пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Бутылка виски почти опустела. В воздухе висел густой табачный дым, смешанный с запахом жареного мяса и чего-то ещё — может быть, свободы. Джон сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на свои руки, чувствуя, как они становятся тяжёлыми и тёплыми. Голова кружилась — приятно, мягко, будто он лежал на спине в тёплой воде и смотрел, как облака плывут над ним. — Я всегда думал, что бургеры — это просто еда, — Джон качнул головой, будто проверяя, не упадёт ли она, и его голос слегка заплетался. — Что они вредные и их нельзя. А сейчас я чувствую, как он внутри меня. Как он становится частью меня. Это странно. Он замолчал, глядя на свои пальцы, которые всё ещё помнили тепло хлеба и соуса. Вкус осел на языке, и он облизнул губы, чувствуя, как соль и жир смешиваются с горечью виски. Бен усмехнулся, и дым из его сигареты тонкой струйкой пополз к потолку. Он смотрел на Джона поверх дымной пелены — сквозь табачную вуаль, которая делала его взгляд мягче, почти рассеянным. — Ты просто пьян, — хмыкнул он, но в голосе его вместо насмешки слышалось что-то тёплое, как угли в камине. — Не-ет, — протянул Джон, и в его голосе появилась странная уверенность, которая рождается только в состоянии опьянения, когда мир перестаёт быть острым. — Я живой! Ох, Бен, я так это чувствую, ты бы знал... Он засмеялся — негромко, почти беззвучно, — и в этом смехе было столько детской радости, что Бен почувствовал, как внутри него что-то оттаивает. — Может быть, это хорошо, — Бен затянулся, выпуская дым, и его взгляд ушёл куда-то в сторону, в темноту за окном. Тишина повисла между ними, но она не была тяжёлой. Она была как старый плед — потёртый, но тёплый. — А ты? — Джон наклонил голову, и его глаза, мутные от алкоголя, смотрели на Бена с любопытством. — Ты когда-нибудь чувствовал себя прямо вот... живым? Бен задумался. Он смотрел на сигарету, которая догорала у него в пальцах, на пепел, который падал на стол, и чувствовал, как внутри него что-то шевелится. Алкоголь делал его мягче, убирал стены, которые он строил годами. — Когда-то давно, — голос его был глухим, как звук камня, падающего в воду. — До всего этого дерьма с пленом. Когда я был молодым. Когда я думал, что могу изменить мир. — Он замолчал, и его пальцы сжали стакан, чувствуя, как стекло нагревается от тепла его руки. Джон смотрел на него. Он видел, как Бен сидит, сгорбившись, как его руки сжимают стакан, как он смотрит в пустоту — в ту самую пустоту, которую Джон знал слишком хорошо. — А сейчас? — спросил он, и голос его был почти шёпотом. Бен молчал. Он чувствовал, как слова застревают в горле, как они пытаются выбраться наружу, но он не даёт им. Но виски сделал своё дело — он ослабил хватку, размягчил броню. — Мир меня поимел. Как и любого супера с амбициями, мечтами и прочей мутью, — Бен сделал хороший глоток, чувствуя, как жидкость обжигает горло. — Фикция это всё. Джон в немом вопросе склонил голову на бок. Как может быть фикцией его жизнь? Он же рос не в стерильных условиях. Рядом был отец, который передавал весь свой опыт и знания... Видимо, Джон очень громко думал. — Да... набрехал я тебе, парень, — голос Бена стал глуше, почти безразличным, но в нём слышалась горечь, которую он прятал сорок лет. — Мой отец никогда не гордился мной. Он считал, что я слабак. Что я просто... сжульничал. