пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Вторая половина второго дня встретила их серым декабрьским светом, который пробивался сквозь запотевшие окна. Бен сидел за кухонным столом, глядя на разложенные перед собой листы бумаги — записи, которые он делал после каждого разговора, который больше был похож на соц-опрос нежели на допрос. Малому, кажется, нравилось, может ощущал себя важной шишкой, у которой берут интервью. Теперь Джон стоял у плиты, пытаясь приготовить яичницу, и напевал что-то себе под нос — мелодию, которую услышал по радио вчера в парке. Бен смотрел на свои каракули, и внутри него разливалось странное, почти забытое чувство удовлетворения. Информация, которую выдал этот мальчишка, оказалась ценной. Не прямой, не конкретной, но достаточно точной, чтобы Бен мог сложить пазл. После смерти Алой Графини — той самой суки, что сдала его русским вместе с остальными членами Расплаты — он чувствовал себя почти спокойно. Одной проблемой меньше. Он откинулся на спинку стула, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Джон обернулся на звук, и Бен увидел его лицо — ещё бледное, с синяками, которые уже начали желтеть, но глаза… глаза горели. Два дня свободы сделали своё дело. — Ты что, радуешься жизни? — спросил Бен, и голос его был ровным, почти безразличным. Джон улыбнулся — той же робкой, неуверенной улыбкой. — Немного, — признался он. — Вчера было… хорошо. Бен усмехнулся и покачал головой. Он не привык нарушать сделки. Даже самые идиотские. Тем более что этот мальчишка, несмотря на всю свою наивность, был полезен. Его слух — отличный, как оказалось. Бен вспомнил, как Джон вчера пересказал разговор двух охранников Войт, который он услышал на заводе, когда прятался за стеной. Имя. Адрес. План, который они обсуждали. Бен уже проверил эту информацию — она была верной. — Ну что, малой, — сказал Бен, поднимаясь из-за стола. — Пока крысы из Войт не ищут тебя, но лучше не выделяться. На вот кепку — и пошли. Он кинул Джону старую бейсболку, которую нашёл в шкафу. Чёрную, поношенную. Джон поймал её на лету и уставился на Бена с таким выражением, будто ему только что подарили нечто невероятное. — В парк аттракционов? — переспросил он, и голос его сорвался. — Именно, — Бен уже надевал куртку, застёгивая молнию. Джон быстро натянул кепку, пряча светлые волосы, и уже был готов бежать к машине. Бен покачал головой, глядя на него. — Не спеши, — сказал он, и голос его был сухим. — Мы едем не к чёрту на рога. Успеешь. Джон остановился, но его ноги так и подпрыгивали на месте. Он не мог усидеть на месте — энергия переполняла его. Бен подошёл к двери и открыл её, впуская холодный воздух. Парк развлечений был шумным и пёстрым. Вокруг бегали дети, кричали продавцы сахарной ваты, и где-то вдалеке слышались визги с американских горок. Бен стоял у входа, глядя на эту суету, и чувствовал, как внутри поднимается усталость. Стар он уже для этого дерьма. Но уговор дороже денег. Джон мотрел на аттракционы, и в его глазах горел такой искренний, детский восторг, что Бену стало почти не по себе. Он было хотел сказать что-то едкое, но в этот момент к нему подбежала девочка лет двенадцати с телефоном в руках. Бен глянул на девчонку и её гаджет озадаченно, но постарался сохранить лицо. — Вы — Солдатик? — спросила она, и её глаза расширились. — О-офигеть!!! Вы настоящий Солдатик? Бен замер. Он не был готов к этому. Он привык к вниманию сорок лет назад. Но сейчас, после плена, после всего… он почти забыл, каково это — когда тебя узнают. — Ну да, — нехотя отозвался Бен. Девочка взвизгнула и бросилась к нему, прося сделать пару фотографий на память, которые обозвала как селфи. Бен позволил, ладно уж... Потом подошла её мама. Потом группа подростков. Бен стоял, улыбаясь кривой улыбкой, и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Джон стоял в стороне и смотрел на это с искренним любопытством. — Я тоже хочу, чтобы меня узнавали, — сказал он, когда Бен наконец освободился от очередной пары. — Чтобы люди подходили и радовались, что видят меня. — Да, — сказал Бен, и голос его был сухим. — Это весело. Но потом они начинают думать, что имеют право на твою жизнь. Так что не думай, что все так радужно. Он отвернулся, глядя на американские горки, которые взмывали в небо. — Иди, катайся, — сказал он, кивая на аттракцион. — А то время пролетит и парк закроется. Джона не нужно было просить дважды. Он опробовал всё. Он катался на каруселях, держась за поручни, и улыбался так, будто это было самое важное в его жизни; летал на цепочках — смеялся, запрокинув голову, и ветер трепал его волосы. Это было... Так