пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Джон открыл глаза и тут же пожалел об этом. Свет резанул по зрачкам, и внутри черепа что-то болезненно пульсировало — навязчиво, в такт сердцу, отдаваясь тупой болью в затылке. Он попытался приподняться, но его тело, казалось, налили свинцом; мышцы не слушались, а голова весила тонну. Во рту было сухо, горло саднило, будто он проглотил наждачную бумагу. — Клянусь, больше никогда в жизни не притронусь ни к чему крепче сладкого чая, — прохрипел он. Голос его сорвался — тихий, надтреснутый, как старая пластинка. Он произнёс это с такой трагической убеждённостью, будто давал священную клятву на крови. Бен сидел на кухне, прислонившись плечом к стене, и смотрел на него с ленивым, почти рассеянным интересом. Похмелья на его лице не читалось — только лёгкая, привычная усталость, которую он носил в себе так долго, что она стала частью его лица. Кофе в его кружке был чёрным, без сахара, и он потягивал его медленно, не сводя глаз с мальчишки. — Да ладно, не всё было так плохо, — его голос звучал ровно, чуть хрипловато, с той особенной утренней интонацией, которая появляется только после долгой ночи. — Мы, между прочим, сразу два пункта из твоего списка закрыли. Правда... Я не кормящая мать, но ты нашёл к чему присосаться. Джон замер. Он лежал на полу, уставившись в потолок, и его лицо медленно наливалось краской. Воспоминания просачивались сквозь туман похмелья — отрывисто, смазанно, но достаточно отчётливо, чтобы понять: это произошло. Он вспомнил тепло, прикосновения, тяжесть и мягкость одновременно. Вспомнил, как его руки блуждали по телу Бена, как он целовал его — жадно, неумело, будто пробовал на вкус свободу. — Боже... — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Мы... мы переспали? — Ага, — просто ответил Бен, и в этом коротком «ага» не было ни смущения, ни гордости. Джон же был совершенно потерян. — И... тебе понравилось? — тише спросил Джон, не глядя на Бена; он смотрел куда-то в потолок, и его пальцы нервно мяли край пледа. Бен хмыкнул — коротко, почти беззвучно. В этом звуке слышалась лёгкая усмешка, но не над Джоном, а скорее над ситуацией. — Пацан, — сказал он, и его голос стал чуть мягче, — ты бы лучше спросил себя, понравилось ли тебе. Это ведь ты был принимающей стороной. Джон лежал молча, переваривая услышанное. Воспоминания накатывали волнами — пьяный поцелуй, который перерос в нечто большее, руки, которые касались его кожи, дыхание, которое смешивалось с его дыханием. И в этом не было ни страха, ни отвращения — только странное, почти забытое чувство правильности. — До вчерашнего дня я думал, что меня интересуют только девушки, — признался Джон. — Видимо, я ошибался. Бен усмехнулся — на этот раз теплее, без тени насмешки. Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. — Жизнь любит подкидывать сюрпризы. Джон попытался сесть — и пожалел об этом. Голова закружилась, и его тело дернулось назад, снова падая на пол. Мир качнулся, и он зажмурился, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. — Видимо, Господь наказывает меня за гейство, — простонал он. Голос Джона был полон трагизма, как у актёра, который переигрывает последнюю сцену. НО Бен знал, парень не играет. Стоило начать с напитков попроще и количества поменьше,— Это похмелье меня убьёт. — Не убьёт, — отозвался Бен, — На, сейчас... Он поднялся — без усилий, без утренней ломоты, как человек, который привык просыпаться в самых разных местах и состояниях. Подошёл к столу, налил воды и поставил стакан перед Джоном. Ледяная влага плескалась о стенки, и Джон схватил его дрожащими руками, жадно припав к краю. Холодная вода обожгла пересохшее горло, протекла вниз, принося облегчение. — Спасибо, — выдохнул он, отрываясь от стакана. Голос из телевизора ворвался в комнату, как холодный ветер. Бен застыл. Его тело напряглось, но не от страха — от той особенной, липкой готовности, которая появляется перед опасностью. Он медленно повернул