пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Джон стоял перед высоким зеркалом в гримёрной, и отражение смотрело на него чужими глазами. Костюм сидел идеально — синий, красный, золотой. Всё как в комиксах, которые ему давали читать в отрочестве. Он провёл ладонью по груди, ощущая под пальцами плотную, но мягкую ткань, и на секунду задержал дыхание. — Ну как? — раздался за спиной бархатный голос. Джон обернулся. Мэделин Стилвелл стояла в дверях, сложив руки на груди. Сегодня на ней был строгий тёмно-синий костюм, волосы убраны в низкий пучок, но в глазах — тот самый тёплый, почти материнский свет, от которого у Джона каждый раз перехватывало дыхание. — Я… не знаю, — ответил он, и голос дрогнул. — Похож на того, кого они хотят видеть? Мэделин шагнула ближе. Её туфли мягко стучали по полу. Она остановилась прямо перед ним, и Джон почувствовал знакомый запах её духов — цветочный, с ноткой ванили. Приятный. Домашний. — Ты выглядишь как герой, — произнесла она тихо, и её пальцы коснулись его подбородка, чуть приподнимая лицо. — Ты и есть герой. Но что с твоим очаровательным личиком? Почему оно грустное, дорогой? Он сглотнул. В груди разлилось тепло — то самое, которое появлялось только рядом с ней. Она единственная говорила с ним так. Не как учёные, которые заносили данные в планшеты. Не как охранники, которые смотрели сквозь него. Потому и смог ответить честно. — Я волнуюсь, — признался Джон, и слова вырвались быстрее, чем он успел их обдумать. — Что будет, если я.. Не справлюсь? — Тш-ш-ш, — Мэделин приложила палец к его губам. — О таком даже не думай. Она провела рукой по его плечу, поправила край накидки — движение отработанное, естественное. Потом ладонь скользнула ниже, легла на его грудь, прямо туда, где билось сердце. И Джон почувствовал, как мир сужается до точки касания. До тепла её пальцев через ткань костюма. До того, как она чуть надавила, и он готов был раствориться. В груди стало тесно. Дыхание сбилось. — Я знаю, что ты справишься, — сказала она, и голос её был ниже обычного, почти интимный шёпот. — Ты самый сильный из всех, Джон. Самый, понимаешь? Он смотрел на неё, и в глазах стоял тот самый блеск, который появлялся у него только рядом с ней — преданный, почти болезненный, как у пса, который готов умереть за одно только прикосновение руки хозяина. Она провела большим пальцем по его ключице, и по телу пробежала дрожь. — Ты не можешь не справиться. Это не твоей природе упускать то, к чему ты так долго и упорно шёл, — продолжила Мэделин, и в голосе появилась мягкая, почти девичья улыбка. — Но в этот день я специально буду держать кулачки, чтобы у тебя всё прошло идеально. Джон посмотрел на её руку, всё ещё лежащую на его груди, потом перевёл взгляд на лицо. Она волнуется. Она держит за него кулачки. Никто никогда не держал за него кулачки. — Правда? — выдохнул он. — Конечно, правда. — Она улыбнулась шире и протянула ему свободную ладонь, сжатую в кулак. Он посмотрел на её пальцы, сжатые в аккуратный кулак. Нежные, длинные, с идеальным маникюром. — Уже держу. — Мэделин по-доброму улыбнулась, сжав кулак, будто внутри и правда было что-то важное. Сердце Джона приятно защемило. Джон взял её ладонь в свои руки, и его пальцы на мгновение задержались на её запястье. Тонкая кожа, биение пульса. Он наклонился и поцеловал её костяшки. Медленно. Почтительно. Губы задержались на несколько секунд дольше, чем следовало. — Я сделаю всё, — сказал он, поднимая глаза. В них стояла детская мольба, смешанная с обожанием. — Всё, чтобы не вернуться в лабораторию. Там, кроме твоих приходов, не было ничего хорошего. Мэделин замерла на секунду. В её взгляде мелькнуло что-то — Джон не успел понять, что именно. Сожаление? Вина? А потом она улыбнулась, и тепло вернулось. Её пальцы сжали его ладонь в ответ. — Я знаю, милый. — Она погладила его по щеке большим пальцем, и он буквально прикрыл глаза от этого прикосновения, будто вдыхая его через кожу. — Но так было нужно. Трудные времена рождают сильных