пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Запах горелого мяса смешивался с химической вонью, и Бен вдыхал его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются этим знакомым, почти родным смрадом. Сорок лет он нюхал железо и собственную гниль. Этот запах был лучше. Этот запах пах победой. Он стоял над телом, которое всего несколько минут назад было богом. Теперь это был просто мальчик. Юный, перепуганный парень в дурацком костюме, который уже не казался таким идеальным. Плащ в крови и пепле, золото померкло, синее стало почти чёрным от сажи. Бен смотрел на него сверху вниз, чувствуя, как на губах расползается ленивая, почти довольная улыбка. Внутри — тихое, глубокое удовольствие. Не то чтобы он планировал это. Он пришёл за Нуаром. За предателем. За тенью, которая продала его русским. Но этот щенок — эта дешёвая подделка, этот карнавальный герой в блёстках — он сделал работу за него. Взгляд скользнул по телу Нуара. Шлем треснул, из-под него вытекла тонкая струйка тёмного. Бен смотрел на эту безжизненную фигуру, и в груди разрасталось странное чувство — смесь удовлетворения и пустоты. Он хотел сделать это сам. Хотел заглянуть в глаза старому другу, когда тот будет умирать. Но и так сойдёт. Мёртвый есть мёртвый. — Что ты сделал... — раздалось снизу. Голос дрожал. Бен перевёл взгляд на Патриота и едва не рассмеялся вслух. Мальчишка пытался подняться. Руки тряслись, пальцы скользили по мокрому бетону, и он смотрел на свои ладони так, будто ждал, что из них вырвется огонь. Ничего. Только кровь, чужая и своя, смешанная с маслянистой водой. Он сжал их в кулаки, зажмурился — Бен видел, как напряглись мышцы его лица, как задрожали веки. Он пытался вызвать ту самую силу, которая делала его особенным. Когда он открыл глаза, в них не было красного. Никакого света. Только голубизна — обычная, человеческая, испуганная. Он попытался оттолкнуться от земли, взлететь. Просто подпрыгнул — жалко, неуклюже, сантиметров на двадцать. Рухнул обратно на колени, и звук, который вырвался из его груди, был похож на скулёж. — Что ты сделал?! — закричал он, и голос его сорвался, разбился о стены, не встретив привычного эха силы. — Что ты со мной сделал?! Бен медленно шагнул вперёд. Каждый шаг звучал глухо, тяжело — подошвы его ботинок оставляли следы в лужах крови. Он не торопился. Ему хотелось смаковать этот момент, как последний глоток виски, который держишь во рту, чувствуя, как он обжигает. Он остановился прямо перед Патриотом, навис над ним, и тень от его фигуры накрыла мальчишку целиком. Теперь он мог рассмотреть его по-настоящему. Без спешки, без суеты. Светлые волосы, слипшиеся от пота и крови — так отчаянно прилипли ко лбу, будто пытались спрятаться. Глаза — голубые, с этими длинными ресницами, которые делали их неуместно невинными. Скулы — острые, кожа — гладкая, чистая, будто его никогда не били. Идеальный продукт. Стерильный. Выращенный, чтобы занять место, которое никогда ему не принадлежало. Бен сжал челюсть, медленно повёл головой, рассматривая его, как фермер рассматривает скот перед продажей. Прикидывал, насколько фрукт зелёный, есть ли гниль под гладкой кожурой. — Спас наш дерьмовый мир от дилетантского порождения Vought, — произнёс он, и голос его был ровным, почти ленивым. — Ты даже не знаешь, что у тебя внутри, да? Думал, это просто так? Дар небес? — Он хмыкнул, и этот звук был хуже любого оскорбления. — Нет, щенок. Это химия. И химию можно нейтрализовать. Ты вернулся к началу. Ты... человек. Он видел, как в голубых глазах вспыхивает ужас. Как расширяются зрачки, заливая радужку чернотой, как дрожит нижняя губа — предательская, детская, неспособная скрыть страх. Как плечи опускаются, будто он слышал приговор. И это было сладко. Слаще, чем любой триумф. Слаще, чем первый глоток воздуха после сорока лет плена. Бен полагал, что парень сломается. Что он начнёт умолять, плакать, обещать что угодно, лишь бы вернуть свою силу. Именно этого он хотел — видеть, как рушится эта божественная спесь, как исчезает высокомерие, оставляя только голое, дрожащее человеческое нутро. Но вместо этого Джон поднял голову. И Бен увидел, как его губы растягиваются