голову к экрану, и его лицо стало жёстким, как бетон. На экране мелькали кадры. Сначала — лицо Джона. Профессиональное, гладкое, с идеальной улыбкой, отретушированное до состояния куклы. Потом — другое фото. Зернистое, дрожащее, снятое издалека, где он стоял на улице, как он пинает бак. — Vought подтверждает, что их герой Патриот был похищен неизвестным террористом, — голос диктора дрожал от плохо скрываемого возбуждения, — компания обещает крупное вознаграждение за информацию о его местонахождении. Джон замер. Его пальцы сжали стакан так сильно, что костяшки побелели. — Они знают, что я жив, — сказал он, и голос его был глухим, почти мёртвым. Бен не ответил. Он смотрел на экран, и в его голове щёлкал механизм, который он не запускал уже много лет — холодный, точный, смертоносный. Он смотрел на Джона, на его бледное лицо, на его дрожащие пальцы, на тени под глазами, которые стали ещё глубже, чем раньше. И он знал, что должен сделать. — Ебучие Войт, — сказал он, и в его интонации слышалось что-то, похожее на удовольствие. — Они сами пришли ко мне. *** Он вошёл в башню не как в здание — как в сердце врага, которое должно было перестать биться. Входная группа растворилась в стеклянном крошеве, когда он шагнул внутрь. Охрана — люди в чёрном, с оружием, которое казалось игрушечным — не успела даже поднять стволы. Бен прошёл сквозь них, как сквозь туман, оставляя за спиной тела, которые больше не могли подняться. Он не смотрел на них. Он смотрел вперёд, туда, где за стеклянными стенами прятались те, кто превратил жизнь мальчишки в ад. Бетон крошился, стекло плавилось, и где-то там, сверху, в башне Войт, отключались этаж за этажом, по квинтэссенции теряя контроль над собой, впуская чужака. Он вышел на этаже, где воздух был стерильным, как в операционной. Здесь пахло антисептиком и равнодушием — запах, который он ненавидел больше всего. Он шёл по коридору, и его шаги были единственным звуком в этой пустоте. Везде, куда он ступал, стены начинали дымиться, стекло плавилось, и он чувствовал, как внутри него закипает что-то, что не могло найти выхода. Когда он вышел на нужный этаж, воздух вокруг него застыл. Стеклянные панели на стенах пошли рябью, отражая его силуэт не так, как зеркала должны его отражать. Они стояли у панорамного окна — двое. Женщина и мужчина. Доктор Барбара Фогель и Джона Фогельбаум. Их спины были прямыми, спокойными, будто они ждали гостя, а не смерти. Фогель повернулась первой. Она не дрогнула, когда он шагнул в комнату. Стекло за её спиной треснуло — тонко, почти незаметно. — Солдатик, — произнесла Фогель, и голос её звучал почти приветливо, как у старой знакомой, которая встретила тебя в супермаркете, — твой приход был ожидаем. Привязался к мальчику? Бен остановился в центре комнаты. Вокруг него воздух начал дрожать, и стёкла в панорамных окнах пошли тонкими трещинами. Он не смотрел на них — он смотрел в их лица, в эти спокойные, самодовольные лица, и чувствовал, как внутри него закипает холодная ярость. — Не вижу, чтоб вы были готовы к моему приходу, — отозвался он, и его голос был низким, как рычание. С каждым словом трещины на стекле становились шире, длиннее. Фогель повернулась к нему. Её лицо было холодным, как у статуи, но в глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее странное любопытство. — Никто не может быть готов к стихийному бедствию, Бенджамин, — сказала она, и в её голосе звучала та же уверенность. — Но если ты убьёшь нас, Джон.. не будет рад. Мы — единственные родительские фигуры, которые у него были. Он будет в ужасе... Он будет бояться тебя. Бен смотрел на неё, и где-то в глубине его сознания её слова нашли отклик. Он вспомнил, как Джон смотрел на него — с надеждой, с доверием, с той странной, почти детской верой, которую он не заслужил. Этот взгляд может исчезнуть. Но он не мог позволить ей манипулировать собой. — Ты думаешь, это остановит меня? — спросил он, но голос его звучал так, будто он и сам не был в этом уверен. — Нет, — мягко