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как мокрое одеяло. Джон замер. Он смотрел на Бена, и внутри него всё переворачивалось. Он никогда не думал, что Бен может чувствовать такое — что под этой бронёй может быть что-то, кроме стали. — Ты не слабак, — возразил Джон, и голос его был твёрже, чем он сам ожидал. — Ты вообще-то самый сильный человек, которого я знаю. Бен усмехнулся — криво, почти зло. — Да кроме меня ты никого не знаешь, — хмыкнул он, и в голосе его слышалась усталая насмешка над собой. — Мм... Неважно! — Джон хлебнул ещё один глоток, и виски согрел его изнутри, придавая смелости, которой он никогда не чувствовал раньше. — Я знаю, что говорю. Меня создали тебе на замену, а ты сначала исполнял мои последние желания, а потом... — Джон сглотнул. От спирта, однако, легко пробирает на эмоции. — И вовсе дал мне больше дней. Очень много. Может, до сорока... пятидесяти. Это так много. Знаешь, ты мог вообще ничего из этого не делать. Будто желая сделать свои слова ещё более значимыми, Джон встал — неловко, потому что ноги казались ватными, — подошёл к Бену и обнял его. Бен чувствовал, как руки Джона сжимаются на его плечах, как его голова упирается в его грудь, как его дыхание касается его кожи. Сердце, пережившее всё виды кокса, горе и предательства, с трудом переживает мальчишеское объятие. — Так что твой отец был неправ, — голос Джона был почти беззвучным, — Ты реально хороший. Бен не ответил. Он просто сидел, чувствуя, как тепло чужого тела проникает сквозь ткань футболки; в груди у него что-то медленно оттаивало. Сколько они так сидят? За окном светает.. А Бен все смотрел на Джона, удивляясь, как малец держится. Жуёт себе бургер да смакует жидкий огонь. Странно. Но занятно. Алкоголь делал его мягче, убирал границы, которые он носил в себе всю жизнь. Он чувствовал, как слова выходят сами собой, без фильтров. Бен сам не понял, как тема перешла на любовный интерес. —... И вот тогда я понял, почему надо всегда проверять, не проколола ли сука твой презерватив, — договорил Бен и усмехнулся, глядя куда-то в потолок. — Но ладно, я ни о чём не жалею. — Блин... Кстати, — Джон нахмурился, будто вспоминая что-то важное. — Я стёр номер Стейси. — Он смотрел на свои руки, как будто они были виноваты. — Смыл его в тот же вечер. Черт! Надо было переписать на бумажку... Бен замер на мгновение. Он смотрел на Джона, и внутри него что-то дрогнуло. Он хотел спросить: «Почему?» — но слова застряли в горле. Он знал ответ. Он чувствовал его кожей. — А, ну да, — его голос был тихим, почти беззвучным. Он отвёл взгляд, глядя в пустоту. — Я понимаю. Джон смотрел на него. Его взгляд был мутным, но в нём мелькнуло что-то — любопытство, смешанное с грустью. — Ну у тебя ещё будет возможность подержаться за ручки, — усмехнулся Бен, но в голосе его слышалась странная мягкость. — Мир большой. Джон покачал головой. Его движения были плавными, почти невесомыми, как у человека, который плывёт по течению. — Я не хочу держаться за ручки, — серьезно заявляет Джон, вздёрнув подбородок. — У меня в списке желаний поцелуй. Бен усмехнулся. Его усмешка была тёплой, почти грустной, и в ней не было насмешки. Только усталое понимание. — Ну, увы, — сказал он, и голос его был низким, почти шёпотом. — Тут, кроме меня, некого целовать. Он сказал это как шутку. Как что-то, что не должно было значить ничего. Но слова повисли в воздухе, и Джон смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, нет. Скорее разрешение. Бен замер. Он чувствовал, как алкоголь заполняет его тело, как он делает его мягче, как он снимает все барьеры, которые он строил годами. Он знал, что это неправильно. Знал, что это граница, которую не стоило переступать. Но когда Джон подошёл к нему, когда его рука коснулась его лица, он не оттолкнул его. Лети оно все к черту. Пацану уже есть восемнадцать. Джон поцеловал его. Медленно. Неуверенно. Его губы дрожали, и он чувствовал, как виски обжигает