в улыбку. Болезненную, кривую, дрожающую. А потом он засмеялся. Тихо сначала, почти беззвучно — только дрожь в плечах выдавала этот смех. — К началу?! — Джон поднял на него глаза. В них стояли слёзы, к удивлению, даже не от страха, а от той самой истерики, которая вырывалась наружу, не находя другого выхода. В этом смехе не было ни капли радости или чего-то смешного. — Я никогда не был человеком, идиот! Он выкрикнул это с такой горечью, что Бен невольно отступил на полшага. Смех всё ещё вырывался из его груди — рваный, судорожный, похожий на всхлипы. Нынче суперсилы вкалывают совсем эмоционально нестабильным ебанатам. «Я никогда не был человеком идиот!» Или детям? Младенцам? Бен приподнял бровь. Войт с годами умудряется пробивать новое дно и сами себе стучать снизу. — Ты по этому боишься... Боишься, что я сильнее тебя, Что я — тот, кем ты никогда не был и кого не победил бы честно. Ты победил меня только потому что лишил сил! Ты — чертов трус! Слово повисло в воздухе. «Трус». Бен замер. Внутри него что-то щёлкнуло — как спущенный курок. Как та самая пружина, которую он держал сжатой сорок лет. Это слово ударило его туда, куда не могли достать русские пытки. Туда, где жил голос его отца. Холодный, презрительный, вечно недовольный. «Ты трус, Бенджамин. Ты..сжульничал». — так он говорил. И тон этот спокойный, но разочарованный. Аж зубы сводит. Бен смотрел на этого пацана, и в груди у него закипало что-то тёмное, вязкое. Он не чувствовал гнева. Он чувствовал холод. Тот самый холод, который заставлял его убивать без колебаний. Он протянул руку. Одну. Пальцы сомкнулись вокруг шеи. Джон даже не успел отстраниться — Бен сжал пальцы, чувствуя, как под ними бьётся пульс, как напрягаются мышцы, как мальчишка пытается вдохнуть, но не может. Он поднял его над полом. Легко. Без усилий. Будто держал шкодливого месячного котенка. Джон забился в его руке. Его ноги дёрнулись в воздухе, бесполезно болтая, пытаясь найти опору, которой не было. Руки вцепились в запястье Бена — слабые, дрожащие, они пытались разжать его пальцы, но ничего не могли сделать. Только оставляли царапины на старой, покрытой шрамами коже. Бен чувствовал, как пацан брыкается. Как его тело бьётся в конвульсиях, пытаясь вырваться. Как из горла вырываются хрипы — не слова, а звуки, похожие на скулёж загнанного зверя. Он мог бы слушать это вечно. Мог бы наслаждаться этим звуком, этим ощущением беспомощности под пальцами. — Повтори, — сказал он, и голос его был тихим, почти ласковым. Джон захрипел громче. Его пальцы — слабые, дрожащие — царапали запястье Бена, оставляя на старой коже белые полосы, которые тут же исчезали. Бен сжал пальцы сильнее. — Повтори, что ты сказал. Про труса. Он чувствовал, как под пальцами продавливается кадык. Как горло сжимается, перекрывая воздух. Как мальчишка пытается вдохнуть — судорожно, безуспешно, хватая ртом пустоту. Но голос родителя звучал в голове куда громче, и Бен сжимал пальцы сильнее. «Ты не мужчина». — Заткнись, — прошептал Бен, и он не был уверен, говорит ли он это отцу в своей голове или мальчишке, который бился в его руке. — Заткнись! Он сжал пальцы так сильно, что Джон захрипел, его ноги беспомощно дёрнулись в воздухе, и Бен увидел в его глазах тот самый ужас — чистый, животный, тот, который он сам испытывал: — Не убивайте... — выдохнул Джон, и голос его был едва слышен: тонкий, детский, срывающийся на всхлип. Бен усмехнулся. Взор перестал быть затуманенным красным. Будто трезвеет. Он смотрел в глаза мальчишке — выпученные, покрасневшие, полные ужаса. И думал о том, как секунду назад этот сопляк называл его трусом. Смел бросать ему в лицо слова... А такие «Не убивайте». Так быстро перешёл на "вы". Так быстро слетела эта спесь, оставив только дрожь и мольбу. А ведь наверняка думал, что перед смертью сможет быть крутым и невозмутимым. Нет, дурачок, есть инстинкт самосохранения. — Если бы я хотел тебя убить, — сказал Бен, и в голосе его появилась лёгкая, почти довольная усмешка, — я бы просто свернул тебе шею. Сейчас. Здесь. Прямо на трупе твоего «коллеги». — Бен говорил это спокойно, будто обсуждал погоду, но внутри бурлило раздражение. Он сжал пальцы чуть