ответила Фогель. — Но это заставит тебя задуматься. Фогельбаум шагнул вперёд. Его лицо было бледным, но в глазах горел странный свет — не надежда, не страх. Он смотрел на Бена с интересом, как на ответ на давний вопрос. — Я предлагаю тебе сделку, — сказал он, и голос его был тихим, почти доверительным. — Информация в обмен на наши жизни. — Нет, Джона, не нужно... — прошептала Барбара, но он не обратил на неё внимания. — Информация о Патриоте, — договорил он. Бен смотрел на него. Внутри него закипало холодное любопытство. — Если она будет не стоящей, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, — я убью вас так, как вы даже не представляете. Фогельбаум улыбнулся — отеческой, доброй улыбкой, которая не вязалась с белыми стенами и запахом страха, заполнявшим комнату. — Джон Гиллман — твой сын, — сказал он, и слова повисли в воздухе, как рой насекомых. — Твой биологический сын. Бен замер. Тишина ворвалась в его уши, как вода в тонущий корабль. Он не слышал ничего — ни шума вентиляции, ни дыхания Фогельбаума, ни собственного пульса, который начал биться где-то в горле. Он только смотрел на Фогельбаума, и в его глазах — в этих серых, как осеннее небо, глазах — не было ни гнева, ни ненависти. Только странная, почти детская растерянность. — Ты лжёшь, — сказал он, и его голос был почти беззвучным. — Я не лгу, — ответил Фогельбаум, и его голос был спокойным, как вода в глубоком озере. — Мы взяли твою ДНК, когда ты проходил обследование и использовали её, чтобы создать его. Бен смотрел на него, и внутри него всё рушилось. Камень, который он носил в груди все эти годы, вдруг стал слишком тяжёлым, чтобы дышать. — Ублюдки... — голос его дрогнул. — Я бы и так уступил ему дорогу... Зачем вы все это устроили? — Увы, — ответила Фогель, и её голос был почти сожалеющим. — Мы были уверены, что ты свернёшь своему ребенку шею, чем позволишь сместить себя с места капитана. Она замолчала. Фогельбаум медленно кивнул в такт. Бен стоял неподвижно. Внутри него что-то ломалось — не здание, не мебель, не стекло. Он сам. С каждым ударом сердца Бен чувствовал, как его мир, его восприятие, его собственная жизнь переворачивается. Он думал о том, как он нашёл Патриота, и по началу собирался убить его. Как он передумал. Как он позволил себе привязаться к нему... Теперь знал почему. Его руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Кровь просачивалась между пальцев, но он не чувствовал боли. Только тяжесть — тяжесть, которая давила на плечи, на грудь, на каждую клетку его тела. — Если продолжите его искать, — сказал он, и голос его был низким, почти шёпотом, — я уничтожу всё, что у вас есть. Даже не успеете моргнуть. Он поднял голову и посмотрел на Фогельбаума. — Что хотите делайте, но сворачивайте поиски. Бен смотрел на них, силясь сохранить ту же невозмутимую ненависть, но собственные руки предают. Он чувствовал, как те начинают дрожать, как воздух вокруг него становится горячее. — Непременно, — ответил Фогельбаум, и на его лице появилась странная, почти довольная улыбка. — Спасибо, Солдатик. Я лично верил, что ты не совсем потерян... Бен развернулся и пошёл к выходу. Его шаги были тяжёлыми, как у человека, который несёт на плечах груз, который не может сбросить. Он оставлял за спиной двух учёных, которые смотрели ему вслед, и чувствовал, как внутри все колотится. Этого просто быть не может. Бен закрыл глаза, и в его голове пронеслась мысль, что он едва не убил его. Он мог бы убить его. Он мог бы убить своего собственного сына. Сына, который так.. Не похож на него, если откровенно: его лицо, его голос, его глаза, которые смотрели на него с надеждой. И все же внутреннее единство Бен ощущал. Он вспомнил, как они сидели на пикнике, как Джон смеялся, как он ел бургер и пил виски. Он вспомнил, как он обнимал его, как он целовал его, как... — Твою мать... — рявнул Бен и пнул близстоящий какой-то кусок от летевшего ящика. Тот страдальчески крикнул и ударился об асфальт. Джон — его