорит, добавила: — Но, полагаю, попробовать всё-таки стоит. Кто-то же должен перед ним извиниться за то, что вы, двое эгоистов, с ним сделали. И, судя по всему, этот кто-то — я. Как всегда. — Ты его защищаешь, — заметила Елена, и в её голосе прозвучала странная смесь удивления и понимания. — Я говорю правду, — парировала Энола. — То, что эта правда выставляет вас в дерьмовом свете, не моя проблема. И, кстати, о том, что я ему «нравлюсь», — она закатила глаза. — А кому я, чёрт возьми, не нравлюсь? Я — душа компании. Просто некоторые этого ещё не осознали.

***

Энола стояла перед величественным, мрачным, утопающим в густых, разросшихся тенях старых дубов пансионом Сальваторе — этим огромным, гулким, пропитанным историей, болью и вековой тоской особняком, который, казалось, был не просто зданием, а живым, дышащим, помнящим всё существом, наблюдавшим за ней своими тёмными, пустыми окнами. Она на мгновение замерла, собираясь с духом, глубоко вдохнула прохладный, пахнущий прелой листвой и сырой землёй вечерний воздух и подняла свой твёрдый, решительно сжатый, побелевший от напряжения кулак, чтобы постучать в тяжёлую, массивную, украшенную потускневшей от времени резьбой дубовую дверь. Она постучала — три раза, громко, отчётливо, требовательно, — и замерла в ожидании, прислушиваясь к малейшему шороху внутри. Но никто не ответил. Тишина, казалось, была единственным обитателем этого огромного, пустынного дома. С тяжёлым, обречённым, полным невысказанных опасений вздохом она толкнула дверь — разумеется, незапертую, как всегда, потому что Деймон Сальваторе, при всей своей паранойе и многовековом опыте выживания, по-видимому, считал замки чем-то ниже своего достоинства, — и осторожно, почти на цыпочках, стараясь не производить лишнего шума, вошла внутрь, в прохладный, пахнущий старым деревом, книгами и чем-то ещё, неуловимым полумрак. В длинных, тёмных, устланных выцветшими, истёртыми тысячами шагов коврами коридорах царила та самая мёртвая, гулкая, неестественная, почти физически ощутимая тишина, которая бывает только в домах, хранящих слишком много мрачных, кровавых, невысказанных секретов и слишком много застарелой, не находящей выхода боли. Она медленно, осторожно, держась ближе к стенам и заглядывая в каждую приоткрытую дверь, продвигалась по коридорам, чувствуя себя незваным гостем, вторгшимся в чужую, запретную территорию. Она проверила гостиную — пусто, лишь старинные, обитые бархатом диваны, затянутые пыльными чехлами, да камин, в котором давно не разводили огонь. Она проверила кухню — никого, лишь одинокая, забытая кем-то чашка с недопитым бурбоном на массивном дубовом столе, да тусклый свет, пробивающийся сквозь занавески. Она даже заглянула в ванную — пусто. И наконец, собравшись с духом, она медленно, почти благоговейно толкнула тяжёлую, скрипучую дверь библиотеки и вошла внутрь — и там, у высокого, от пола до потолка, заставленного рядами старых, кожаных, пахнущих пылью и временем книг стеллажа, стоял Деймон Сальваторе во всей своей мрачной, одинокой, невыносимой, невероятной, захватывающей дух красе. — Придётся мне, видимо, сменить замки в этом доме, — лениво, протяжно, с той самой хорошо знакомой, до боли родной, полной ядовитого сарказма интонацией промурлыкал Деймон, даже не утруждая себя тем, чтобы обернуться и бросить на неё взгляд. Он стоял к ней спиной — прямой, напряжённой, обтянутой чёрной тканью рубашки, — и неспешно, методично, с той самой аристократической, хищной грацией натягивал свою неизменную чёрную кожаную куртку на плечи, явно собираясь куда-то уходить. — Похоже, в последнее время сюда кто попало заходит без спроса. Прямо проходной двор какой-то. — Знаешь, Сальваторе, в этом нет абсолютно никакого практического, рационального, разумного смысла — менять замки, — если ты, гений, даже не запираешь входную дверь, — парировала Энола с той самой лёгкой, чуть насмешливой, но удивительно мягкой, почти тёплой интонацией, которая была их общим, только им двоим понятным языком. — Это всё равно что купить дорогую, навороченную сигнализацию, но забыть нажать на кнопку «включить». Замок работает только тогда, когда им пользуются. — Ты что, устроила дерзкий побег из тюрьмы строгого режима? — продолжал Деймон, наконец-то, медленно, словно делая ей величайшее, невыносимо снисходительное одолжение, поворачиваясь к ней лицом и встречая её взгляд. Его глаза — эти невозможные, пронзительные, ледяные, кристально-голубые глаза, которые она столько раз видела во сне и наяву, — были, как всегда, полны сарказма, иронии и напускного безразличия, но где-то там, в самой глубине, в том заповедном, тёмном уголке, куда он никого не пускал, таилось что-то совсем иное. Что-то похожее на глубокую, застарелую, кровоточащую рану, на незаживающую боль предательства, на безграничную, вселенскую усталость от того, что ему снова, в который раз, доказали: доверять нельзя никому. — Стефан, — коротко, без лишних пояснений, словно это одно-единственное слово всё объясняло и делало дальнейшие расспросы излишними, объяснила Энола, пожимая плечами. — Ах, братец. Ну конечно. Кто же ещё, — саркастично, с той самой горькой, ядовитой, пропитанной полутора веками разочарований и обид интонацией пропел Деймон, и его голос сочился презрением, смешанным с болью. — Вечный, непотопляемый, несокрушимый рыцарь в сияющих, ослепительно белых, до скрежета зубовного чистых доспехах. Спаситель всех и вся. Герой, который всегда поступает правильно. Кроме тех случаев, когда он предаёт собственного брата за его спиной. — Шейла и Бонни собираются тебе помочь, — сухо, безэмоционально, стараясь не реагировать на его язвительность, сообщила Энола. — Они согласились открыть гробницу. — Я в этом сильно, очень сильно, чрезвычайно сомневаюсь, — фыркнул Деймон, отворачиваясь и делая вид, что его гораздо больше интересует содержимое книжного шкафа, чем её слова. — Меня уже однажды поимели с этим «согласием». Второго раза не будет. — Я не собираюсь извиняться перед тобой, Деймон, если ты этого ждёшь, — спокойно, твёрдо, глядя ему прямо в напряжённую спину, пожала плечами Энола. — Я не сделала ничего плохого. Я не участвовала в их заговоре. Я не знала, что конкретно замышляли Стефан и Елена. Они мне не докладывали, не советовались и не спрашивали моего мнения. — Но ты знала, что они что-то замышляли, — заметил Деймон, резко поворачиваясь к ней всем корпусом, и в его голосе прозвучала та самая обвинительная, горькая, ревнивая нотка. — Слепой бы увидел, что они что-то замышляли, Деймон, — фыркнула Энола, не отводя взгляда и не сдавая позиций. — Моя сестра — ужасный, никудышный, патологически неспособный лжец. У неё всё на лице написано крупными, жирными, неоновыми буквами. Я знала, чувствовала, догадывалась, что они что-то скрывают от тебя, но не знала, что именно. И уж точно не знала, что они собираются так подло, так низко, так эгоистично и неблагодарно тебя кинуть после того, как ты согласился работать с ними. Они поступили как сволочи, Деймон. Эгоистичные, думающие только о себе сволочи. И я им это уже высказала в лицо. — У