героев. Хороших, добрых героев. Именно таким ты и станешь. Он кивнул. Слова легли на душу, как обещание. Как пропуск в другую жизнь. — Джон, — она взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. Её пальцы лежали на его скулах, и он чувствовал, как от этого касания слабеют колени. — Точнее... Патриот. Сегодня твоя жизнь изменится. И я очень тобой горжусь. Она отпустила его и отошла на шаг. И в ту же секунду Джон почувствовал холод — тот самый, что всегда появлялся, когда она убирала руки. Он чуть подался вперёд, инстинктивно, будто её тепло было единственным источником жизни. Но она уже отвернулась, поправляя блузку. — А теперь иди. Покажи им, кто ты. *** Джон вышел на взлётную площадку, и холодный декабрьский ветер ударил в лицо. Нью-Йорк распластался внизу, серый, шумный, огромный. Впервые в жизни он смотрел на него не через стекло лабораторного окна. Впервые он должен был стать тем, кого они все ждали. — Патриот, — сказал он себе под нос, пробуя имя на вкус. — Я — Патриот. На площадке стоял Чёрный Нуар — молчаливый, неподвижный, как статуя. Он ждал. Его задача была — сопровождать. Джон взглянул на него с лёгким пренебрежением. Нуар не говорил. Нуар не улыбался. Нуар не держал за него кулачки. — Я лечу первым, — бросил Патриот, даже не оборачиваясь. — Догоняй. И прежде чем Нуар успел сделать хотя бы шаг, Джон уже оторвался от земли. Ветер рванул ткань накидки, и он взмыл в серое декабрьское небо, оставляя площадку и молчаливого сопровождающего далеко внизу. Скорость. Свобода. Впервые в жизни он летел не по коридору, не в тренировочной камере, а в настоящий мир, где его ждали. Где его ждали люди, которые в него верили. Он летел над городом, и холодный воздух обжигал лёгкие, но внутри горел огонь. Он был Патриотом. Он был героем. Он спасёт их всех. Химический завод компании Cruz вырос перед ним как металлическое сердце, пульсирующее трубами и паром. С неба он выглядел безжизненным, но Джон знал — внутри люди. Заложники. Террористы. Ситуация, которую он должен решить. Он завис в воздухе, чувствуя, как ветер треплет накидку. В груди билось возбуждение, смешанное с трепетом. Его первая настоящая миссия. Он приземлился на крышу главного корпуса, слыша, как под ногами скрипит гравий. Ниже — гул голосов, крики, запах химикатов и страха. Он сделал глубокий вдох и шагнул вниз. Завод встретил его тишиной. Джон приземлился в центре цеха — ровно, бесшумно, как учили. Плащ мягко опустился за спиной, скользнув по бетону, и замер идеальными складками. Он выпрямился, поправил воротник и позволил себе лёгкую, уверенную улыбку. Ту самую, которую репетировал перед зеркалом сотни раз. Наклон головы — ровно на два градуса. Взгляд — чуть прищурен, но не надменно, а скорее заинтересованно. Он знал, как выглядит со стороны. Он знал, что это сработает. Вокруг — лица. Искажённые страхом, надеждой, злостью. Заложники в углу, связанные, с кляпами во рту. Четверо захватчиков в масках, с оружием. Обычная картина. Джон видел такие в учебных голограммах, в симуляторах, в комиксах, которые ему давали читать. Он знал эту сцену наизусть. Он был готов. — Насилие - это не выход, — сказал он, и голос прозвучал ровно, почти скучающе. Никакой дрожи. Никакой неуверенности. —это никогда не ответ. Он шагнул вперёд. Ровно три шага. Разворот корпуса. Взмах рукой — быстрый, отточенный, почти небрежный. Винтовки захрустели, сворачиваясь в узлы, будто бумажные трубочки. Одна, вторая, третья. Металл стонал, поддаваясь его пальцам, и захватчики отшатнулись, не успев даже нажать на курок. Оружие выпало из рук, бессильно звякнув о бетон. — Если вы сдадитесь мирно, — продолжил Джон, и улыбка стала чуть шире, обнажая ровные зубы, — я обещаю, что ваш вопрос будет обсуждаться на самом высоком уровне. Он не знал, о чём говорил. Его учили говорить — не вникать. Слова были просто инструментом. Как лазеры. Как полёт. Как улыбка. — Стоять! — рявкнул главный захватчик, высокий, с сединой в бороде. Он приставил пистолет к виску заложницы — женщины лет сорока, с