пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Он сидел на полу у камина, поджав ноги, и лист бумаги лежал на коленях. Ручка в пальцах казалась чужой — он никогда не писал от руки. Только печатал отчёты. Только заполнял бланки. А теперь он выводил буквы медленно, будто учился заново. В доме было тихо. Где-то на кухне гремел Бен — открывал шкафчики, бросал что-то на стол. Джон слышал его шаги — тяжёлые, раздражённые. Но не поднимал головы. И писал. Он обвёл первую строчку, чувствуя, как кончик ручки царапает бумагу. 1. Хочу, чтобы мы каждый вечер играли в бейсбол. Джон задумался. Наверное это нечестно.. Ведь это желание будет исполняться каждый день. Значит это уже не одно желание? Десять дней — десять желаний. Он же сам так сказал. А если он будет играть каждый вечер, то это уже десять желаний, просто обёрнутых в одно. Он понадеялся, что Бен не будет разбираться в правилах. Вообще-то, пусть не выбивает дарёному коню зубы. Даже без сил Джон, оказывается, был им очень полезен. И это давало ему право немного жульничать. Он представил, как они выходят во двор — он с битой, Бен с мячом. Как он бьёт с азартом. Как бежит по мокрой траве, скользит, падает. Здорово. 2. Хочу покататься на аттракционах. Ну да, в лаборатории было много тренажёров, но этот не то. Обычно педали крутились на месте, а экран показывал дорогу — идеальную, ровную, скучную.. И джон ненавидел этот тренажёр, созданный даже не для проверки его сил, а поддержки формы. 3. Хочу, чтобы мы сходили на пикник. Вот это желание его точно не обременит. Расстелиться можно прямо здесь, в лесу. Съесть что-то тёплое. Просто посидеть. Он смотрел в окно на серый декабрьский день и представлял, как они сидят на земле, прижавшись спинами к дереву. Как Бен молчит, а он смотрит на небо. Как ветер качает голые ветки. Так тихо. Это.. Приятно. 4. Хочу, чтобы я выполнил какое-нибудь геройское задание. Джон пишет это, даже зная, что его сила — там, на заводе, осталась навсегда. Но это разве мешает как-то возместить недавний провал? Ну спас бы кого-то, будучи человеком, а люди смотрели на него с благодарностью. Хотя бы раз — чтобы он был спасением, а не катастрофой. И Джон запомнить это. Чтобы сказать себе, когда всё кончится: «Я был определенно крут». Одно жаль, что этого не увидит Мэделин. Стен. Доктор Фогельбаум... Они разочарованы. Таким запомнят Джона. Джон хмурит брови. 5. Хочу попробовать гамбургер. Это гадкое, несомненно, даже порочное желание, но что ожидать от человека, который всю жизнь питался исключительно правильно, дабы держать форму? Его последний обед точно не будет состоять из сраных хлебцов. Нет, Джон хотел, чтобы жир капал на пальцы. Чтобы бумага промокла. Чтобы пришлось вытирать руки о джинсы. Чтобы вкус оставался во рту до вечера. Он слышал, как другие ученые шептались в коридорах. «Я вчера съел бургер. Такой жирный, что сердце чуть не остановилось». И они смеялись. А Джон стоял в стороне и думал, что тоже хочет, пока кто-то из учёных увеличивал нагрев в его печи. Пошли к черту. 6. Хочу выпить что-то алкогольное и покурить сигарету. Кажется, месть Войт продолжается. Джону искренне жаль, что Доктор Фонульбаум не увидит, как его творение, чистое, идеальное, пьёт эту поганую дрянь и вдыхает в безупречные легкие. Вероятно, Джону не понравится и это желание точно будет разовым. И все же постыдное удовольствие присутствовало. Утритесь, доктор Фогельбаум. 