меня нет на это времени, — выдохнул Деймон, качая головой, словно отказываясь верить в то, что он слышит, и двинулся к выходу, явно намереваясь закончить этот разговор и сбежать от этих неудобных, болезненных, слишком откровенных слов. — Я защищала людей, которых люблю, Деймон! — крикнула Энола ему в спину, и её голос — громкий, отчаянный, звенящий от переполнявших её эмоций, — эхом разнёсся по огромной, заставленной книгами библиотеке, заставляя его замереть на месте, словно громом поражённого. — Да, я защищала свою сестру. Я всегда, всегда буду её защищать, даже когда она ведёт себя как полная, законченная, эгоистичная дура. Я защищала её, потому что она моя семья, моя кровь, моя вторая половина! Но и ты тоже, Деймон, и ты тоже защищал то, что любишь, — по-своему, по-извращённому, по-вампирски, может быть, неправильно, но защищал! Ты защищал свою мечту, свою надежду, свою любовь к Кэтрин, которая, возможно, единственное, что держало тебя на плаву все эти полтора столетия! И как ни трудно, ни больно, ни обидно это осознать, мы все, чёрт возьми, на одной стороне и добиваемся одного и того же. Мы все хотим, чтобы этот бесконечный, выматывающий, кровавый кошмар наконец закончился. Неужели ты этого не видишь? — Не заинтересован, — протянул Деймон, даже не оборачиваясь, но в его голосе уже не было прежней твёрдости. — Заинтересован, Деймон, — мягко, но настойчиво сказала Энола, делая шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Потому что ещё вчера — всего лишь вчера, — ты был готов работать со мной. Ты мне доверял. Ты дал мне шанс. Ты пришёл ко мне, когда тебе нужна была помощь. Что изменилось за одну ночь? Кроме того, что мой брат и моя сестра оказались предателями? — Обманешь меня раз — позор тебе, — выплюнул Деймон, наконец поворачиваясь к ней лицом, и в его глазах — этих невозможных, ледяных глазах, — плескалась такая боль, такая горечь, такое глубокое, всепоглощающее разочарование во всём человечестве, что у Энолы на мгновение перехватило дыхание. — Обманешь меня дважды — позор мне, дураку. Я не допущу, чтобы меня использовали снова. — Когда мы были в Атланте, — медленно, осторожно, словно ступая по тонкому, хрупкому льду над бездонной пропастью, начала Энола, и её голос стал мягче, тише, интимнее, — когда мы ехали в машине, когда мы были в том баре, когда ты вытащил меня из разбитой, искореженной машины и держал на руках, когда ты спас мне жизнь... почему ты ни разу, ни единого раза не использовал на мне своё внушение? У тебя была масса возможностей. Ты мог заставить меня делать всё, что угодно. Ты мог заставить меня замолчать, когда я тебя бесила. Ты мог заставить меня остаться, когда я хотела уйти. Но ты не сделал этого. Почему? — Кто сказал тебе, куколка, что я не использовал? — поддел Деймон, медленно, с той самой ленивой, опасной, хищной грацией подступая ближе к девушке и глядя на неё сверху вниз с выражением, которое должно было её напугать, но не пугало. — Не использовал, — уверенно, без тени сомнения, с той самой непоколебимой, спокойной уверенностью, которая была её суперсилой, сказала Энола, глядя ему прямо в глаза и не отступая ни на шаг. — Я знаю, что не использовал. Я бы почувствовала. Но ты мог бы — и ты сознательно, намеренно не стал. И теперь, Деймон, у нас с тобой есть это понимание. Это взаимное уважение. Именно поэтому я бы никогда в жизни, никогда, слышишь, намеренно тебе не солгала. Я помогу тебе вернуть Кэтрин. Честно. — Хотел бы я тебе верить, — медленно, задумчиво, с той самой горькой, недоверчивой, надтреснутой интонацией присвистнул Деймон, и его взгляд — пристальный, изучающий, сканирующий, полный отчаянной, почти детской надежды и одновременно страха быть снова обманутым, — впился в её лицо, ища малейшие признаки лжи, малейшие трещинки в её маске искренности. Энола глубоко, прерывисто вздохнула, словно принимая самое важное, самое судьбоносное решение в своей жизни. А затем она медленно, очень медленно, не разрывая зрительного контакта с Деймоном, потянулась руками за шею, к тонкой, изящной застёжке своего ожерелья — того самого серебряного ожерелья в виде полумесяца, подаренного ей когда-то Стефаном Сальваторе и старательно, заботливо пропитанного вербеной, — и расстегнула его. Она сняла его с шеи, сжала на мгновение в ладони, а затем аккуратно, почти ритуально положила на пыльный кофейный столик перед собой. А затем она расправила плечи, вскинула подбородок и бросила на Деймона прямой, открытый, бесстрашный, безразличный ко всему, кроме правды, взгляд. — Спроси меня теперь, Сальваторе, — потребовала Энола, и её голос прозвучал тихо, но в нём была сталь, была решимость, была абсолютная, неколебимая вера в то, что она делает. — Спроси меня о чём угодно. Я беззащитна. Ты можешь принудить меня сказать всё, что угодно. Так спроси, лгу ли я тебе. Деймон несколько долгих, бесконечных, наполненных напряжением и электричеством мгновений просто смотрел на неё — на эту невозможную, удивительную, бесконечно раздражающую, бесконечно бесящую и бесконечно же притягательную, как магнит, девушку, которая только что добровольно, по собственной воле, без принуждения сняла свою единственную защиту перед ним. Что-то в его глазах дрогнуло, сломалось, растаяло. Что-то старое, забытое, почти атрофировавшееся за полтора столетия одиночества и предательств — что-то похожее на надежду, на доверие, на нежность. — Ты же знаешь, что Анна не остановится, кстати, что бы я ни делал, — сказал он, и его голос прозвучал почти устало, но уже без прежней враждебности. — Тогда мы с этим разберёмся, — просто, буднично, словно речь шла о походе в магазин за продуктами, пожала плечами Энола. — Вместе. Как и планировали. Деймон медленно, очень медленно, словно давая себе время передумать, шагнул к ней, сокращая расстояние между их лицами до каких-то нескольких волнующих, опасных, интимных дюймов. Их лица были так близко, что она чувствовала его прохладное, пахнущее бурбоном дыхание на своей разгорячённой коже. Казалось, он что-то напряжённо, мучительно обдумывал, взвешивал, прежде чем наконец потянулся вниз, к кофейному столику, и взял ожерелье в свои холодные, длинные, изящные пальцы. Он замешкался на долгое, бесконечное мгновение, глубоко, пронзительно вглядываясь в её любопытные, ореховые, ждущие глаза. А затем он медленно, нежно, почти благоговейно убрал её растрёпанные блондинистые пряди волос с плеча, заправил ту самую выбившуюся, непослушную прядку, и аккуратно, бережно застегнул ожерелье на её шее, позволяя серебряному полумесяцу с тихим, мелодичным звоном упасть обратно на середину её груди, туда, где ему и место. Его пальцы задержались там на секунду дольше, чем следовало, и Энола почувствовала их холод сквозь тонкую ткань одежды. — Я не принуждал тебя в Атланте, потому что... — он сделал паузу, подбирая слова, — нам было весело, Энола. По-настоящему весело. Мне было весело с тобой. И я хотел, чтобы это всё — было по-настоящему. — Его голос смягчился до шёпота. — Я тебе доверяю. Ты — единственная, кому я могу доверять сейчас. Не заставляй меня об этом пожалеть.