перепачканным слезами лицом. — Если ты сейчас же не уберёшься, я убью её. Джон моргнул. Посмотрел на пистолет. Потом на захватчика. — Но ты не можешь выстрелить, — сказал он с лёгким недоумением, наклонив голову. — Я связал твою винтовку. — Всё равно, — захватчик дёрнул подбородком, и в голосе его появилась стальная, отчаянная нотка. — На курок нажму. И гори оно огнём. Джон медленно выдохнул. Он думал, что справится быстрее. Что они просто сдадутся. Что всё будет… как в комиксах. Он сжал пальцы в кулак и почувствовал, как под рёбрами закипает раздражение. Эти люди не понимали. Они не видели, кто перед ними. — Знаешь, друг, — он улыбнулся, и в глазах зажглась алая искра. — Трудно держать пистолет, когда его температура пятьсот градусов по Фаренгейту. Он не целился. Просто выпустил тонкий, точный луч — ровно в ствол. Металл мгновенно раскалился, засветился оранжевым, потом белым. Джон видел, как захватчик дёрнулся, пытаясь выбросить оружие, но пальцы уже прикипели к раскалённому металлу. — Идиот! — заорал один из захватчиков. — Она сейчас взорв- Он не договорил. Грохот выстрела — сухой, резкий, чужой. Заложница дёрнулась, и Джон увидел, как из её виска брызнуло алым. Она рухнула на бетон, даже не вскрикнув. Глаза остались открытыми. Они смотрели в потолок, и в них застыло удивление. Кровь растеклась быстро. Спешила куда-то. Джон смотрел на неё, и улыбка сползала с его лица медленно, как маска, которая держалась на одном только обещании. Внутри что-то оборвалось. Где-то под рёбрами. Глухо, болезненно. Он моргнул. Раз. Два. Красная пелена перед глазами не исчезла. — Ты… — начал он, и голос его стал тихим, почти детским. Растерянным. — Ты зачем это сделал? Главный захватчик смотрел на него с таким ужасом, будто перед ним был не герой, а монстр. Другие — тоже. Даже заложники. Даже те, кто должен был молиться на него. — Какого, по-твоему, чёрта происходит, когда нагреваешь пистолет?! — заорал захватчик, и в голосе его звенела истерика. — Ты что, совсем придурок?! — Я… я не… — Джон попятился. — Я не мог убить! — Да я даже не нажал на грёбаный курок! — второй захватчик хватался за изувеченную руку. Кожа на ладони вздулась волдырями, красная, мокнущая. — Это ты! Ты её убил! — Я хотел помочь! — голос Джона сорвался на фальцет. — Помочь?! — заорал третий. — Ты убил невинного! Какой ты, нахер, супергерой?! Вокруг стало слишком громко. Слишком много голосов, накладываюшийся один на другой. — Мы никому не хотели навредить! — пробился сквозь гвалт голосов — седой мужчина, один из заложников, смотрел на Джона с мольбой, почти с отчаянием. — Мы пытались спасти жизни. Этот завод травит всё живое. Дети болеют. Мы просто хотели, чтобы нас услышали! — О, нет. Нет. — Джон сжал голову ладонями, пальцы впились в виски. — Прекрати. Мне нужно подумать. Завалите свои рты! Мне нужно подумать! — Ты даже не спросил, за что мы боремся! — выкрикнула чернокожая девушка, и в голосе её звенела такая ярость, что Джон вздрогнул. — Тебе насрать! Ты просто… Она не договорила. Джон не помнил, как поднял руку. Не помнил, как рванул вперёд. Только хруст — мокрый, отвратительный, тот самый, из детства. Тот звук, когда лаборантка сложилась пополам в его объятиях. Девушка отлетела к стене. Сползла по ней, оставляя кровавый след. Челюсть была вырвана напрочь, вместе с гортанью. Рот превратился в одну сплошную рану, из которой хлестала кровь. Она ещё дышала — грудная клетка вздымалась и опускалась, — но глаза уже остекленели. Джон смотрел на свою ладонь. На пальцы, покрытые алой, тёплой, липкой влагой. Пальцы дрожали. Он не хотел этого. Он просто хотел, чтобы она заткнулась. Просто хотел тишины. Тишина наступила. На одну секунду. А потом зал взорвался. — Нет, нет, нет, нет! — заверещала женщина с ребёнком, вжимаясь в стену. — Помогите! Кто-нибудь, помогите! — Он сумасшедший! — заорал главный захватчик, пятился, шатаясь, пытаясь поднять обезвреженную винтовку. — Он убивает всех! — Он убил её! — голоса накладывались друг на друга, сливаясь в сплошной