7. Хочу порулить вашим «Роллс-Ройсом». Был нюанс... Джон не умел водить. Но очень хотел нажать на газ, почувствовать, как двигатель ревёт под капотом, о, о, о, и чтобы колёса взвизгнули на повороте. Джон задумался, чего он ещё хочет. Можно просить что угодно, не так ли? 8. Хочу увидеть потрогать женскую грудь. (Большую. А ещё лучше — кормящую.) Джон смотрел на этот пункт дольше всех. Щёки горели,тдаже сквозь сажу было видно. Ручка дрожала в пальцах, когда он выводил эти слова. Очень хочется.. 9. Хочу поцеловать кого-то в губы. Долго. Чтобы я запомнил. Джон задумался. С чего он должен держать лицо и ограничиваться только поцелуем? 10. Хочу заняться сексом. Это было последним. Джон написал его и замер, глядя на бумагу. Он никогда не целовался. Меделин позволяла целовать ей руки, пальцы, но нет целовать, объясняя это так называемой "гранью", один раз даже сказала Джону, что ей стыдно. Тогда он обиделся, подумал: из-за него, Джона стыдно? Может за себя? Этого Джон не узнаёт. Он знает, что никто не хотел его целовать. А самому до одури тактильныму Джону хотелось. Список был готов. Джон смотрел на бумагу, и на губах его появилась странная улыбка. Десять пунктов. Десять дней. Странное завещание для человека, который никогда не жил. Он свернул лист, пряча его в карман. На кухне всё ещё гремел Бен — открывал шкафчики, бросал что-то на стол. Джон слышал его шаги — тяжёлые, раздражённые. Но не поднимал головы. — Эй, — раздалось из кухни. — Ванная на первом этаже. Вода горячая. Иди помойся... Ты пахнешь хуже, чем я. Джон поднял глаза. Бен стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку. В руках у него была кружка с дымящимся кофе — Джон чувствовал запах даже отсюда. Солдатик смотрел на него с тем же выражением — смесь раздражения и усталости. Но в голосе его была странная, почти неловкая забота. — Там есть полотенца. Мыло. И одежда в шкафу. Твоя точно не подходит для жизни. Джон смотрел на него, и внутри шевельнулось что-то тёплое. Джон хотел сказать что-то — может быть, поблагодарить. Может быть, спросить, где лежит это самое мыло. Но слова не пришли. Он просто кивнул, и его пальцы сжались в кармане, нащупывая бумагу. — Пока ознакомьтесь со списком. Бен вручил мужчине эту бумажку с нескрываемой гордостью и удовольствием, мол, ну да, придется повозиться со мной. — Да говори уже на "ты". Не такой я старый. — Будто бы по инерции ворчит Бен. Ничего не ответив, Джон прошёл мимо Бена, чувствуя его взгляд на своей спине. Запах кофе — горький, тёплый — преследовал его до самой двери ванной. Джон закрыл за собой дверь. Замок щёлкнул, и он оказался в небольшой комнате с кафельным полом. Ванна — старая, на ножках. Раковина — с трещиной. Зеркало — мутное, со следами от воды. Он смотрел на себя в зеркало. На лицо, которого он почти не узнавал. Ссадины. Запёкшаяся кровь. Волосы — грязные, слипшиеся. Глаза — голубые, но пустые. Он провёл пальцами по щеке, чувствуя, как под подушечками шершавая кожа. Там, где была кровь, она отшелушивалась, оставляя розовые следы. Он провёл рукой по волосам, и они скрипнули под пальцами. — Чёрт, — прошептал он, глядя на свой палец, испачканный сажей. Джон открыл кран. Вода хлынула — горячая, почти обжигающая. Пар начал подниматься, заполняя комнату. Он расстегнул грязный костюм, чувствуя, как ткань противно липнет к телу. Стянул его с плеч, и та упала на пол с глухим шлепком. Он шагнул в душ. Струи воды ударили в лицо, стекая по шее, по груди, по спине. Грязь смывалась тёмными ручьями уходила в слив, оставляя после себя кожу. Бледную. Почти прозрачную. Можно даже сказать аристокичную, если бы Джон был аристократом. Горячая вода стекала по лицу, по шее, по спине, оставляя на коже розовые следы. Джон стоял, прислонившись лбом к кафельной стене, и чувствовал, как пар заполняет лёгкие, как от тепла расслабляются мышцы, которые были напряжены так