***

Энола всё дальше и дальше углублялась в лес, шагая плечом к плечу с Деймоном и старательно игнорируя ту пьяную, галдящую какофонию, которую издавало большинство учащихся школы Мистик Фоллс, собравшихся этим вечером на ежегодный костёр — мероприятие, традиционно знаменующее собой либо начало нового учебного года, либо его торжественное завершение, и в этот раз его пришлось отложить на три бесконечно долгих, пропитанных трауром месяца из-за той чудовищной, перевернувшей всё с ног на голову автокатастрофы, что унесла жизни Миранды и Грейсона Гилбертов, и тот факт, что старшеклассники проявили такую несвойственную им сознательность и коллективное терпение, добровольно отказавшись от своего праздника, пока город скорбел, до сих пор вызывал у Энолы смутное чувство, что, возможно, эти люди не настолько прогнили душой, как она привыкла о них думать, и где-то глубоко внутри это даже немного подбешивало, потому что ненавидеть всех скопом было значительно проще, чем разбираться в нюансах. — Энола! — внезапно раздался оклик откуда-то слева, и этот голос, принадлежащий Мэтту Доновану, выдернул её из мрачных размышлений, заставив замереть на месте и обернуться с той неохотой, с какой обычно оборачиваешься, когда тебя окликают посреди улицы, а ты совершенно не в настроении вести светские беседы, и он уже приближался к ней размашистым, уверенным шагом, ведя за собой — буквально таща на буксире — знакомую блондинку, чьё лицо выражало такую же степень неуверенности, какую Энола ощущала в собственной груди. — Привет. — Привет, — неловко, почти механически улыбнулась она в ответ, с очевидной неохотой замирая на месте перед этой неожиданно образовавшейся парой и чувствуя, как от напряжения начинают ныть мышцы в плечах, потому что остановка посреди леса, когда ты идёшь по важному и опасному делу, была сродни занозе под ногтем — мелко, но невыносимо раздражающе. — Где ты была? — выпалила Кэролайн с той тревожной, почти требовательной интонацией, которая всегда выдавала в ней искреннюю, неподдельную взволнованность, замаскированную под обычную дотошность. — Где все вообще были все это время? Мы вас искали, мы волновались, вы просто исчезли с радаров, и никто ничего не объяснял. — И тебе, привет Кэролайн. Давно не виделись, — лениво, растягивая гласные и явно наслаждаясь произведённым эффектом, усмехнулся Деймон, выступая из тени за спиной Энолы и обозначая своё присутствие с той показной, театральной небрежностью, которая была его визитной карточкой и которая сейчас заставила Кэролайн буквально передёрнуться от отвращения. — Я не с тобой разговаривала, — мгновенно скривилась она, и на её лице отразилась та особая гримаса брезгливости, которая обычно приберегается для чего-то мерзкого, неожиданно прилипшего к подошве любимых туфель. — Ну, конечно же, со мной, — Деймон растянул губы в той своей фирменной, до тошноты самодовольной ухмылке, которая была способна вывести из себя даже каменную статую, не говоря уже о взвинченной Кэролайн Форбс. — Мы не знакомы, — вклинился в этот набирающий обороты обмен любезностями Мэтт Донован, и его голос прозвучал нарочито спокойно и дружелюбно, когда он протянул Деймону раскрытую ладонь в жесте, призванном разрядить обстановку. — Я Мэтт. — Мэтт, — повторил Деймон, смакуя это имя на языке так, словно оно было экзотической специей, которую он пробовал впервые, и его взгляд скользнул вниз по протянутой руке с таким откровенным, неприкрытым пренебрежением, что, казалось, сам воздух вокруг этой руки сгустился от унижения. — Знаешь, есть определённая, весьма веская причина, по которой мы с тобой до сих пор не знакомы, и я, честно говоря, не вижу смысла менять этот устоявшийся порядок вещей прямо сейчас. Не успел Мэтт хоть как-то отреагировать на это откровенное оскорбление, завуалированное под светскую небрежность, как Деймон уже повернулся к Эноле всем корпусом, резко и бесцеремонно хватая её за руку чуть выше запястья — не грубо, но с той настойчивой, собственнической хваткой, словно она была его любимой, слегка потерявшейся в толпе драгоценной вещью, которую он наконец отыскал и теперь не собирался выпускать из рук, — и в этом жесте было что-то одновременно и раздражающе-покровительственное, и странно обнадёживающее, от чего у Энолы где-то глубоко внутри всё сжалось в тугой, противоречивый узел. — Мы с тобой идём прямиком туда, — заявил он тоном, не терпящим возражений, и уже начал тянуть её в сторону, прочь от этой парочки, прочь от костра, прочь от всего этого наигранного подросткового веселья, которое сейчас казалось им обоим чем-то из другой, нереальной, слишком далёкой вселенной. — Увидимся в школе, — бросила Энола через плечо, выдавив из себя ещё одну неловкую, натянутую улыбку, адресованную скорее Мэтту, чем Кэролайн, и старательно упуская из виду тот странный, ревниво-оценивающий взгляд, которым одарила её блондинка, — взгляд, который она не могла не заметить боковым зрением и который обещал неприятный разговор в ближайшем будущем, но об этом она подумает позже, когда всё это закончится, когда они вытащат Кэтрин из этой чёртовой гробницы и жизнь, возможно, станет хоть чуточку проще. Деймон схватил её за руку с новой силой и начал тянуть прочь, лавируя между деревьями и кустами, и Энола, закатив глаза к небесам от его бесцеремонного, почти детского нетерпения, всё же не проронила ни слова протеста, позволяя ему тащить себя сквозь густеющую темноту, и они шли в полной, звенящей тишине, нарушаемой лишь хрустом веток под ногами и отдалёнными отзвуками музыки с костра, двигаясь по направлению к старой, заброшенной церкви Феллов, под которой скрывалась та самая гробница. Лёгкий, но пронизывающий до костей ночной ветерок, гуляющий между стволами вековых дубов, заставил Энолу невольно вздрогнуть и поёжиться — она была одета совершенно не по погоде: в облегающую бордовую кофточку из мягкого трикотажа с длинными рукавами, глубоким округлым вырезом и рядом маленьких пуговиц на груди, тёмно-синие джинсы с высокой посадкой, плотно облегающие бёдра и плавно расширяющиеся книзу широкими клёшами, а на ногах были бордовые высокие потрёпанные жизнью Converse, уже успевшие собрать на белой резиновой подошве следы долгой дороги. Деймон, казалось, только сейчас в полной мере осознал это обстоятельство, заметив, как мелко подрагивают её плечи, и с той показной, почти ленивой небрежностью, которая должна была скрыть его истинную заботу, он стянул с себя свою тяжёлую, пропахшую дорогим алкоголем кожаную куртку и накинул её Эноле на плечи, и этот жест был настолько интимным, настолько противоречащим всему его образу циничного ублюдка, что на секунду она просто потеряла дар речи. — Мне бы, знаешь ли, очень не хотелось потом объяснять моему драгоценному брату и его невыносимо надоедливой маленькой девушке, что ты, по моей вине, взяла и умерла от банальной гипотермии, находясь под моим непосредственным присмотром, — просто пожал плечами Деймон, и его голос прозвучал нарочито скучающе, почти равнодушно, но Энола за месяцы этого вынужденного союза уже научилась слышать то, что пряталось за словами, и то, что она услышала сейчас, заставило её губы тронуть едва заметная тень улыбки. — Разумно, — коротко