пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Сон пришёл к Джону незаметно, без всякого предупреждения — как серая пелена, которая выползает из болота и застилает горизонт, пока вы моргаете. Гул мотора, тёплый воздух из печки, плавное покачивание машины — всё это смешалось в единую тягучую массу, и сознание начало гаснуть, словно его затягивало вязкой смолой. Джон не запомнил момента, когда опустились веки; не почувствовал, как голова тяжело упала на холодное стекло; не уловил границы, за которой дыхание перестало быть произвольным и сделалось глубоким, ровным — почти таким, каким оно бывает у спящего. Уже не отличит явь от морока. Это была не та лаборатория, которую он помнил — не белый кафельный склеп, пропахший дезинфекцией и холодным металлом. Здесь воздух был тёплым, и свет лился мягкий, золотистый, непонятно откуда — может быть, из самого потолка, а может, из ниоткуда. Вместо резкого запаха антисептика в носу стояла приторная сладость — что-то между карамелью и запахом увядающих цветов, и от этого кружилась голова. Джон стоял посередине комнаты, и в руках у него была тяжёлая книга с глянцевыми страницами. На обложке красовался мужчина в ярком костюме, с круглым щитом и американским флагом за спиной. Солдатик. Нарисованный герой с плаката, но улыбка у него была слишком живой, слишком осмысленной для простой краски. Джон провёл пальцем по картинке — гладкая бумага, чуть маслянистая на ощупь. И странное дело: Солдатик не выглядел мёртвым. Его взгляд был устремлён вдаль, за горизонт, где разгорался багровый закат, и в этом взгляде чувствовалась целеустремлённость, какая бывает только у живых. А на губах застыла та самая самодовольная усмешка, которую Джон столько раз видел на заводских агитках, но так и не научился понимать. — Хочешь быть таким же? — раздался голос — мягкий, женский, но в нём таилась та самая ласковость, которая в детских сказках чаще всего обещает беду. Джон резко обернулся. Рядом стояла женщина — высокая, в белом халате, и лицо её словно бы расплывалось, как пятно на старой фотографии. Память отчаянно пыталась ухватиться за знакомые черты, но ничего не выходило — только смутное, почти иррациональное чувство доверия, тёплое и обманчивое, как тишина перед грозой. — Да, — услышал Джон собственный голос. — Я хочу быть героем. Я стану им. — Тогда ты должен быть хорошим мальчиком, — сказала женщина, и её прохладные пальцы легко коснулись его волос — с той же нежностью, с какой мать гладит ребёнка,— Ты будешь хорошим мальчиком, Джон? Он кивнул, потому что от этого жеста по телу разлилось странное тепло — ложное, вязкое, как предсмертный покой мыши, которая заворожённо смотрит на змею. Внутри, в той пустоте, что обычно зияла у него в груди, вдруг зажглась маленькая тёплая лампочка — слишком яркая, почти болезненная, и она росла, заполняя собой каждую клетку. Женщина улыбнулась, и комната вокруг поплыла, распадаясь на цветные разводы. Стены исчезли, и Джон оказался на поле — бескрайнем, ярко-зелёном, залитом солнцем, которое не грело, а лишь слепило, вырывая из тени каждую травинку с жестокой отчётливостью. Деревья стояли неестественно неподвижно, их листва не шелестела, а издавала сухой треск — будто тонны старой бумаги перетирались на ветру. Небо было слишком синим, до рези в глазах чистым — точно его нарисовал неумелый художник, забывший про облака. — Я герой, — произнёс Джон, и голос его звучал уверенно, но эта уверенность была не его собственной, а навязанной извне. — Я Патриот. И в ответ раздался хруст — мокрый, чавкающий звук, который не вписывался ни в один из законов этого зелёного рая. Джон опустил глаза. Руки его были красными — не от краски, не от сока трав, а от густой тёплой крови, которая стекала по запястьям и собиралась на траве в тёмные, маслянистые лужи. Книга выпала из ослабевших пальцев, и Солдатик на обложке больше не улыбался. Он смотрел на Джона — холодно, с тем же презрением и тем же безмолвным приговором. Машина дёрнулась, резко тормозя, и Джон проснулся. Его лоб стукнулся о стекло, и боль — тупая, но реальная — вернула его в настоящее. Перед глазами — серый, декабрьский пейзаж. Лес. Деревья, голые, без листьев, тянущиеся к небу чёрными пальцами. Где-то далеко — тишина, нарушаемая только звуком остывающего мотора. Джон моргнул, прогоняя остатки сна. — Вылазь. Голос Бена был резким. Джон повернул голову — Солдатик уже стоял снаружи, открыв заднюю дверь, и смотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было ни капли тепла. Только холодное пока еще терпеливое ожидание. Джон не стал спорить. Он не знал, откуда взялись силы, но он повиновался — выбрался из машины, чувствуя, как холодный ветер ударяет в лицо, пробирается под грязную ткань костюма. Он пошатнулся, но удержался на ногах, обхватив себя руками. Лес был красивым. Даже в декабре, даже серый и унылый, он был красивым. Снег ещё не выпал, но земля уже промёрзла, и под ногами хрустела корка льда. Деревья стояли высокие, молчаливые, словно стражи. Впереди, в глубине леса, стоял дом. Он был старым, но не заброшенным. Деревянный, с