долго. Вода шумела в ушах. Монотонно. Успокаивающе. И в этом шуме было что-то такое, отчего его мысли начинали путаться, становились тягучими, как мыло в его руках. Десять дней. Он стоял под водой, чувствуя, как горячие струи бьют по затылку, стекают по позвоночнику, оставляя на коже розовые следы. Пар поднимался к потолку, заполняя маленькую комнату, делая воздух тяжёлым и влажным. Где-то в глубине дома слышалось, как Бен двигает посуду — звук доносился приглушённо, будто через толщу воды. Десять дней. Мысль приходила снова и снова, как волна, которая накатывает на берег и не хочет уходить. Он пытался отогнать её, но она возвращалась, цеплялась за что-то внутри, не давала дышать ровно. Он вспомнил лабораторию. Белые стены, которые давили, сужали пространство, пока он не начинал задыхаться. Холодные руки в резиновых перчатках, которые касались его тела — не как человека, а как вещи, которую нужно проверить, откалибровать, починить. Голоса, которые говорили ему, кто он есть: «Ты — оружие, Джон. Ты — инструмент. Ты должен быть совершенным». Он был совершенным. Восемнадцать лет он был послушным, хорошим, идеальным мальчиком, который делал всё, что ему говорили. Который не задавал вопросов. Который ждал, что когда-нибудь его полюбят. А теперь он сидит под горячим душем, и грязная вода уходит в слив, унося с собой кровь и сажу, и он думает о том, как славно всё это похерить. Все установки. Все «нельзя» и «должен». Все правила, которые ему вдалбливали годами. Джон усмехнулся — криво, почти болезненно, — и провёл ладонью по лицу. Вода стекала по пальцам, капала с подбородка. Он закрыл глаза, и перед ним замелькали картинки — те самые, из его списка. Хлопья в красной коробке. Мяч, который летит в небо. Колёса, которые виляют на гравии. Плед на снегу. Жирный бургер, вкус от которого остается до вечера. Они мелькали перед глазами, как утешение. Как обещание. Как напоминание о том, что он всё-таки выторговал себе что-то. Не просто смерть. А жизнь. Пусть короткую, пусть всего десять дней, но — жизнь. Что-то не утешалось. Где-то внутри, под слоем этой наивной радости, сидела глухая, тягучая тоска. Она не давала дышать полной грудью. Она шептала: «Десять дней — это всё. Это всё, что у тебя будет». Джон сжал пальцы в кулак, чувствуя, как вода стекает по запястью. . Но это же лучше, чем быть удушенным на заводе. Он представил, как Бен сжимает его шею. Как воздух перестаёт поступать в лёгкие. Как мир сужается до чёрной точки. Как он умирает там, на бетонном полу, среди трупов, которые сам же и создал. Боль в горле, хрип, который вырывается из груди — и потом тишина. Да, это было бы быстро. Но это было бы всё. А сейчас у него есть десять дней. Получается, лучше. Джон открыл глаза, глядя на мутное зеркало. Его отражение было размытым, но он знал, что оно там. Он знал, что смотрит на себя — на человека, который не так давно должен был стать капитаном Семёрки, а теперь выторговал себе десять желаний и тоскует под душем. Он представил другой вариант развития его сюжетной конвы. И он привлекал меньше предыдущего. Его могли вернуть себе учёные Войт, чтобы вновь проверять, что не так с их продуктом. Где просчитались? Джон бы сказал, где, но за хамство его наказывали. Вернуться обратно — начать путь с начала, зная, что не будет конца, зная, что больше не придет меделин в красивых колготках, не будет цокать каблучками и гладить по голове, зная, что теперь путь к капитану семерки ему закрыт, а значит и двери выхода из этого проклятого места. Это было хуже смерти. Холод пробежал по спине, и Джон передёрнул плечами. Вода снова стала слишком горячей, обжигала кожу, но