кивнула она, поправляя тяжёлую кожу на плечах и чувствуя, как тепло от его тела, всё ещё хранящееся в складках ткани, окутывает её, словно защитный кокон, и они наконец достигли желанного места, выйдя на небольшую поляну перед церковью, где их уже поджидали Стефан, Елена, Бонни и её бабушка Шейла, выстроившиеся у самого входа в подземелье подобно хмурому, непреклонному караулу с суровыми, напряжёнными выражениями на лицах. — Брат, лгунья, ведьмы, — поприветствовал всю эту разношёрстную компанию Деймон с той своей несносной, ослепительно-обаятельной улыбкой, которая всегда появлялась на его лице в самые неподходящие моменты, словно он специально нарывался на то, чтобы его ударили. — Ты в порядке? — мгновенно спросила Елена, игнорируя Деймона с той же естественной лёгкостью, с какой игнорируют назойливую муху, жужжащую над ухом, и всё её внимание было приковано исключительно к сестре-близняшке, к её бледному, осунувшемуся лицу и тёмным кругам под глазами, которые она пыталась высмотреть даже в этом скудном, пляшущем свете факелов. — Я просто хочу, чтобы всё это дерьмо наконец закончилось, и мы все вместе пошли домой, завалились на диван и забыли о том, что вампиры, ведьмы и древние гробницы вообще существуют, — тяжело, с каким-то надрывным, почти стонущим вздохом выдохнула Энола, и в этом выдохе было столько накопившейся, спрессованной за месяцы усталости, что на мгновение ей стало страшно — а вдруг она больше никогда не сможет сделать по-настоящему лёгкий, беззаботный вдох? — Ты и я обе, сестрёнка, ты и я обе, — немедленно, с горячей, отчаянной убеждённостью согласилась Елена, и в её глазах блеснула та же застарелая, глубокая, как океанская впадина, усталость, которая зеркалом отражала состояние самой Энолы. Они стояли перед старой, полуразрушенной церковью Феллов, и это молчаливое, наполненное тревожным ожиданием мгновение растянулось в целую вечность, прежде чем кто-то из них решился сделать первый шаг, и этим кем-то оказалась Шейла Беннет, которая первой начала спускаться по истёртым каменным ступеням вниз, в катакомбы, увлекая за собой всех остальных. Они спустились по этой узкой, крутой лестнице и обнаружили себя стоящими в тесном помещении, окружёнными четырьмя грубо отёсанными каменными стенами, сочившимися вековой сыростью и могильным холодом. Дальняя стена, к которой были прикованы всеобщие взгляды, и являлась тем самым запечатанным входом в гробницу. Шейла была на миссии — она целенаправленно собиралась открыть эту дверь, используя свою древнюю магию, и начала с того, что заставила факелы, развешанные по стенам, вспыхнуть один за другим, отбрасывая на камень причудливые, пляшущие тени, прежде чем приступить к основному ритуалу. — Воздух, — низким, вибрирующим голосом начала Шейла, и от звука этого слова, произнесённого с такой ритуальной тяжестью, первый факел слева внезапно вспыхнул ярким, почти слепящим пламенем. — Земля. Второй и третий факелы вспыхнули один за другим, и теперь помещение было освещено достаточно, чтобы видеть каждую трещину на камнях, каждую каплю конденсата, блестящую на стенах, и каждое напряжённое, бледное лицо. — Огонь. — Вода, — закончила Бонни, принимая эстафету от бабушки и с какой-то неуклюжей, но торжественной старательностью окропляя земляной пол под ногами простой водой из своей пластиковой бутылки, и этот жест, такой обыденный в своей основе, внезапно наполнился сакральным смыслом от того, с какой концентрацией она его совершала. — И это всё? — в явном, почти комичном замешательстве сморгнула Энола, оглядываясь по сторонам, словно ожидала увидеть что-то более впечатляющее, чем вода, капающая с горлышка дешёвой бутылки. — Просто вода из-под крана? Серьёзно? Я думала, нужна какая-нибудь слеза девственницы, собранная в полнолуние, или что-то в этом роде. — А ты что думала, детка? — выгнула бровь Шейла, и её лицо, до этого сосредоточенно-суровое, вдруг озарилось проблеском искреннего, сухого веселья, каким обычно озаряются лица старых, мудрых женщин, видящих наивность юности. — Я просто подумала, может быть, она должна быть освящённой каким-нибудь древним заклинанием, или мистической, или хотя бы взятой из какого-нибудь особого, заколдованного источника, а не просто налита из-под крана на школьной кухне, — пожала плечами Елена, чувствуя себя немного глупо, но стараясь держать лицо. — Или, может быть, вы с Бонни сейчас превратитесь в Катару из «Аватара: Легенда об Аанге» и просто возьмёте и двинете эту хренову каменную глыбу одной лишь силой мысли и изгибанием стихий, — вставила Энола таким будничным, прозаичным тоном, словно обсуждала прогноз погоды, и её реплика оказалась настолько неожиданной и одновременно уместной, что сорвала синхронный, нервный смешок с трёх других девушек в этом мрачном, давящем помещении, разрядив обстановку хотя бы на секунду, и даже губы Деймона дрогнули в мимолётной, едва заметной усмешке, которую он тут же подавил. — Что это? — спросил Стефан, внезапно разрушая этот краткий момент хрупкого, почти уютного единения, и его голос прозвучал напряжённо и подозрительно, когда он кивнул подбородком на пакет с кровью, который Деймон сжимал в руке с такой небрежностью, словно это был пакет с апельсиновым соком, а не чья-то жизненная сила. — Это для Кэтрин, — ответил Деймон так, словно это было самой очевидной вещью на свете, и его тон подразумевал, что Стефан задал глупый вопрос, на который сам должен был знать ответ. — Надо же мне будет чем-то её расшевелить после ста с лишним лет, проведённых в иссушающей жажде. Она будет голодна, Стефан. Зверски голодна. — Он сделал короткую, многозначительную паузу и перевёл свой холодный, оценивающий взгляд на близняшек Гилберт. — Если, конечно, ваши девочки не предлагают себя в качестве добровольного источника и не желают подставить свою прелестную шейку для прокола. Я уверен, Кэтрин оценила бы свежий, тёплый напиток прямо из вены. — Иди на хер, Деймон, — выдохнула Энола без малейшей паузы, и в её голосе прозвучала такая усталая, такая заезженная злость, что это почти прозвучало как привычное, домашнее приветствие. — Признай это, куколка, — промурлыкал Деймон, и его голос внезапно понизился до того интимного, обволакивающего тембра, который он приберегал исключительно для неё и для моментов, когда хотел вывести её из себя. — Ты будешь скучать по мне, когда я уйду. Ты будешь скучать по всему этому — по нашим маленьким перепалкам, по моему неотразимому обществу, по тому, как я делаю твою жизнь хоть сколько-нибудь интересной. Ты будешь бродить по этому скучному городу и понимать, что без меня всё стало пресным. — Уф, как же! — фыркнула Энола с таким преувеличенным, театральным отвращением при одной только этой мысли, что, будь у неё веер, она бы драматично им обмахнулась. Но где-то в глубине её грудной клетки, в том потайном, тщательно охраняемом уголке сердца, куда она сама боялась заглядывать, что-то предательски сжалось и заныло от перспективы, которую он только что так весело обрисовал. — Я, например, жду не дождусь, когда наконец-то от тебя избавлюсь, — промурлыкал Стефан с тем особым, сухим сарказмом, который был единственной доступной ему формой проявления братской любви, и