сильнее — контролируя себя, чувствуя, как продавливается кадык. Джон захрипел, его ноги беспомощно дёрнулись в воздухе, и в его глазах Бен увидел то, что видел уже не раз. Та же беспомощность. Та же мольба о пощаде. Он мог бы свернуть эту шею. Легко. Одно движение, и отец перестанет звучать в его голове. Но не сделал этого. В последний момент он ослабил хватку, чувствуя, как под пальцами пульс замедляется, как тело становится тяжелее, обмякая. Он контролировал себя. С усилием, почти с болью, он контролировал себя. Бен разжал пальцы. Джон рухнул на пол, как тряпичная кукла. Его тело ударилось о бетон, и из груди вырвался кашель — грубый, надрывный. Он хватал ртом воздух, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались. Он кашлял, давился воздухом, а его руки — беспомощные, дрожащие — шарили по полу, пытаясь найти опору. Бен смотрел на него сверху вниз. И в его взгляде не было жалости. Только холодное, ледяное равнодушие. — Не путай силу с мужеством, — сказал он, и голос его был ровным, почти уставшим. Джон не ответил. Он лежал на полу, и его плечи вздрагивали. Слёзы смешивались с кровью и сажей, стекая по щекам в лужу, где уже была чужая смерть. Бен развернулся и отошёл от него на пару шагов, чувствуя, как дрожат его собственные руки. Не от страха. От гнева, который он заставил себя загнать обратно. — Эй, — сказал он, и голос его был низким. — Подними голову. Джон не поднял. Его плечи содрогнулись, и он зажмурился, будто это могло защитить его от того, что должно было произойти. Бен не сильно потянул парня за челку. Теперь их глаза почти встретились, но Джон отводил взгляд, прячась за слипшимися от слез и крови ресницами. — Я сказал: подними голову и посмотри на меня, — повторил Бен. Джон поднял. Медленно. Словно это движение стоило ему последних сил. И Бен заглянул в его глаза. Голубые. Напуганные. В них стояли слёзы, что не удивительно, ведь Бен душил пальца. Они текли по щекам, оставляя светлые дорожки на испачканной сажей коже, смешиваясь с кровью на разбитой губе. Бен смотрел на него. И чувствовал, как по спине пробегает холодок. Не потому что мальчишка был страшен. Нет. Он был жалок. До тошноты, до оскомины жалок. Съёжившийся, плачущий, сломленный — как брошенный щенок, которого ударили за то, что он не знал команды. Но в его взгляде было что-то ещё. Тот самый страх, который Бен видел в глазах людей перед казнью. Тот самый, который он сам испытывал, когда русские входили в его камеру. Тот самый, который он научился не показывать, но который всегда жил внутри, грыз, не давал спать. И этот паренек смотрел на него так, будто Бен был самим воплощением смерти. Будто он был Богом, который пришёл выносить приговор. — Хотя бы... скажите за что. — голос юноши звучит так тихо, что Бену пришлось напрячь слух. Бену стало неуютно. Это не было страхом. Нет. Страх он забыл ещё в первом году плена. Это было что-то другое. Стыд? Нет, стыд он тоже выжег из себя. Но в груди шевельнулось что-то, чему он не мог дать имени. Что-то, что заставляло его отвести взгляд первым. Он не отвёл. — За что? Вот жеж.. манипулятивный сучонок. — сказал он, и голос его стал тише, интимнее, отчего Джон вздрогнул сильнее, — Пока я гнил в русском подвале, они сделали тебя. Новую модель. Более послушную. Как думаешь, есть за что? — Не уверен. — через n-ое время раздумий выдал бывший супер. Он смотрел куда-то сквозь Бена, и в этом взгляде была та самая пустота, которую Бен видел у людей, потерявших всё. Но этим людям было за сорок. А тут сидит пацан ни живой, ни мёртвый. Бен моргнул. Отвёл взгляд. Посмотрел на трупы вокруг — на Нуара, на заложников, на террористов. На разрушенный завод. На дым, который поднимался к потолку, смешиваясь с химической вонью. Уходить надо отсюда. Снаружи послышался звук. Вертолёты. Много. Приближались. — Войт, — сказал Бен, и в голосе его появилась горькая усмешка. — Приехали забирать своё добро. Он перевёл взгляд на Джона. И то, что он увидел, заставило его на мгновение замереть. Парень не шевелился. Он стоял неподвижно, глядя в пол, и в его глазах не было ни страха, ни надежды. Только пустота. Но когда он услышал звук вертолётов, его дыхание