вой. — Он убил человека! Голоса били по ушам, по глазам, по черепу. Они врывались в голову сквозь барабанные перепонки. Заложники орали. Захватчики орали. Все орали одновременно, и в этом гвалте невозможно было различить слов — только шум, только вой, только этот бесконечный, нарастающий, сводящий с ума шум. Джон прижал ладони к вискам, сжимая их, пытаясь выдавить звук. — Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь! Никто не услышал. — А ты нас спросил?! — новый голос, высокий, истеричный. — Ты спросил, за что мы боремся? Ты просто прилетел и начал всё крушить! — Мы — заложники! — заорал кто-то из связанных. — Мы здесь ни при чём! — ФАШИСТ! Шум рос. Наслаивался. Давил. Джон чувствовал, как у него в ушах начинает звенеть. Высокий, пронзительный звук, от которого ныли зубы. Он не понимал, откуда он — из его головы или извне. — ЧУДОВИЩЕ.

Ч у д о в и щ е

Лица вокруг расплывались. Чёрно-белые пятна. Рты открывались и закрывались, как у рыб, выброшенных на берег. И вдруг сквозь гвалт прорвался другой звук. Металлический. Писк, от которого сводило скулы.тСтены цеха дрогнули. Поплыли. Сменяясь белыми плитками. Холодный свет ламп. Запах антисептика. Голоса — не здесь, а там, в прошлом. Ремни на запястьях. Холод металла. Звук сверла, входящего в кость. Перед глазами — лаборатория. Стол. Металлические инструменты. Белые халаты, склонённые над ним. Руки, держащие его за подбородок, заставляющие смотреть прямо в свет. Вокруг — белые халаты. Белые лица. Белые стены, которые сжимаются. Они смотрят на него. Они всегда смотрели. Записывали. Измеряли. Они не давали ему спать, не давали есть, не давали… «Это последний тест, Джон. Ты же хочешь стать героем?» Крик. Чей-то крик, перекрывающий шум. И снова писк. Писк датчиков, писк приборов, писк, от которого лопаются сосуды в глазах. Тест Джон не прошёл. Он не помнил, как выпустил лазер. Как ударил наугад — по дуге, по кругу, выжигая всё, что двигалось. Зал ожил вспышками. Красный свет резал стены, перекрытия, тела. Кто-то пытался ползти к выходу — он наступил на его спину и выжег затылок, не глядя. Кто-то заслонил собой другого — прошёл насквозь, прожёг их обоих, и они рухнули вместе, сплавившись в один дымящийся ком. Свои, чужие, захватчики, заложники — в этот момент разницы не было. Были только точки. Движущиеся, кричащие, раздражающие точки. Точки, которые надо убрать. Чтобы стало тихо. Чтобы они перестали кричать. Красный свет резал по стенам, по телам, по лицам. Лица плавились, превращаясь в восковые маски. Слышны были только крики, превращающиеся в хрип, в бульканье, и потом — в тишину. Джон стоял посреди цеха и тяжело дышал. Воздух вокруг был густым, спертым, смешанным с запахом химикатов, крови и горелого мяса. Плащ был в крови. Чужой, тёплой, липкой. Лицо в саже и алых брызгах. Волосы прилипли ко лбу, и Джон трясущейся рукой откинул их с лица. Он моргнул, и красная пелена начала рассеиваться. Вокруг — тишина. Ни одного живого звука. Ни криков, ни стонов, ни дыхания. Только капало где-то. То ли вода из пробитой трубы, то ли кровь с потолка. Кап. Кап. Кап. Трупы лежали вповалку — по отдельности, кучами. Расчленённые. Обожжённые. С застывшими масками ужаса на лицах. Джон перевёл взгляд на свои руки. Они были красными. Он сжал их в кулаки, и кровь потекла по запястьям, капая на бетон. И в проёме возникла тень. Нуар. Высокий. Молчаливый. Неподвижный. Шлем смотрел прямо на него, и Джон не видел глаз, не утруждая себя включать ренгеновское зрение, но чувствовал, как они оценивают, взвешивают... выносят приговор. — Это не то, чем кажется… — Джон попятился, вытирая лицо дрожащей рукой. — Это не я. Я не хотел. Это они. Они… они заставили меня это сделать. Ты же понимаешь? Нуар молчал. Медленно перевёл взгляд с трупов на Джона. С Джона на единственную уцелевшую фигуру в углу — женщину, которая забилась между стеной и перевёрнутым столом. Она смотрела на Джона, и в глазах её не было ничего — только животный, запредельный ужас. Рот открывался и закрывался без