на мгновение эти двое мужчин обменялись такими сложными, многослойными взглядами, что любому стороннему наблюдателю стало бы ясно: за этим обменом колкостями скрывается целая жизнь, полная боли, предательств и странной, искалеченной, но всё ещё живой привязанности. — Мы готовы, — заговорила Бонни, прерывая эту семейную перепалку своим тихим, но твёрдым голосом, и все присутствующие мгновенно подобрались, возвращаясь к главной, пугающей цели их ночного визита. Энола инстинктивно, ища защиты от холода и страха, которые пробирали её до костей, ещё плотнее закуталась в тёплую, тяжёлую кожаную куртку, которую дал ей Деймон, и её пальцы сами собой нашли и стиснули плотную ткань, пока Бонни и Шейла, закрыв глаза и взявшись за руки, начинали петь на каком-то незнакомом, древнем, гортанном языке. Она не могла решить, что именно она должна чувствовать в этот момент — жуть, от которой волосы на загривке встают дыбом, или трепетное восхищение перед той непостижимой силой, которая начинала вибрировать в воздухе вокруг них. Язык слетал с их губ достаточно бегло и уверенно, чтобы быть их родным, доставшимся по наследству от сотен поколений предков-колдуний, и Энола, прислушиваясь к этому потустороннему пению, вдруг поняла, что она определённо, безоговорочно больше восхищена, чем напугана. — Что они говорят? — заинтересованно, почти жадно спросил Деймон, вглядываясь в лица поющих ведьм с тем выражением напряжённого, хищного любопытства, которое всегда появлялось у него, когда он сталкивался с чем-то, чего не мог понять или контролировать. — Похоже на латынь, — пожал плечами Стефан, тоже прислушиваясь и хмурясь, пытаясь выцепить из этого потока звуков хоть одно знакомое слово. — Не думаю, что это латынь, — покачала головой Елена, и в её голосе прозвучала та же неуверенность, которая охватила всех, когда факелы вдруг начали вспыхивать ярче, а земля под ногами — едва уловимо вибрировать. — Что происходит? Почему всё трясётся? — Это значит, что сработало? — медленно, с замиранием сердца спросила Энола, и её голос прозвучал неожиданно тонко и уязвимо. — Сработало, — подтвердила Бонни, открывая глаза и переводя дух, и её лицо выражало смесь невероятного облегчения и какого-то нового, взрослого достоинства, которого Энола раньше в ней не замечала. — Конечно сработало, — фыркнула Грэмс таким тоном, словно какой-либо другой исход был просто невозможен и сама мысль об этом была для неё оскорбительна. — Нам нужно развести несколько костров, — дьявольски промурлыкал Деймон, потирая руки в предвкушении, и его глаза блеснули в свете факелов тем опасным, голодным огнём, который обычно предвещал хаос и разрушение. — Я пойду принесу бензин из машины. Сейчас вернусь, — так же промурлыкал Стефан, и в этом «промурлыкал» было что-то настолько заразительное, что он буквально зеркалил манеру брата, не отдавая себе в этом отчёта, а затем он исчез — просто взял и растворился в воздухе, взбежав вверх по длинному лестничному пролёту с той вампирской скоростью, к которой обычный человеческий глаз не мог даже близко адаптироваться. — Ты готова? — спросил Деймон, и его голос внезапно стал деловым и сосредоточенным, когда он протянул свою свободную руку Эноле, и этот жест, такой простой и такой требовательный одновременно, заставил всех в помещении замереть. — Что? — моргнула Елена, и её взгляд метался между протянутой рукой Деймона и лицом сестры, пытаясь понять, что происходит и почему он обращается к Эноле, а не к ней. — Ты думаешь, я настолько глуп, что пойду туда один, чтобы вы могли воспользоваться моментом и запечатать меня внутри вместе с моей драгоценной Кэтрин? — Деймон закатил глаза с таким преувеличенным, театральным раздражением от одной только этой извращённой логики, которая, по его мнению, должна была быть очевидна всем, и его пальцы крепко, почти до боли сомкнулись на запястье Энолы. — Не трогай её, — прорычала Шейла Беннет голосом, который внезапно приобрёл ту низкую, рокочущую тональность, что предшествует самым страшным угрозам, и её собственная сухая, старческая, но всё ещё невероятно сильная рука сомкнулась на другом запястье Энолы, так что девушка оказалась буквально распятой между ними двумя. — Ты хоть на секунду представь, что я могу обрушить все эти стены прямо сейчас и похоронить тебя здесь навечно, вампир. — Ты обрушишь эти стены, даже если я её не трону, старая ты карга, — фыркнул Деймон с такой уничижительной, пренебрежительной интонацией, что, казалось, само слово «карга» прозвучало как самое грязное оскорбление, на которое он был способен. — Ты думаешь, я тебе хоть на йоту доверяю? После всего, что было? — Настолько же, насколько я доверяю тебе, порождение тьмы, — фыркнула Грэмс в ответ, и напряжение между ними двумя достигло той критической точки кипения, за которой обычно следует либо звон разбитой посуды, либо труп. — Хватит! Вы оба! — закричала Елена, и её голос, сорвавшись на визг, эхом отразился от каменных стен, заставив их всех вздрогнуть и замолчать. — Если тебе нужен рычаг давления, если тебе нужен заложник — используй меня. Оставь мою сестру в стороне. Я пойду с тобой. — Всё нормально, — покачала головой Энола, и её голос прозвучал куда спокойнее, чем она себя ощущала, потому что она прекрасно понимала логику Деймона: из всех присутствующих она была единственной, кого Шейла Беннет не решилась бы похоронить заживо. — Правда. Я пойду. — Нет, не нормально! — отрезала Елена, и её подбородок задрожал от той упрямой, нерациональной, сестринской ярости, которая заставляла её быть готовой на что угодно ради защиты близняшки, и она посмотрела Деймону прямо в глаза, не отводя взгляда. — Возьми меня. — Ну, если ты так мило настаиваешь, кто я такой, чтобы отказывать даме? — усмехнулся Деймон, и в его усмешке мелькнуло что-то похожее на уважение — редкое, почти невиданное чувство для такого самовлюблённого мерзавца, как он. — Будь осторожна, — предупредила сестру Энола, стискивая её локоть в последнем, отчаянном жесте поддержки, и это пожатие говорило больше, чем все слова, которые она могла бы сказать. Елена кивнула ей в ответ — коротко, резко, решительно — и исчезла в зияющей, чёрной пасти гробницы вместе с Деймоном, который даже не обернулся. Энола смотрела им вслед до тех пор, пока их фигуры полностью не растворились в темноте, поглощённые этой древней, голодной тенью, и её сердце колотилось где-то у горла, мешая дышать. Затем звук чьих-то приближающихся шагов снова привлёк их внимание к лестничному пролёту, и все они обернулись, ожидая увидеть вернувшегося Стефана, но вместо него вниз прошествовала Анна — вампирша, которую они меньше всего ожидали здесь увидеть, и её лицо, обычно спокойное и отстранённое, сейчас выражало такую отчаянную, граничащую с безумием решимость, что Эноле стало не по себе. — Ты туда не войдёшь, — заявила Бонни, быстро выходя вперёд и физически блокируя вход в гробницу своим телом, и в её позе была та же непоколебимая, унаследованная от бабушки уверенность в своём праве стоять на страже. — Думаешь, ты можешь меня остановить, юная ведьма? — бросила вызов Анна, и её глаза опасно сверкнули в полумраке, выдавая готовность пойти на всё, чтобы добраться до своей