тёмными стенами и большими окнами, которые смотрели на лес. Из трубы поднимался тонкий дымок — там было тепло. Крыша была покрыта мхом, и на крыльце стояли пустые горшки из-под цветов. Джон смотрел на этот дом, и в груди его шевельнулось что-то странное. Он никогда не видел домов. Настоящих. Только в фильмах, которые ему показывали. Может быть на картинках. А этот был большим, красивым. Уютным. Почти живым. И Джон вдруг понял, что, вероятно, здесь его и похоронят. Мысль пришла неожиданно, но не вызвала паники. Только тихую, тягучую грусть. Он посмотрел на деревья — на их голые ветки, которые тянулись к небу. На серое небо, которое обещало снег. — Не топчись на месте, — сказал Бен, и голос его был ровным, почти уставшим. — У тебя минут десять на отдых, потом будет опрос. Или допрос, но тут уж от тебя зависит. Джон повернулся к нему. Солдатик стоял, прислонившись к машине, и его лицо — уставшее, измождённое — было спокойным. Он не смотрел на Джона как на врага. Он смотрел как на обузу, которую нужно пристроить, как на непрошенный багаж, который мешает двигаться дальше. Руки скрещены на груди, пальцы барабанят по предплечью — нетерпеливо, раздражённо. — А вы меня убьёте, да? — спросил Джон, и голос его был тихим, почти безразличным. Внутри — пустота. Ни страха, ни надежды. Просто констатация факта, которую он уже принял на заводе, когда понял, что Мэделин не примет обратно. Бен взглянул на него. На мгновение его лицо — уставшее, с глубокими тенями под глазами — стало почти человеческим. В зелёных глазах промелькнуло что-то — может быть, удивление. — Пока нет, — ответил он, и голос его был ровным, как сталь. — Ты мне нужен. — Он отвернулся, глядя на дом, на этот старый, тёмный сруб, который стоял в глубине леса. — Пока ты говоришь правду, ты жив. Джон смотрел на него. На его руки, которые были способны свернуть ему шею одним движением. На его плечи, которые несли сорок лет плена. На его глаза, которые видели слишком много смерти, чтобы бояться ещё одной. — Я перестану быть вам нужным, когда всё выдам. После этого что со мной будет? — Джон, не мигая, смотрел на него. На его руки, которые были способны свернуть ему шею одним движением. На его плечи, которые несли сорок лет плена. На его глаза, которые видели слишком много смерти, чтобы бояться ещё одной. Может он даже относится к этому какой-то иначе, как к избавлению. Самого себя от занозы в заднице точно. Он явно не хочет возиться с куклой, которую создали на его замену, а самой кукле очень не хочется попасться в руки учёным. Компромисс какой есть. — Угадай с трёх раз, — отозвался он, и в голосе его послышалось раздражение. Бен уже хотел сказать что-то ещё — может быть, приказ идти в дом, может быть, ещё одно оскорбление. Но Джон заговорил первым. Быстро, будто опасался, что его перебьют. — В таком случае предлагаю соглашение... Солдатик опешил, но решил дослушать. — Десять дней я говорю всё, что знаю... Не придется тратить время на пытки или запугивание, чтобы вытянуть информацию. Я сам всё расскажу. И после... — он замолчал, сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — После перестану быть обузой. Бен смотрел на него. Долго. Внимательно. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — удивление или, возможно, недоверие. — Это бы упростило мне задачу, — сказал он, и голос его был медленным, будто он взвешивал каждое слово. — Но какая выгода от этого тебе? Или внезапно проснулась совесть и хочешь помочь настоящему герою Америки? Джон поднял глаза. И на его лице — грязном, испачканном сажей и запёкшейся кровью — появилась улыбка. Не та, что была на заводе — безумная, истеричная. Другая. Почти шкодливая. Как у ребёнка, который только что понял, что может выторговать себе конфету. — Нет, — Он пожал плечами — по-мальчишески, почти небрежно, — Я составлю список желаний. Вещей, которые я хочу сделать за эти десять дней. И Герой Америки.. Их выполнит. Бен смотрел на него, и выражение его лица изменилось. Теперь в нём было не раздражение, а что-то другое — странное, почти похожее на любопытство. — Уговор, пацан. Но если ты попытаешься обмануть меня... Надеешься, что выиграешь время и доберешься до сыворотки, то я сделаю так, что ты пожалеешь, что родился. Не дождешься быстрой смерти. Джон фыркнул на эту угрозу, будто забыл, что супер перед ним при желании может проломить ему череп. — Удачи заставить меня об этом не жалеть: я буквально все проебал и помру через 10 дней. — говорит ещё так уверенно, даже нахально, будто не боится. Во всяком случае очень хотелось, чтобы так казалось. Бен на мгновение замер — в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. А затем он резко развернулся и пошёл к дому, бросив через плечо: — Иди в дом. Джон смотрел ему в спину, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое тепло. Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как под ногами хрустит корка льда. Снег ещё не выпал, но воздух пах зимой — холодом и чистотой. Он не знал, сколько у него осталось времени. Но он знал, что у него есть десять дней. Целых десять дней.