звука. — Я всё объясню, — голос Джона срывался на фальцет. — Ладно? У них было оружие. Они угрожали. Я защищал себя. — Это он убил всех! — выкрикнула женщина, и голос её сорвался на визг. — Спасите меня! Вытащите меня отсюда, прошу! Джон порывисто цыкнул. Голос резал по нервам. Тот самый голос. Кричащий. Он не хотел слышать этот голос. Нуар перевёл взгляд с Джона на женщину. С женщины — на трупы. Медленно. Бесстрастно. Шлем не выражал эмоций, но в его молчании было что-то страшное. — Нет, — сказал Джон, отступая ещё на шаг. — Нет. Вы… вы не понимаете. Нуар выпрямился. Сделал шаг вперёд. И тут Джона осенило. Ударило под дых, как кулаком. — О, это прекрасно, да? — истерическая усмешка искривила его губы. — Ты используешь это, чтобы избавиться от меня, да? Чтобы сохранить за собой место номера один? Глаза его загорелись красным, и на этот раз в них не было ни капли героизма. Только ярость. Только страх. — Ну, знаешь что? Этому не бывать. Я не позволю тебе или кому-либо ещё отнять моё будущее! Он бросился на Нуара. Нуар ушёл в сторону — легко, текуче, как тень. Ушёл в проём, скользнул в коридор. Джон рванул за ним. Стены крошились под его плечом, рассыпаясь бетонной крошкой. Трубы лопались, выпуская облака пара. Ржавые цистерны разлетались вдребезги от ударов его кулаков. Нуар двигался быстрее, чем Джон мог ожидать. Чёрный силуэт метнулся в проём, скользнул между ржавых труб, и через мгновение его уже не было видно. Только звук шагов — лёгких, почти бесшумных — эхом разносился по коридору. Джон рванул за ним, его ботинки вязли в маслянистой воде, разбрызгивая её по стенам. — Ты не уйдёшь! — заорал он, и его голос ударился о металлические перекрытия, возвращаясь искажённым эхом. — Ты думаешь, я позволю тебе уйти?! Он влетел в коридор, но Нуара там уже не было. Только тени, которые плясали на стенах от аварийных огней. Джон крутанулся на месте, пытаясь уловить звук, пытаясь почувствовать его — любой намёк на присутствие. В груди колотилось сердце, гулко, как молот по наковальне. Кровь стучала в висках, застилая глаза красной пеленой, и он знал — это не просто гнев. Это страх. Холодный, липкий страх, который обвивал его внутренности, сжимал лёгкие, не давал дышать. Он увидел его. На мгновение — тень мелькнула в конце коридора, у выхода в следующий цех. Джон рванул вперёд, сметая всё на своём пути. Ржавые трубы ломались под его пальцами, оставляя на коже металлическую пыль. Он слышал, как где-то далеко шипит пар, как капает вода, как гудит вентиляция — но всё это было фоном. Главным был он. Нуар. Тот, кто видел. Тот, кто расскажет. — Из-за одной ошибки! — орал он, пробивая очередную стену. Бетон крошился под его плечом, и он влетел в соседнее помещение, поднимая облако пыли. Пыль оседала на лице, на костюме, забивалась в глаза, но он не останавливался. — Ты собираешься меня за это повесить?! Он выискивал силуэт Нуара в дыму и скалился с особым удовольствием, когда видел его вдали. Тот был быстр — Джон готов был признать это. В каждом движении Нуара чувствовалась многолетняя тренировка, выверенная до миллиметра. Но он не мог улететь. Он не мог использовать силу, чтобы исчезнуть. Он был просто человеком. Человеком в маске, который решил, что имеет право судить. Джон ударил лазерами по стене перед ним, обрушивая бетонную плиту. Нуар едва успел отпрыгнуть в сторону — осколки градом посыпались на его плечи, и он на мгновение замешкался. Этого хватило, чтобы Джон сократил расстояние. — Ты просто не хочешь конкуренции, да?! — крикнул он, и его голос сорвался на высокий, почти истеричный фальцет. Он подлетел ближе, и в тусклом свете аварийных ламп увидел, как Нуар разворачивается, готовясь к броску. — Но будем честны, это ведь не совсем конкуренция, правда? Нуар замер. Остановился в центре зала. Повернулся. Джон замедлился, сошёл на шаг. Красный свет в его глазах пульсировал в такт сердцебиению. Мерно. Неумолимо. Он чувствовал, как сила переполняет его, как каждый нерв натягивается до предела, готовый разорваться. Он