сын. Бен закрыл глаза, и в его голове пронеслась мысль, что он едва не убил его. Он мог бы убить его. Он мог бы убить своего собственного сына, даже того он зная. Бен прошёл через разбитые стены, через дыры в перекрытиях, через хаос, который сам создал. Он спустился на улицу, где его встретил холодный ночной ветер. Бен вышел на улицу, и холодный ночной ветер ударил в лицо. Бен сделал шаг вперёд, и его шаги были такими же тяжёлыми, как те, что он делал, когда входил в башню. Но теперь он нёс не месть. Теперь он нёс сына. *** Дорога домой тянулась бесконечно. Каждый столб, каждый поворот, каждая встречная машина проплывали мимо, не оставляя следа. Бен сидел за рулём, но не чувствовал ни вибрации двигателя, ни шума шин. Руль в его руках был просто предметом — он держал его, потому что так было надо, но пальцы не сжимались, не искали опоры. Взгляд был устремлён вперёд, но перед глазами стояло другое — лицо Фогельбаума, его спокойная улыбка, его голос, который всё ещё звучал в ушах: «Твой биологический сын». Бен просто ехал, позволяя машине нести его, как течению, которое уносит в никуда. Мысли были тягучими, как патока, и он не пытался их остановить. Он вспоминал Джона — его глаза, его голос, его руки, которые дрожали, когда он держал стакан с водой. Он вспоминал, как они сидели на пикнике, как Джон смеялся, как он ел бургер и пил виски. Что было дальше Солдатик надеялся забыть, как очень плохой трип. Когда он открыл дверь, дом встретил его тишиной. Бен шагнул в неё, чувствуя, как она смыкается над его головой. Свет падал из кухни, и послышались шаги — быстрые, нервные. Джон выскочил из комнаты, и его лицо было бледным, будто покойника увидел. К слову, недалеко от правды. — Святой Боже... — прошептал Джон и рванул вперёд, и его руки стиснули Бена в объятиях — так крепко, что даже супер почувствовал давление, тепло, дрожь, которая шла от его тела. — По новостям сказали, что ты мёртв! Господи, Бенжи! Он говорил быстро, захлёбываясь словами, и его голос дрожал. Бен стоял неподвижно, чувствуя, как руки Джона сжимаются на его плечах, как его голова упирается в его грудь. — Ну, тихо... — Бен чувствовал его дыхание, его страх, его надежду. И он не знал, что ещё сказать. Джон отстранился, и его глаза были влажными. Он смотрел на Бена, будто проверяя, что он настоящий. Его пальцы дрожали, когда он коснулся его щеки. — Сказали... что неизвестный террорист уничтожен, здание обрушилось и все погибли. — Не переживай, — голос его был ровным, почти безразличным. — Скоро мёртвым признают и тебя. То есть... Патриота. Джон замер. Он взглянул на Бена с недоумением. — Я договорился. Усталость в глазах Бена была такая глубокая, что она смыла все остальные чувства. Тишина повисла между ними. Джон смотрел на него, и его лицо медленно менялось — от ужаса к облегчению. — Так что успокаивайся. Меня убить нельзя, забыл? — Бен усмехается, однако, от объятий не увиливает. Пусть жмется. Этому можно.. — Значит... Всë? — голос Джона дрогнул. — Всë, — ответил Бен, — Отвалят от нас. Будем жить, как люди. Вряд ли тебя учили работать, но нам надо будет что-то жрать, а деньги не бесконечные, так что... Бен чувствовал, как его руки сжимаются на его плечах, как его голова упирается в его грудь. За это чувство можно и сотни людей положить. Этому можно. — К слову, — сказал Бен, и его голос стал почти беззвучным, — есть ещё одна новость. Только не пугайся, не истери и не тошни. Джон отстранился, и его бровь приподнялась в немом вопросе. — Ты — мой сын. Слова повисли в воздухе, как облако дыма. Джон смотрел на него. Его лицо не менялось — он просто смотрел, будто не мог сложить два и два. Джон смотрел на него. Не отводил взгляд. Не моргал. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, будто он услышал что-то обыденное, вроде «завтра будет дождь». Джон молчал ещё мгновение. А потом его глаза изменились. В них не было ни шока, ни ужаса, ни отвращения. Только что-то тёплое, почти забытое — то, что Бен видел в его взгляде только когда они сидели на пледе в лесу и Джон смотрел на белку. Он шагнул вперёд, и его руки легли на плечи Бена. — Папа? — Ну.. Да. — отзывается Бен, — Отец. Он не мог понять, почему Джон ещё не верещит с криками: о Боже я же сосал твой хуй! Фу, фу, фу! Бен, как ты мог?! Нет, наоборот. Его пальцы коснулись щеки Бена, и он прикрыл глаза. Бен замер. Он видел, как Джон прикрывает глаза, как его ресницы дрожат, как он тянется к нему с такой естественной, почти инстинктивной потребностью в близости, что стало не по себе. Бен закрывает его рот ладонью. — Не-ет, — сказал он, и голос его был твёрже, чем он сам ожидал. — Нельзя. Джон отстранился в удивлении. Тёплый свет, который только что горел в его глазах, начал меркнуть, и на его месте появилась странная, безвинная растерянность. — Почему? Бен чертыхается. Это пиздец, как неправильно. Бен видел это. Он видел, как мальчишка пытается понять, как пытается найти в своей голове хоть что-то, что объяснило бы ему, почему вдруг всё стало неправильно. Почему то, что вчера было хорошо, сегодня стало запретным. Войт точно должны за моральный ущерб. — Родителей так не целуют... — не отводя взгляда, объясняет Бен. И внутри него что-то сжималось. Он видел, как Джон смотрит на свои руки, как его пальцы начинают теребить край футболки — нервно, почти бессознательно. — И спать с ними тоже нельзя, — строже, будто пытаясь скрыть собственную расстерянность, добавил следом. Джон отстранился, поджав губы. Его плечи, которые ещё секунду назад были расправлены, опустились, и он стал меньше, будто воздух вышел из него. Его руки, которые всё ещё лежали на плечах Бена, вдруг стали тяжёлыми, и он убрал их — медленно, будто через силу. — Ты и играть в бейсбол со мной теперь перестанешь? — Джон произнёс это так, будто проверял, осталось ли у него хоть что-то. Сжимает руки в кулаки, будто готовится к новому отказу. Бен не знал, что сказать. Он не знал, как.. объяснить, что такое семья. Он сам никогда не знал. Только знал, что хочет, чтобы этот мальчишка остался рядом. Остальное приложится. — В бейсбол можно... — сказал Бен, и голос его стал мягче, почти уставшим. — И на машине научу тебя ездить. Пошли. Он не знал, почему сказал именно это. Может быть, потому что в этих словах не было тяжести. Не было правды, которая давила на плечи. Только обещание — простое, как мяч, который летит в небо. Джон смотрел на него мгновение. Его глаза были влажными, но в них уже не было страха. Только что-то лёгкое, почти невесомое. А потом он улыбнулся. Не той, что репетировал с психологами войт. Настоящей, клыкастенькой. — Правда? Не дожидаясь ответа, он рванул вперёд — так быстро, как только мог. Его шаги были лёгкими, почти танцующими, и Бен видел, как его плечи расправляются, как в его движениях появляется что-то, чего не было раньше. Свобода. Жизнь. — Тогда идём! — крикнул Джон, уже стоя у двери. Его глаза светились, и в них не было ни следа той пустоты, которая была секундой ранее. — Я возьму биту! Он выбежал на улицу, и Бен смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри него что-то тает. Лёд, который он носил в себе годами, начал трескаться — не резко, не больно, а медленно, как лёд на реке весной. Он вышел на крыльцо, и холодный ветер коснулся лица. Джон уже стоял посреди двора, сжимая биту в руках, и его улыбка была такой широкой, что Бен почти забыл, как он выглядит. — Бросай! — крикнул Джон, и его голос был полон радости. — Я готов! Бен не знал, каким правильным словом, чтобы еще и не по бабски звучало, это назвать. Не знал, что чувствовать. Он знал только одно — в этом мире, где всё было неправильно, где всё было больно, этот мальчишка стоял во дворе с битой в руках, и его улыбка была самой настоящей, которую он видел. И хотелось видеть её чаще. Он бросил мяч — легко, не слишком сильно, чтобы Джон мог поймать. Мяч взлетел в воздух, и он смотрел, как Джон поднимает биту, как он бьёт по нему, как мяч улетает в темноту, исчезая в ночи.