он не отворачивался. — Получается, я добился максимально благоприятного исхода для себя? — прошептал он в ладони, прижимая их к лицу. Голос его был тихим, почти беззвучным. — Получается... Он не закончил предложение. Потому что не знал, как его закончить. Потому что «максимально благоприятный исход» не должен был чувствоваться как удар под дых. Не должен был оставлять эту глухую, тягучую боль в груди. Джон сидел под душем, обхватив себя руками. Вода всё так же лилась на него — горячая, почти обжигающая. Пар заполнял лёгкие, делал дыхание влажным и тяжёлым. Он смотрел, как вода уходит в слив, унося с собой остатки крови. Своей, чужой — неважно. Она не уносила мысль, которая вероятно и не должна быть в голове у едва вышедшего из пубертата парня, у которого только начиналась жизнь. Джон закрыл лицо руками, чувствуя, как вода стекает по пальцам, смешиваясь с тем, что он не хотел называть слезами. Плечи его вздрагивали — беззвучно, почти незаметно. Десять дней — это мало. Но это больше, чем у него было когда-либо. Он поднял голову, глядя на своё отражение в мутном стекле. Расплывчатое, призрачное. Но живое. Он не знал, радоваться ему или плакать. Но знал, что у него есть десять дней. *** Бен стоял в дверях ванной, глядя на мокрый лист бумаги, который Джон оставил на краю раковины. Вода ещё капала с него, расплываясь по деревянной поверхности тёмными пятнами. Бен смотрел на эти разводы и чувствовал, как внутри поднимается что-то — не то раздражение, не то недоумение. Он взял лист двумя пальцами, брезгливо, будто тот мог испачкать его. Бумага была влажной, местами буквы расплылись, но они всё ещё читались. Бен провёл по ним взглядом, и его лицо медленно менялось. Ситуация, в которую попал солдатик, ему не нравилась. И последнее, что он хотел после десятилетий в плену — это рефлексировать. Желания несложные и то ладно. Через час они сидели за кухонным столом. Джон был в старой футболке, которая висела на нём мешком, и в спортивных штанах. Его волосы ещё были влажными, и Бен видел, как он дрожит — то ли от холода, то ли от нервов. На столе между ними стояли две кружки с кофе, и Бен смотрел, как Джон обхватывает свою ладонями, пытаясь согреться. Бен молчал. Просто смотрел на него, изучая. Мальчишка выглядел по-другому без формы. Меньше. Езе того моложе. На его лице ещё были ссадины, но под ними Бен видел почти мальчишеские черты. — Как тебя зовут-то? — спросил Бен, и голос его был ровным, почти безразличным. Джон поднял на него глаза. На мгновение в них мелькнуло удивление — будто он не ожидал такого вопроса. — Джон, — ответил он, и голос его был тихим, почти робким. — Джон Гиллман. Бен кивнул, запоминая. Странное имя. Обычное. Слишком обычное для того, кого создали в пробирке. — Джон, — повторил он, пробуя на вкус. Он смотрел на парня, чувствуя, как внутри шевелится что-то между любопытством и.. Ладно, хер с ним, с жалостью. — Расскажи мне о Войт, — сказал он, меняя тему. — Кто ими управляет? Кто принимает решения? Я хочу знать, кто сидит наверху и крутит всё это дерьмо. Джон перевёл взгляд на стол. Его пальцы сжались на кружке, и Бен видел, как побелели костяшки. — Стэн Эдгар, — сказал он, и голос его был почти беззвучным. — Он главный.. Мэделин подчиняется ему, хотя делает вид, что она сама всё решает. Эдгар… он как тень. Всегда рядом, но никогда не видно. Бен нахмурился. Эдгар. Он слышал это имя раньше. Мельком. В разговорах, которые обрывались, когда он входил в комнату. — Этот ушлепок мне за коксом бегал.. Поднялся значит. Что ещё ты знаешь о нём? — спросил Бен, и голос его стал жёстче. Джон покачал головой. — Немного. Он не любит, когда о