смотрел на Нуара — на эту чёрную, безликую фигуру — и видел в нём всех. Всех, кто когда-либо смотрел на него с осуждением. Всех, кто шептал за спиной, что он ошибка. Всех, кто хотел запереть его обратно в стеклянный ящик. — Твоё время вышло, Нуар, — выдохнул он, и в голосе его зазвенела сталь, выкованная из ужаса и отчаяния. — Теперь моя очередь. Я заплатил по счетам. Нуар не двинулся. Он стоял неподвижно, и Джон не мог разобрать, что скрывается за этой маской. Страх? Презрение? Усталость? Чёрные прорези для глаз смотрели на него пустотой. Кулак врезался в маску — глухой, влажный звук, и Нуар отлетел назад, врезавшись в стальную цистерну. Та загудела, издавая низкий, металлический стон. Нуар попытался подняться, но Джон уже был над ним. Он схватил его за горло и приподнял над полом. Пальцы сомкнулись на твёрдой, мускулистой шее, и он чувствовал, как бьётся под ними пульс. Бьётся часто, испуганно. Нуар дёрнулся, его руки вцепились в запястье Джона, пытаясь разжать хватку. Но Джон был сильнее. Он всегда был сильнее. — Ты не расскажешь, — сказал он, и голос его был спокойным. Слишком спокойным. — Ты никому не расскажешь. Нуар замер. Его руки ослабли, и Джон почувствовал, как тело под его пальцами обмякает. Он смотрел в маску, и ему казалось, что он видит там страх. Настоящий, животный страх, который он сам чувствовал каждую секунду своей жизни. И это было приятно. — Ты ведь хотел быть героем? — спросил он, и его голос прозвучал почти ласково. — Все вы хотите быть героями. Но герои не молчат, когда кто-то ошибается. Герои прощают. Он сжал пальцы сильнее, и Нуар забился в его руке, его дыхание стало хриплым, прерывистым. Джон наблюдал за этим с отстранённым интересом, как учёный, следящий за реакцией. Он чувствовал, как пульс Нуара замедляется, как его руки перестают цепляться за его запястье. И в этой слабости, в этом угасании, он увидел то, что всегда хотел увидеть: контроль. Он сжал пальцы до хруста, чувствуя, как позвонки ломаются под его ладонью. Тело Нуара обмякло полностью, голова упала на грудь, и из-под маски вытекла тонкая струйка тёмной крови. Джон разжал пальцы, и тело рухнуло на пол, мягко шлёпнувшись в лужу маслянистой воды. Джон стоял над ним, смотря на неподвижную фигуру. Красный свет в его глазах медленно угасал, и в груди разрасталась пустота — такая огромная, что он чувствовал, как она пожирает его изнутри. Он сжал пальцы на горле Нуара. Сильнее. Сильнее. Под его ладонями хрустнули позвонки, и он почувствовал, как тело в его руках обмякает, как исчезает последнее сопротивление. Нуар перестал дышать. Его голова упала на грудь, безжизненная, тяжёлая. Джон разжал пальцы. Тело сползло на пол, мягко шлёпнувшись в лужу воды и крови. Маска осталась на месте, но из-под неё медленно вытекала тонкая струйка тёмной жидкости, смешиваясь с маслянистой плёнкой на полу. Джон стоял над ним. Над телом. Над всем, что он только что сделал. Вокруг лежали восемь тел заложников и террористов. Лежал Нуар. Здание было уничтожено: стены в трещинах, окна выбиты, трубы переломаны, и откуда-то из-под земли доносился шипящий звук — где-то прорывало газ. — Бля... — прошептал он. Голос дрожал, срывался, как у ребёнка, который разбил дорогую мамину вазу. — Бляблябля.. Он обернулся, оглядывая зал. Тела. Повсюду тела. Они лежали в странных позах, их лица были искажены страхом, некоторые — обуглены, некоторые — просто разорваны. Кровь была везде. На стенах, на полу, на его руках. На его костюме. На его лице. Джон закричал он в пустоту, и его голос ударился о стены, разлетелся эхом. Он схватился за голову, запустил пальцы в волосы и дёрнул их, чувствуя, как корни натягиваются до боли. Он в полной жопе. Кружил на месте, как зверь в клетке. Его дыхание было рваным, поверхностным, лёгкие горели. Он подошёл к телу Нуара и пнул его ногой. Тело качнулось, но Джону стало только хуже. Никакого облегчения. Только пустота, которая разрасталась внутри, поглощая всё, что оставалось от его надежд. Все проебал. Всё, что мог, он