замерло. Бен видел это. Видел, как грудь Джона остановилась на вдохе — застыла, будто он боялся выдохнуть. Как его плечи напряглись ещё сильнее, как он сжался, словно пытался стать меньше, невидимее, исчезнуть. Угловатые плечи мелко дрожали. Светлые волосы слиплись от крови и пота, и он не пытался их поправить. Он даже не смотрел на Бена — его взгляд был направлен куда-то в сторону, в угол цеха, туда, где стояла Мэделин Стилвелл. Бен проследил за его взглядом. Ну Женщина... Кажется, лет сорока. В строгом тёмно-синем костюме, с идеальной укладкой и таким же идеальным маникюром. Она стояла в стороне, сложив руки на груди, и смотрела на них. Нет — на Джона. И в этом взгляде не было страха. Не было жалости. Только холодный, просчитывающий расчёт. Бен видел этот взгляд. Он знал его. Он видел его в глазах менеджеров Войт, когда те обсуждали его контракт. Видел в глазах отца, когда тот смотрел на него, Бена, и думал — «стоит ли этот мальчик моих усилий?» Джон смотрел на неё в ответ. И Бен видел, как в его глазах — голубых, испуганных — мелькает что-то. Вина. Отчаяние. И надежда, которая умирает прямо сейчас, на его глазах. Он смотрел на неё так, будто она была его последней надеждой. Будто она могла спасти его, сказать слово, остановить Бена, сделать что-то. Но Мэделин молчала. Она смотрела на своего «героя» так, будто оценивала убытки. Будто решала, стоит ли его спасать или проще списать как бракованную партию. Джон понял это. Бен видел, как в его глазах угасает свет. Как плечи опускаются чуть ниже. Сидел, глядя в пустоту, будто его душа уже покинула тело. Бен смотрел на это, и в груди его шевельнулось что-то странное. Он узнал этот взгляд. Он видел его раньше. В зеркале. Сорок лет назад, когда его отец в последний раз смотрел на него с тем же холодным презрением. Когда он, Бен, стоял перед ним, пытаясь доказать, что он чего-то стоит. Он-то, конечно, доказал. — Вставай, — сказал Бен, и голос его был резким, как пощёчина. Бен схватил его за плечо, дёрнул, ставя на ноги. Джон пошатнулся, но не упал — Бен держал его, — Ты идёшь со мной, — сказал Бен, и голос его был низким, почти шёпотом. — Расскажешь об ублюдках из Войт всё, что знаешь. Он взял его в захват — рука сомкнулась вокруг шеи, притягивая к себе, блокируя движения. Джон даже не дёрнулся. Просто позволил увести себя, как тряпичную куклу, безвольную, пустую. Бен сжал зубы. Это было... странно. Он ожидал хотя бы ранней истерики, подобия борьбы, хотя бы крика. А получил это. Безвольное, безнадёжное подчинение. Он выпрыгнул в окно, прижимая парня к себе. Ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Внизу, в нескольких кварталах, стояла его машина — старая, ржавая, угнанная, но работающая. Он спустился на землю, открыл дверь и торопливо швырнул Джона на заднее сиденье. Тот упал, не пытаясь даже сесть ровно. Просто лежал, глядя в потолок, и его дыхание было ровным, но слишком поверхностным. Бен сел за руль, завёл двигатель. Машина взревела, и он рванул с места, уводя её в лабиринт городских улиц. Машина мерно гудела, унося их прочь от завода, прочь от дыма и сирен, которые уже начали затихать где-то за поворотом. Дорога была пустой — декабрьский день умирал, и серое небо наливалось свинцом, обещая снег. Бен смотрел на дорогу, чувствуя, как в груди всё ещё пульсирует тот холодный гнев. Пальцы сжимали руль, костяшки побелели. Он пытался дышать ровно, пытался загнать обратно голос отца, который всё ещё звучал где-то на задворках сознания. Сзади было тихо. Слишком тихо. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Джон сидел на заднем сиденье, прижавшись к двери, и смотрел в окно. Не на Бена. Не на дорогу перед ними. На окно. На серое небо, на мелькающие деревья, на редкие дома, которые проносились мимо. Его дыхание было ровным, но слишком поверхностным. Он смотрел наружу с таким вниманием, будто видел это впервые. Будто каждая деталь — каждое дерево, каждый столб, каждая вывеска — была чем-то невероятным, чудом, которое он боялся пропустить. И Бен не понял: он действительно видел это впервые? — Почему не сопротивлялся? — спросил Бен прямо. Он никогда не ходил вокруг да около и не любил прелюдий