матери. — Бонни, детка, отойди, — позвала Шейла, и когда её внучка обернулась к ней с немым протестом в глазах, просто покачала головой. — Пропусти её. — Почему ты её пропустила? — удивилась Бонни, отступая в сторону с явной неохотой, и её лицо выражало глубочайшее замешательство. — Потому что она всё равно не выйдет обратно, детка, — честно, почти буднично ответила Шейла, и в её голосе прозвучала та древняя, усталая мудрость, которая знает всё о цене, которую приходится платить за свои решения. — Никто из них не выйдет. Она сделала свой выбор. — Что это значит? — поинтересовалась Энола, и её сердце пропустило удар, потому что ответ на этот вопрос касался не только Анны, но и Елены, и Деймона, и всех, кто сейчас находился внутри этого каменного мешка, и когда обе Беннет обменялись многозначительными, напряжёнными взглядами, игнорируя её вопрос, она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Другой набор приближающихся шагов снова привлёк их общее внимание к лестничному пролёту, и на этот раз это действительно был Стефан, который вышел из густой тени с зажатыми в обеих руках несколькими пластиковыми канистрами с бензином. Однако он немедленно и без малейших колебаний уронил их на земляной пол, даже не взглянув на расплескавшееся топливо, когда его глаза обежали всё помещение, зафиксировали каждого из присутствующих и осознали единственный, чудовищный факт: Елены нигде не было. — Где она? — спросил Стефан, и его голос прозвучал так тихо и так напряжённо, что это было страшнее любого крика. — Где Елена? — Деймон взял её внутрь, — ответила Энола, и каждое слово царапало ей горло, как наждачная бумага. — Что? — ахнул Стефан, и его лицо исказилось такой чистой, такой первобытной паникой, что она передалась всем присутствующим, как электрический разряд, и он бросился вперёд, к входу в гробницу, не раздумывая ни секунды. — Стефан, нет! — закричала Бонни, бросаясь наперерез и хватая его за запястье обеими руками, вцепляясь в него с той отчаянной силой, на какую только способен человек, пытающийся предотвратить катастрофу, прежде чем он успел зайти слишком далеко и пересечь невидимую границу, из-за которой нет возврата. — Если ты войдёшь туда, парень, ты не выйдешь, — снова предупредила Шейла, и её голос прозвучал как приговор, торжественный и окончательный. — Что вы сделали? — спросил Стефан, и его глаза расширились от осознания того, что его обманули, что всё это было лишь сложной, многоходовой ловушкой, и его грудь начала вздыматься от той ярости, которая граничит с отчаянием. — Открытие двери не сняло печать, сынок, — просто, даже буднично пожала плечами Шейла, словно объясняла прописную истину несмышлёному ребёнку. — Оно просто открыло дверь. Печать всё ещё на месте. — Что за печать? — требовал Стефан ещё ответов, и его голос срывался на рык. — Одна печать не даёт вампирам входить внутрь, — сказала ему Шейла с той спокойной, невозмутимой терпимостью, с какой опытный учитель объясняет сложную тему непонятливому ученику. — А эта... эта конкретная печать не даёт им выходить обратно. Понимаешь разницу? — Елена человек, — выдохнул Стефан, и это была та соломинка, за которую он цеплялся, падая в пропасть. — Она может выйти. Анна и Кэтрин — нет. Но она может. — Деймон не может, — осознала Энола, и это осознание обрушилось на неё как ледяной водопад, смывая всё остальное, оставляя только голый, парализующий ужас. — Ты никогда и не планировала снимать заклинание, да? — вздохнул Стефан в полном, абсолютном поражении, и его плечи поникли. — Я же сказала тебе с самого начала, мальчик: я буду защищать своих, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла Шейла. — Елена может выйти. Это всё, что имеет значение. Моя совесть чиста. — Но… — начал было Стефан, и его оборвал внезапный, пронзительный, полный ужаса крик, донёсшийся изнутри гробницы, и этот крик мог принадлежать только одному человеку в мире. Елене. Стефан вошёл в гробницу без малейших колебаний, даже не обернувшись, и его фигура просто растворилась в темноте проёма, словно он нырнул в чёрную, бездонную воду. Долгое, мучительное мгновение стояла мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь их общим, тяжёлым, синхронным дыханием и потрескиванием факелов, прежде чем звук чьих-то ног, торопливо ударяющихся о каменную брусчатку внизу, достиг их ушей. И наружу выбежала Елена — живая, целая, невредимая, с расширенными от шока зрачками, и она вбежала прямиком в тёплые, распахнутые объятия своей сестры-близнеца, прижимаясь к ней всем телом и не замечая — пока не замечая — своего возлюбленного, который оказался в ловушке в гробнице позади неё. — Стефан, — начала Энола поверх Елениного плеча, и её голос дрогнул. — Он… — Он прямо за мной, — заверила её Елена, всё ещё дрожа и не оборачиваясь, и в её голосе звучала та слепая, детская уверенность, которая разбилась вдребезги секундой позже, когда она всё-таки обернулась туда, где, в дверном проёме, стоял Стефан — пойманный в невидимую, но непреодолимую клетку, отделяющую его от неё, словно стеклянная стена аквариума. — Стефан? Что ты делаешь? Почему ты не выходишь? Это не смешно! — Всё будет хорошо, — заверила Бонни, но её голос прозвучал так испуганно и неуверенно, что её заверение возымело обратный эффект. — Мы это исправим. Я обещаю, мы найдём способ. — В чём дело? — спросила Елена, резко поворачиваясь к сестре, и её глаза, всё ещё полные слёз, требовали немедленных, честных ответов. — Я не могу, — сказал ей Стефан из своего каменного плена, и эти два простых слова прозвучали как самое страшное признание, которое он когда-либо делал. — Не можешь? — переспросила Елена, и её лицо побледнело, а губы задрожали. — Не можешь — что? Что значит «не можешь»? — Заклинание всё ещё действует, — сообщила Энола, и каждое слово причиняло ей почти физическую боль. — Мы не можем их вытащить. Дверь открыта, но для них она закрыта. — Пока что, — быстро, отчаянно добавила Бонни, словно это «пока что» могло хоть как-то смягчить удар. — Ты пошёл туда, не зная, сможешь ли выйти обратно? — произнесла Елена, и её голос сломался пополам на последнем слове, а глаза наполнились новыми, горячими, обжигающими слезами, которые она больше не пыталась сдерживать. — Он знал, — прошептала Энола, и это прозвучало одновременно как обвинение и как самое пронзительное признание силы его любви к её сестре. — О боже, — всхлипнула Елена, и этот всхлип, сорвавшийся с её губ, был полон такого безграничного горя, что, казалось, стены гробницы содрогнулись от него. Но пока Елена переживала свою личную трагедию, внутри Энолы закипало что-то совершенно иное. Это не было горе. Это была ярость. Чистая, концентрированная, вулканическая ярость, которая начала подниматься откуда-то из самой глубины её существа, затапливая всё: страх, усталость, растерянность — всё это сгорало в этом новом, всепоглощающем пламени. Она видела, как Стефан стоит в проёме, и видела, что Деймона нет. Он остался там. Один. В этом, холодном, мрачном склепе, в полном иссохших мумий вампиров, в компании женщины, которая предала его сто сорок пять лет назад и которую он любил с той же саморазрушительной, слепой одержимостью, с какой мотылёк летит на пламя. Он остался там, потому что думал, что так надо. Потому что он всегда, всегда делал то, что считал нужным, не спрашивая никого, даже когда это разбивало его вдребезги. Потому что он был идиотом — самонадеянным, эгоистичным, невыносимым идиотом, — но он не заслуживал этого. — А что насчёт Деймона? — голос Энолы разрезал общий гул голосов, как скальпель разрезает плоть, и в наступившей внезапно тишине он прозвучал непривычно звонко и твёрдо. — Мы не можем просто так взять и оставить его там. Я не позволю. Я ему обещала. Я, блять, дала ему слово. — Она резко развернулась к Бонни и Шейле, и выражение её лица, должно быть, было поистине устрашающим, потому что Бонни инстинктивно отступила на полшага назад. — Я не нарушаю своих обещаний. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Вы слышите меня? — Мы что-нибудь придумаем, сестрёнка, мы обязательно что-нибудь придумаем, — снова залепетала Елена, попытавшись успокоить её, но этот заезженный, бессмысленный рефрен только подлил масла в огонь. — «Что-нибудь придумаем»? — взорвалась Энола, и её глаза, метавшие молнии, впились в Шейлу Беннет с такой силой, что, обладай её взгляд физической мощью, старую ведьму пригвоздило бы к стене. — Ты! — она ткнула пальцем в Грэмс, и в этом жесте не было ни капли уважения к возрасту или статусу. — Ты заварила всю эту кашу. Ты знала с самого начала. Ты знала, что он попадёт в ловушку, и ты позволила этому случиться. Ты стояла здесь со своей праведной улыбкой и смотрела, как он шёл на заклание. Так вот, слушай меня внимательно, Шейла: ты снимешь эту чёртову печать. Ты и твоя внучка. Вы снимете её сейчас же, или я клянусь всем, что мне дорого, — я не уйду отсюда. Я останусь здесь. Я пущу здесь корни. Я построю здесь, блять, палаточный лагерь и буду сидеть у этого входа до тех пор, пока вы не вытащите их обоих обратно. Мне плевать, сколько это займёт времени — день, неделю, год, — но я не сделаю ни шагу с этого грёбаного места, пока Деймон Сальваторе не выйдет из этой гробницы. Вся её тирада была произнесена на одном дыхании, и когда она закончила, её грудь тяжело вздымалась, а в ушах шумела кровь. Она видела, как на лицах Бонни и Елены отразился шок — она редко, очень редко позволяла себе такие вспышки, и каждая из них была сродни извержению спящего вулкана, — но ей было плевать. Ей было на всё плевать, кроме одного: он не заслужил этого. Он был её другом — возможно, её единственным настоящим, странным, неправильным другом, который понимал её с полуслова и который никогда не смотрел на неё как на хрупкую жертву обстоятельств, — и она, не бросит его здесь гнить на вечность только потому, что какая-то старая ведьма решила поиграть в Бога. Пока она стояла, сжимая и разжимая кулаки и пытаясь выровнять сбившееся дыхание, она краем сознания отмечала, что всё это — то, как она смотрела сейчас на Шейлу и Бонни испепеляющим, почти физически обжигающим взглядом, то, как её бесил в моменте один только вид Елены с её вечными причитаниями, — всё это было лишь ширмой. Защитным механизмом. Потому что если бы она сейчас не злилась, она бы, наверное, просто разрыдалась прямо здесь, на этом холодном каменном полу. И она скорее умерла бы, чем позволила кому-либо из них увидеть это. Особенно Деймону. Если бы он сейчас вышел и увидел её зарёванное лицо, он бы не упустил случая съязвить какую-нибудь колкость вроде «я знал, что ты будешь по мне скучать, куколка», и она бы просто не вынесла этого. Так что ярость была предпочтительнее. — Даже если мы сможем пробить печать, мы не сможем удерживать её долго, — сказала им Шейла, и её голос, лишённый прежней стальной уверенности, прозвучал почти извиняющеся. — У нас с Бонни не хватит на это сил. Это древняя магия, девочка. С ней не шутят. — Я найду Деймона, — внезапно пообещал Стефан из своего заточения, и его голос прозвучал с той спокойной, обречённой решимостью, какая бывает у людей, которые уже всё для себя решили. — Я приведу его к выходу. Просто держите склеп открытым. Дайте нам немного времени. Вскоре после того как Стефан снова исчез в глубине гробницы, растворившись в её маслянистой, непроглядной темноте, ведьмы Беннет снова начали петь на своём иностранном, гортанном языке, и воздух вокруг них снова начал вибрировать от напряжения. Земля под ногами задрожала, на этот раз сильнее, ощутимее, словно где-то глубоко внизу просыпался гигантский, разгневанный зверь, и факелы на стенах вспыхнули с утроенной силой, а затем — внезапно, словно по команде — Анна выступила из тени гробницы, и её мать, Перл, ослабевшая, опиралась на её плечо для поддержки. Они прошли мимо них молча, почти призрачно, и только на мгновение Анна остановилась, чтобы прошептать: — Я просто хотела вернуть свою мать. Это всё, чего я когда-либо хотела. — Её голос был кротким и каким-то беззащитным. — Джереми в порядке. Он снаружи. Мы его не тронули. Я бы никогда не причинила ему вред. — Джереми? — моргнула Энола, глядя, как Анна и её мать исчезают вверх по лестнице, и чувствуя, как тревога за брата вспыхивает в ней с новой силой, смешиваясь со всем остальным коктейлем эмоций. — Какого чёрта Джереми здесь делает? Ему четырнадцать! Он должен быть дома, а не шляться по ночам у вампирских гробниц! — Долгая история, — вздохнула Елена, и в её вздохе была та же беспомощная фрустрация, которую чувствовала Энола. — Но он в порядке. Анна не солгала. С ним всё хорошо. — Бонни, продолжай! — резко предупредила Шейла, и по её напряжённому лицу градом катился пот. — Девочки, пусть ваши парни лучше поторопятся, потому что мы долго не продержимся! — Стефан, они не могут держать дольше! — что есть мочи крикнула Елена внутрь гробницы, и её голос эхом разнёсся по каменным коридорам. Факелы замерцали, угрожающе зашипели, а затем огонь на двух из них потух полностью, погружая часть помещения в густой, непроницаемый мрак. Было очевидно, что Бонни и Шейла на последнем издыхании, что они не смогут удерживать этот магический барьер намного дольше, и Энола, глядя на то, как дрожат от напряжения руки старухи, чертыхнулась сквозь зубы так грязно, что Елена вздрогнула. На её лице явно читалось колебание — секунда мучительного выбора между безопасностью и словом, которое она дала, — прежде чем она в конечном счёте решилась и, не слушая протестующих криков сестры, бросилась бегом в гробницу, в эту кромешную, вязкую, как смола, темноту, чтобы найти братьев Сальваторе. К счастью, это не заняло много времени. Звук их спора — двух голосов, искажённых гулким эхом и отражающихся от каменных стен, — привёл её к дальней, самой тёмной части гробницы, где Деймон и Стефан стояли друг напротив друга посреди жаркой, яростной перепалки. Энола успела заметить лишь последствия того, что здесь произошло: пакет с кровью, который Деймон так тщательно берёг для Кэтрин, лопнул о стену, и его содержимое растеклось по старому камню тёмно-красным, почти чёрным в этом освещении пятном, похожим на раздавленную ягоду. Деймон стоял, тяжело дыша, с безумным, опустошённым выражением в глазах — она не была там, Кэтрин не была там, он потратил сто сорок пять лет впустую, и это осознание, должно быть, разъедало его изнутри, как кислота, — а Стефан пытался до него