проебал. Миссия. Героизм. Доверие. Никто не выжил. Никто. Все, кого он должен был спасти, лежали мёртвыми на бетонном полу, и их глаза смотрели в потолок, пустые и безразличные. Люди ждали. Люди смотрели на него по телевизору. Они верили, что он спасёт всех до единого. А он не спас ни одного. Джон опустился на колени. Вода — маслянистая, липкая, с примесью крови и рвоты — промочила его костюм, и холод проник к коже. Он закрыл лицо руками и замер, позволяя слезам течь сквозь пальцы. Он слышал, как где-то капает вода. Как ветер гудит в разбитых окнах. Как гудит собственное сердце — слишком громко, слишком быстро. Он подвел Мэделин, которая держала за него кулачки. — Мэделин, — прошептал он, и его голос сорвался. — Мэделин, прости меня пожалуйста... Слова повисли в воздухе, бессмысленные, никчёмные. Она не слышала. Она была далеко. И когда она узнает — а она узнает, — она посмотрит на него с тем же холодом, что и учёные в лаборатории. С разочарованием. С отвращением. Собственную панику перебили чужие шаги. Медленные, тяжёлые. Босые ноги, шлёпающие по мокрому бетону. Джон поднял голову. Сначала он увидел силуэт — широкий, мощный, но сгорбленный, как у старого солдата. Человек шёл прямо через дым и разрушения, не обращая внимания на трупы под ногами. Он был босой, в грязных штанах, которые когда-то были военной формой. Его торс был обнажён, и на коже — покрытой шрамами и ожогами — виднелись свежие рубцы, следы пыток. Хоумлендер дёрнулся, заставил себя поднять голову. В проходе стоял мужчина. Высокий. Широкий в плечах. В форме, которая выглядела так, будто её шили в прошлом веке. В руке — окурок, который он невозмутимо затушил о стену, оставляя чёрный след на бетоне. — Ты кто такой? — выдавил из себя Хоумлендер, и собственный голос показался ему чужим — тонким, срывающимся. Мужчина не ответил. Он медленно обвёл взглядом помещение: трупы, лужи крови, разбитые мониторы, дымящуюся проводку. Каждое движение его глаз было ленивым, будто он рассматривал выставку, которая его разочаровала. — Я, блядь, спрашиваю, — Хоумлендер сделал шаг вперёд, чувствуя, как в груди закипает паника. — Ты кто? Это закрытая операция! От крика названный гость остановился. Его взгляд прошёлся по залу, скользнул по трупам, задержался на теле Нуара. Его челюсть сжалась, и на лице появилась гримаса — смесь удивления и злости. Он перевёл взгляд на Джона, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. — Закрытая, говоришь? — он хмыкнул, и этот звук был хуже любого оскорбления. — Тогда почему здесь так пиздецово пахнет провалом, щенок? Джон увидел незыанногл гостя ближе. Лицо его было измождённым, с глубокими впадинами под глазами, но глаза горели — зелёные, яркие, безумные. — Солдатик..? — в неверии шепчет Джон. Джон застыл, не веря своим глазам. Он читал о нём. Смотрел его старые фильмы. Его лицо было на обложках комиксов, которые он тайком читал в лаборатории, когда никто не видел. Он был легендой. Мёртвой легендой. — Ты даже тут меня решил подрезать... — прорычал он, глядя на мёртвого Нуара. Голос был низким, хриплым, словно он не пользовался им много лет. Джон отшатнулся. Его руки непроизвольно поднялись в защитном жесте. — Что? Я не.. — голос дрогнул от паники. — Нет, я не... я не знал, что вы здесь. Я думал, вы мёртвы... Все так думали. Я смотрел ваши фильмы. Я вырос на них, правда. — Он говорил быстро, торопясь, надеясь, что эти слова остановят его, — Вы были моим примером.. Солдатик усмехнулся. — Примером, значит, — он сплюнул на пол, прямо в лужу крови. — А ты, значит, считаешь себя лучшей версией, не так ли? — Нет, я не... — Джон попытался объяснить, но Солдатик уже сорвался с места. Удар был стремительным. Джон не успел среагировать — кулак врезался ему в челюсть, и он почувствовал, как в голове взрывается звон. Его тело отлетело назад, он врезался в стену, и бетон пошёл трещинами. Он сполз на пол, тряся головой, пытаясь выкинуть туман. — Солдатик, подождите! — крикнул он, поднимаясь. — Я не хочу враждовать! Наивная надежда, что