его язык, как запах табака и алкоголя смешивается с теплом тела Бена. Это было странно. Это было неправильно. Это было идеально. Они целовались долго, пьяно и рьяно, как в последний раз и в этом поцелуе не было ни страсти, ни желания — только тепло. Только усталое, забытое чувство близости. И было так легко, что он не думал, что делает. Его ладонь скользнула по груди — медленно, почти невесомо, как перо, падающее на воду. Он чувствовал, как под его пальцами бьётся чужое сердце. Бен не отстранился. Джон почувствовал, как его собственные пальцы касаются чужой шеи, как кожа под ними теплеет, становится живой, настоящей. Да какого черта? Они в лесу у чёрта на куличиках. Бен играл с ним в бейсбол, приставку и пил свой виски. Его хочется целовать. Джон привык к тому, что его желания исполняются, хоть на тот момент они были в качестве последнего ужина. Он поцеловал Бена ещё раз. Не потому что думал. Не потому что планировал. А потому что это сейчас это было так же естественно, как дышать. Губы коснулись губ — медленно, тягуче, как расплавленный воск. Джон чувствовал, как его тело становится мягким, как лёгкие наполняются воздухом, которого ему так долго не хватало. Сильная рука легла на затылок, скользнула в волосы, притягивая его ближе. Поцелуй стал глубже, но не настойчивее — только тёплым, как будто они оба плыли в одном потоке, который нёс их туда, где не было ни правил, ни страха. Джон чувствовал, как его руки блуждают по телу Бена, как под его пальцами напрягаются мышцы, как он становится мягче, податливее. Ещё. Ещё. Ещё. Пространство вокруг них исчезло. Стены, пол, свет — всё растворилось в этом тепле, которое разливалось под кожей, делая движения плавными, естественными. Шаловливая рука скользнула по груди Бена, Джон провёл пальцами по его ключице, по плечам, изучая его тело — каждый изгиб, каждую линию, каждый шрам, который рассказывал свою историю. Бен тоже касался его, и прикосновения были такими же невесомыми, такими же тёплыми, будто они оба боялись разбудить друг друга. По всей видимости опасаясь навредить хрупкому человеческому телу. Умение сдерживаться было вшито в Бена вместе с пытками. Они двигались без слов, без мыслей. Просто вместе. Просто в этом моменте, который не требовал объяснений. Джон чувствовал, как его голова кружится, как тело становится тяжёлым и лёгким одновременно, как его пальцы касаются шеи, плеч, груди — изучая, запоминая, впитывая этот момент в каждую клетку. Бен перевернул его, прижал к себе, и Джон чувствовал, как тепло его тела проникает сквозь ткань, как его дыхание касается шеи, оставляя на коже мурашки. Движения были медленными, почти сонными, и в них не было ни страсти, ни спешки — только усталое, забытое чувство близости, которое они оба так долго искали. Когда всё кончилось, Джон лежал на полу, прижавшись к груди Бена, и чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с сердцем Бена. Он чувствовал, как его тело дрожит, как его лёгкие наполняются воздухом, как в ушах звенит тишина — та самая тишина, которая больше не была пустой. Он открыл глаза и посмотрел на потолок. Его тело тяжелело, мысли таяли, превращаясь в облака, которые плыли по небу. Он слышал, как Бен дышит — ровно, глубоко, — и чувствовал, как тепло его тела проникает сквозь одежду, становясь частью его самого. Они лежали, прижавшись друг к другу, и тишина обнимала их, как старая, знакомая песня. Джон чувствовал, как его веки тяжелеют, как тело проваливается в мягкую, тёплую пустоту. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты или часы. Он знал только, что когда он открыл глаза, они всё ещё лежали на полу, и мир за окном начал светлеть.