в разговоре. — Думаешь, я тебя на курорт везу? Джон медленно повернул голову, встречаясь с ним взглядом в зеркале. Голубые глаза — пустые, но не мёртвые. В них больше не было того ужаса, что был на заводе. — Если то, что вы сказали хоть что-то из того, что говорили в интервью правда, тогда в плену у вас меня ждёт что-то более милосердное, чем дома. Бен смотрел на него в зеркало. И в груди его шевельнулось что-то странное. Не жалость. Нет. Скорее холодное, хищное любопытство. Этот мальчишка не врал. Он действительно не знал. Он не знал, что Бен никогда не был героем. Что интервью — это просто слова, вложенные в его рот. — Думаешь, люди на экранах и за ними – одно и тоже? — Нет... Я думаю, что вы хуже. — ответил Джон, и в его голосе появилась лёгкая усмешка, — Но Войт — ещё хуже. Бен усмехнулся. И в этой усмешке не было тепла. — Хуже, значит. Ты хоть знаешь, что такое «хуже», щенок? Ты вообще что-нибудь знаешь о реальном мире? Джон не ответил. Он снова смотрел в окно, и его взгляд был таким жадным, таким внимательным, что Бен невольно проследил за ним. Поле. Серое, пустое, унылое. Редкие деревья, голые, без листьев. Ничего особенного. Обычный пейзаж, который Бен видел тысячу раз. Тонкие юношеские пальцы коснулись стекла. Он провёл ими по холодной поверхности, будто пытаясь дотронуться до того, что видел. — Если ты надеешься запомнить дорогу и сбежать, то я тебе ноги переломаю. В лучшем случае. Джон повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В его глазах не было страха. Только та же странная пустота, смешанная с чем-то похожим на усталость. — Да не переживайте, мне некуда бежать, — сказал он, и голос его был ровным. — Я просто смотрю. — заверяет его Патриот. На удивление почти спокойный, даже какой-то робкий. Может просто устал. Бен смотрел на него в зеркало, и в груди его шевельнулось что-то, чему он не мог дать имени. — А что же? — спросил он, и в голосе его прозвучало любопытство. — Думаешь, и родня отречётся от тебя? Он видел в зеркало, как Джон меняется в лице. Как его плечи опускаются, как взгляд становится ещё более пустым, хотя казалось бы куда ещё больше: пацан проебал все полимеры. — У меня нет родни, — голос его был тихим, почти беззвучным. — Я родился уже в лаборатории Войт, и рос там, чтобы стать героем. — он замолчал, и Бен видел, как его губы дрожат. — Все эксперименты имели смысл, потому что они верили в меня, что я нужен миру, но... теперь они разочарованы во мне. Для меня все кончено. Джон снова отвернулся к окну, и Бен видел, как он закрыл лицо ладонями. Плечи его дрожали — тихо, беззвучно, безнадежно. Будто знал, что его собеседнику противна плаксивость и изнеженность нынешнего поколения. Но.. Тут как будто бы Бен и разрешил бы пустить слезу. Не хныкать, конечно, но... Расстроиться. Лучше, конечно разозлиться, чтоб не прослыть педиком Джон не злился и этому Бен был откровенно озадачен. Его вгляд был устремлен на дорогу, но мысли были не здесь. Малец не ненавидел их, не винил их, боялся, что разочаровал их. Бен сжал челюсть, чувствуя, как зубы скрипят от напряжения. В груди закипало раздражение — не на этого не состоявшегося капитана семерки. На Войт. На этих ублюдков, которые сделали из мальчишки вещь, которая боится потерять расположение своих хозяев. Он-то, Бен, ненавидел Войт. Он презирал их, хотел уничтожить их за то, что они сделали с ним, за то, что бросили его, заменили. А этот мальчишка — его замена — боялся, что они разочарованы в нём. Бен полагал, что будет ненавидеть этого мальчишку, видеть в нём врага, замену, дешёвую подделку, которая ещё и отобрала у него возможность в последний раз посмотреть в глаза старому другу. Бен был уверен, что вёз его домой, чтобы выбить из него все дерьмо и информацию об ублюдках из Войт. Убить, после того как информация кончится и дело с концом. Но ещё никогда Бен не убивал тех, кто не знал, что такое быть живым. «Я никогда не был человеком». Мысль пришла внезапно, как удар под дых. Пацан говорил буквально. Он не был человеком. Он был создан. Буквально выращен в пробирке. М-м-м.. Пиздец какой-то. — Ладно, — сказал Бен, и голос его был ровным, почти уставшим. — Смотри в окно.