кумир детства по счастливой случайности пришёл помочь новичку улетела в пропасть . Он нанёс ещё удар — Джон уклонился в последний миг, чувствуя, как кулак проносится в сантиметре от его виска. Он попытался контратаковать, ударив в ответ, но Солдатик перехватил его руку и крутанул, пытаясь вывихнуть плечо. Джон вывернулся, отскочил в сторону, и между ними на мгновение возникла дистанция. — Я не хочу драться с вами! — выдохнул Джон, чувствуя, как адреналин заливает кровь. Его руки дрожали — от страха или злости, он не понимал, — Я не хочу вас убивать! Солдатик остановился. Его грудь тяжело вздымалась, на лице выступил пот. Он посмотрел на Джона и усмехнулся — но в этой усмешке не было ничего тёплого. — Убить меня? — он фыркнул. — Ты, малыш? Ты смотришь на меня своими розовыми глазками, и я должен тебя бояться? Он внезапно рванул вперёд — быстрее, чем Джон ожидал. Кулак врезался в солнечное сплетение, и Джон согнулся, выплёвывая воздух. Следующий удар пришёлся по ребрам, ещё один — по лицу, разбивая губу. Джон почувствовал вкус крови — свою, тёплую и солёную. Его, оказывается, можно ранить. — В Войт все разом отупели раз решили заменить меня мартышкой в костюме и гранатой, мать твою.. Джон откатился в сторону и вскочил. Красный свет уже заливал его зрачки — он не мог его контролировать. Лазеры вырвались из глаз, и ударили прямо в грудь Солдатика. Тот отшатнулся, но на его груди остался лишь оплавленный след — щит, который выставил вперёд, отразил большую часть удара. Джон цыкнул в раздражении. Маски сняты. Можно и на ты перейти. — Не хочешь объединяться и ладно.. Мне никто не нужен, — прорычал Джон, посылая новые лучи. Они били по щиту, оставляя на нём чёрные полосы, но щит держался. — И, да, я действительно.. Сильнее. Умнее. И лучше...! Джон сжал зубы. Внутри что-то закипало — боль от слов, от ударов, от самого факта, что его легенда, его кумир смотрит на него с таким презрением. Он рванул вперёд, обходя щит, и его лазеры ударили по открытому боку Солдатика. На этот раз мужчина зарычал — от боли или ярости, Джон не понял. Он увидел, как на коже Солдатика появляются ожоги, как они затягиваются, но слишком медленно. — Ты сильнее, — выдохнул Солдатик, и в его голосе послышалось удивление. А потом — злость. — Ладно.. Ты действительно, блять, сильнее. Он выпрямился, и в его глазах загорелся тот же холодный огонь, что и у Джона. Он швырнул щит в сторону, и тот с лязгом ударился о стену. — Но не умнее, — сказал он, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — иначе бы уже бежал. Джон не понял, что произошло дальше. Он увидел, как Солдатик сжал кулаки, как его мышцы напряглись, как в воздухе вокруг него возникло напряжение — электрическое, тяжёлое. А затем мир взорвался. Свет. Ослепительно-белый свет, который вырвался из груди Солдатика и прокатился по залу, как ударная волна. Джон почувствовал, как его тело пронзает боль — не физическая, нет. Боль была другой. Глубже. Она шла изнутри, из самой его сути. Он почувствовал, как что-то внутри него ломается, как его кровь начинает гореть, как каждый нерв, каждая клетка кричит в агонии. Он упал на колени, его пальцы вцепились в бетон, и он закричал — громко, в голос, не стесняясь. Он чувствовал, как сила уходит из него, как исчезает тот огонь, что всегда горел в его груди. Как препарат V, которым выжигается из него, оставляя только пустоту и слабость. Это было похоже на смерть. Но Джон был жив. Лишился своего каркаса и беззащитным желе растекался по полую Его тело дрожало, но он не мог пошевелиться. Не мог поднять голову. Только слышал шаги Солдатика, который подошёл к нему, остановился, и на мгновение Джон почувствовал, как чья-то нога толкает его в плечо, переворачивая на спину. Солдатик стоял над ним. Его лицо было искажено гримасой — смесь презрения и удовлетворения. Джон шипит сквозь зубы. — Теперь ты не такой особенный, да, салага? — сказал он, и в его голосе звучала холодная усмешка. — Посмотрим, как ты справишься без своей божественной искры.