нём говорят. Но я слышал, как Мэделин говорила с ним по телефону. Она называла его «сэр». И говорила, что «продукт готов к запуску». Она говорила это обо мне. Бен сжал челюсть. Он чувствовал, как в груди закипает холодный гнев. Продукт. Они называли его продуктом. Так же, как называли Бена. — Ты слышал что-нибудь ещё? — спросил он, и голос его был низким, почти рычащим. — Какие-то разговоры? Планы? Джон посмотрел на него. В его глазах была странная смесь — вина и любопытство. — Я слышал, как они говорили о «Семёрке», что им нужна команда, которая будет полностью под контролем, по этому Нуар их не сильно устраивал. Он замолчал, и Бен видел, как он сглатывает. — Они хотели, чтобы я был лидером этой команды. Бен усмехнулся. Карма настигает даже раньше кулака, который, конечно, всю бывшую команду тоже настигнет, о, в этом Бен не сомневался. — Так, значит и Нуара хотели заменить... Занятно. Ещё что скажешь? Джон поднял на него глаза. — Я, конечно, могу рассказать больше, — сказал он, и в его голосе появилась странная, почти просящая нотка. — Но если я расскажу всё сейчас, мне нечего будет сказать в остальные дни. Мы договорились. Десять дней. Каждый день — часть информации. Бен смотрел на него, чувствуя, как в груди закипает раздражение. Он хотел сказать, что ему плевать на договорённости, что он сильнее, что у него есть сила, которой у Джона больше нет. Что он может выбить из него всё прямо сейчас и хорош уже тянуть кота за яйца. Но эти злые и жестокие слова застряли в горле. Было что-то в голубых глазах мальчишки, что останавливало его. — Хуй с тобой. Бен хмыкнул и откинулся на спинку стула, глядя в потолок. Внутри него всё ещё кипел гнев, но он загнал его обратно. Он уже хотел встать из-за стола, когда Джон заговорил снова. — А теперь мы можем поиграть в бейсбол? — спросил он, и голос его был почти робким, но видно, что уже в предвкушении. Бен смотрел на него. Долго. Молча. Внутри него боролись два чувства — раздражение и что-то другое. Он думал о том, как сам в детстве просил отца выйти во двор. Как отец всегда находил причину отказать. Вероятно сейчас он, бурля в адском котле, удивляен, что его сын способен на эмпатию. Вот и наверни говна, пап, а с пацаном я в мяч сыграю. — Я не твой папаша, — отозвался Бен, — И желания у тебя странные даже для взрощенного в лаборатории фрика. Джон поднял на него глаза. Тонкая светлая бровь взметнулась вверх не то от возмущения, не то от удивления, что об этом вообще речь зашла. Патриоту никто не нужен. — Да просто брось мне мяч, — хмурится Джон, поджимая губы, — Не нужен мне папаша. Тем более ты. С чего это "тем более"? — внезапно сам для себя удивился Бен, но вовремя осекся, он одарил рарня безразличным взглядом да махнул рукой: — ...Идем. В подвале должна быть перчатка да мяч. Он взял ключи и вышел на улицу, не глядя на Джона. За ним, спотыкаясь, пошёл мальчишка — он почти бежал, чтобы не отставать. На крыльце Бен остановился, поднял мяч, который лежал у ступенек. Он сжал его в руке, чувствуя вес, знакомую фактуру. И посмотрел на Джона. Он выглядел взволнованным, будто это не "побросать мяч в лесу", а соревнование мирового масштаба. — Ну давай, — сказал Бен, кивая. — Покажи, на что способен. Он бросил мяч, контролируя силы. Джон уже поднял руки, чтобы поймать его, но почему-то замер. Мяч стукнулся о его ладони и упал на землю. Джон смотрел на него, будто винил несчастный мяч в своём небольшом провале. Щурился в осуждении, но поднял, тихо ругнувшись. Бен смотрел на него, и внутри него шевельнулось что-то — не жалость. Скорее странное, почти забытое чувство. — Подними, — сказал он. — И попробуй ещё раз.