достучаться. — Простите, что прерываю вашу семейную идиллию, — задыхаясь от быстрого бега и от спёртого, могильного воздуха, выпалила Энола, врываясь в их личное пространство, как ураган. — Но если вы, ребята, не поторопитесь и не начнёте двигать своими вампирскими задницами прямо сейчас, вы застрянете здесь на всю чёртову вечность, а я, честно говоря, не для того сюда бежала, рискуя заработать астму, чтобы наблюдать, как вы оба превращаетесь в ископаемые! Энола резко развернулась и побежала в направлении выхода, и опасливый, встревоженный Стефан с мрачным, разбитым, но всё ещё достаточно сообразительным Деймоном на буксире не отставали от неё ни на шаг. Они неслись по извилистым коридорам, ориентируясь лишь на далёкий, слабый, но такой желанный свет факелов впереди. И когда они наконец выбежали в главный зал, запыхавшиеся и взъерошенные, Энола увидела Елену, стоявшую у входа в гробницу в очевидном, парализующем страхе, с белым как мел лицом и прижатыми к груди руками. Но этот страх вскоре переплавился в чистейшее, ослепительное облегчение при виде её сестры, живой и невредимой, выбегающей из темноты с двумя братьями Сальваторе на буксире. Когда они благополучно выбрались из гробницы, пересекли невидимую границу, и печать снова сомкнулась за их спинами с тихим, почти неслышным гулом, сёстры Гилберт заключили друг друга в тёплые, дрожащие, отчаянные объятия, стискивая друг друга так крепко, словно боялись, что их снова разлучит какая-то злая сила. А затем младшая сестра внезапно отстранилась, её лицо, секунду назад выражавшее безграничное облегчение, ожесточилось, и она со всего размаху, не жалея сил, сильно шлёпнула старшую по предплечью, оставив на коже яркий, красный, горящий след. — Ай! — ахнула Энола, потирая теперь уже ноющую, саднящую руку, и возмущённо уставилась на сестру. — Никогда, слышишь меня, никогда больше так не делай, — предупредила Елена, и её голос дрожал от пережитого страха и от той властной, сестринской ярости, которая не терпит возражений. — Ты меня поняла? Ты не будешь вот так сломя голову бросаться в смертельно опасные гробницы, не предупредив меня! — Как скажешь, мам, — закатила глаза Энола, но в этом жесте не было настоящего раздражения, только безграничная, вымотанная нежность. — Мы должны найти Джереми, — напомнила Елена, переводя дыхание и оглядываясь по сторонам. — Ты так и не объяснила, что он здесь вообще делал, — сказала Энола, и они обе, не сговариваясь, бросились вверх по длинному, изматывающему лестничному пролёту, чтобы вскоре оказаться под открытым, усыпанным равнодушными звёздами ночным небом. Они сознательно игнорировали звуки вечеринки, всё ещё бушующей в отдалении, и их глаза лихорадочно искали знакомую, по-подростковому угловатую фигуру младшего брата. К счастью, им довольно быстро удалось заметить его в нескольких ярдах от церкви: он лежал на земле, неподвижный и пугающе безжизненный, и сердца обеих девушек пропустили по удару, прежде чем они бросились к нему. Стефан, последовавший за ними, опустился рядом с Джереми на колени и осторожно прижал два пальца к его сонной артерии, считая пульс, пока они довольно нетерпеливо и нервно переминались с ноги на ногу. — Он в порядке, — пообещал Стефан, поднимая на них глаза. — С ним всё хорошо. Просто без сознания. Жить будет. Энола и Елена с облегчением выдохнули при этой информации, и их плечи, которые до этого были напряжены до предела, наконец-то немного опустились. Бонни с Шейлой, обессиленные и бледные, медленно приблизились к ним, чтобы тоже убедиться, что с парнем всё в порядке. Но был один человек, который не подошёл. Который стоял в стороне, на границе света от факелов и лесной тьмы, и смотрел на всю эту сцену со странным, нечитаемым выражением на красивом, бледном лице. Его плечи были неестественно напряжены, а руки безвольно висели вдоль тела, и во всей его фигуре сквозила такая абсолютная, такая вселенская потерянность, какой Энола не видела у него никогда прежде. Деймон. Он стоял там, словно всё, что случилось — исчезновение Кэтрин, предательство, сто сорок пять лет напрасных надежд, — только сейчас начало доходить до него в полной мере, и он не знал, куда себя деть от этой новой, разъедающей реальности. Близняшки обменялись взглядом — тем самым безмолвным, телепатическим способом общения, который был доступен только им двоим, состоящим из серии быстрых, почти незаметных морганий и микромимики, — и по итогу этого молчаливого совещания Энола, вопреки всем своим инстинктам, неохотно поднялась с колен на ноги. Она не была сильна в этом — в умении утешать, в способности находить правильные слова для разбитых сердец, — если только не знала из первых рук, через какой именно ад ты сейчас проходишь. А учитывая тот неоспоримый факт, что у неё никогда не было прекрасной, коварной возлюбленной-вампирши, которая инсценировала бы свою собственную смерть и заставила её потратить впустую больше десяти лет драгоценной, конечной человеческой жизни на одержимые, тщетные поиски, она, честно говоря, понятия не имела, что можно сказать в такой ситуации. Любые слова показались бы ей жалкими, пустыми и неуместными, как дешёвые открытки с соболезнованиями. Поэтому она решила не говорить ничего. Вместо этого она, преодолев разделявшие их несколько метров, просто подошла к нему вплотную, не спрашивая разрешения и не давая ему возможности отступить или съязвить что-то в своей обычной манере, и заключила его в объятия. Это были не те лёгкие, светские объятия, какими обмениваются при встрече малознакомые люди. Это были крепкие, тёплые, почти собственнические объятия, в которые она вложила всё то, что не могла — или не хотела — высказать словами. Всю свою ярость от того, что его чуть не потеряли. Всю свою благодарность за ту чёртову кожаную куртку, которая всё ещё висела на её плечах. Всю ту запутанную, сложную смесь раздражения, уважения, привязанности и чего-то ещё, чему она пока боялась дать определение. Деймон замер. Он замер на несколько долгих, мучительных секунд, в течение которых его тело было неестественно, пугающе неподвижным, словно он разучился дышать. Никто не обнимал его так. Никто не обнимал его так очень, очень давно. А потом что-то в нём сломалось, щёлкнул какой-то невидимый предохранитель, и его руки медленно, неуверенно, почти робко поднялись и обвились вокруг её хрупкой, напряжённой спины, прижимая её к себе с той отчаянной, безмолвной нуждой, которая пугала его самого. Он стиснул её так крепко, словно она была единственным якорем, удерживающим его посреди шторма, единственной твёрдой точкой опоры в мире, который только что перевернулся с ног на голову и осыпал его осколками несбывшейся мечты всей его жизни. Он нуждался в этих объятиях — чертовски, до боли в груди, до ломоты в костях, — нуждался в этом молчаливом свидетельстве того, что он не один. Что кто-то, вопреки всей его непростой, токсичной натуре, всё ещё готов быть рядом. И Энола, прижимаясь щекой к холодной, пахнущей кожей и бурбоном его рубашки, чувствовала, как он чуть заметно дрожит, и знала — что этот момент тишины между ними значит больше, чем все их язвительные перепалки вместе взятые. Ей было не всё равно. И он, кажется, наконец это понял.