хорошо Джону не было никогда. Бен наблюдал за этим, стоя в тени, и на его губах была странная, почти задумчивая усмешка. В руках он держал сахарную вату — огромный розовый ком, который купил у первого же продавца, потому что Джон сказал, что хочет попробовать. Но не попробовал, потому что сорвался на очередной аттракцион. Ну Бену больше достанется. Джон же стоял в очереди на «Колесо обозрения», чувствуя, как внутри разливается предвкушение. Он смотрел на кабинки, которые медленно поднимались вверх, и представлял, как оттуда открывается вид на весь город. Он никогда не видел города сверху. Только с неба, когда летел. Но это было другое. Тогда он был на задании. А сейчас просто катается. — Пусти, — раздалось сзади. Джон обернулся, а затем растерянно отступил назад под давлением чужой руки. Его убрал с прохода какой-то мальчуган лет 16, высокий, широкий в плечах, с наглой ухмылкой на лице. — Эй, я вообще-то первый тут стоял, — возражает Джон. — Ты уже старый для аттракционов, — усмехнулся парень. — Иди, посиди на лавочке, дядь. Мне с друзьями надо. Джон замер. Старый?! Ему только восемнадцать... Может выглядит старше? — Ничего я не старый! — сказал он, и его голос сорвался. — Бро, ты похож на бомжа, который пробрался сюда после попойки. Джон посмотрел парню в глаза. Инстинктивно. Привычно. Он хотел, чтобы собственные глаза загорелись красным, чтобы лазеры выжгли эту наглую ухмылку с его лица. Он почти почувствовал, как в груди закипает знакомая жара, как энергия поднимается к глазам, готовая вырваться наружу. Но ничего не произошло. Он моргнул, чувствуя, как внутри разливается холодная пустота. Ничего. Никаких лазеров. Никакой силы. Он просто смотрел на этого злого щуольника, и в его взгляде не было ничего, кроме растерянности. — Пошел ты, придурок.. — сказал он, и голос его дрогнул. Он отвернулся, выходя из очереди. Парень усмехнулся ему в спину, и Джон слышал, как он говорит своим друзьям: «Видал, как я его сделал?». Джон шёл, чувствуя, как внутри закипает горечь. Он подошёл к Бену, который стоял в стороне с сахарной ватой, и Бен посмотрел на него — на его покрасневшие глаза, на сжатые кулаки. — Что случилось? — спросил Бен, и голос его был ровным. — Ничего, — ответил Джон, отводя взгляд. — Просто… противный поц прогнал меня с аттракциона, мол я старый уже для них. Бен усмехнулся — без тепла, почти с горечью. — Эх, ну... Добро пожаловать в реальный мир, — сказал он. — Люди сволочи. Привыкай. Джон промолчал. Он смотрел на колесо обозрения, и внутри него шевелилась тихая, тягучая тоска. Но не все люди сволочи. Она стояла в очереди одна, и её руки дрожали. Джон заметил это сразу — то, как она сжимает пальцы в замок, как кусает губу, глядя на рельсы, которые уходили в небо. Высокая, с длинными тёмными волосами, которые развевались на ветру. — Хочешь, будем в одном вагончике? — спросил Джон, и Бен услышал это сквозь шум, — Боишься? Девушка обернулась. На её лице была испуганная улыбка. — Да, немного.. боюсь высоты, — сказала она. — Но младший брат сказал, что я трусиха, если не прокачусь. — Я тоже боюсь, — сказал Джон, и Бен знал, что это ложь. — Но вместе не так страшно. Они сели в вагончик, и Джон чувствовал, как её рука касается его локтя. Она вцепилась в него, когда горка пошла вниз, и Джон не выдержал — рассмеялся. Громко, искренне, чувствуя, как ветер треплет волосы, как сердце бьётся в груди, как она сжимает его руку. Было в этом что-то неподражаемое. Они катались дважды. Потом сидели на скамейке, и она рассказывала ему о себе. Что учится на психолога. Что живёт с мамой и младшим братом. Что хочет помогать людям. — А ты? — спросила она, заглядывая ему в глаза. — Я тебя раньше не видела. Джон замер. А что ответить? Время на раздумья нет, со скоростью света парень начал вспоминать что-то кроме супергероики и карьеры лабораторной подопытной крысы. — А меня Джон зовут, — сказал он, и голос его был тихим. — Я вот.. В полиции недавно начал работать, а до этого у меня был свой бизнес, но решил помогать людям, так что теперь я в полиции работаю.. Договорил совсем тихо да глядит на спутницу, поверила или нет. Она улыбнулась — тепло, искренне, будто понимала, что это ложь, но безобидная, и похлопала его по плечу. Джон почувствовал, как по телу пробегает электрический разряд. — Ладно, бизнесмен-полицейский... Меня Стейси, кстати зовут. — Красивое имя, — сказал Джон, и его голос дрогнул. Она рассмеялась и закатила глаза. — Имя как имя! Пойдем! Бен потерял их из виду на полчаса. Они ушли кататься на другие аттракционы. Джон попробовал всё, что предлагал парк — карусели, цепочки, даже тир, где он выиграл ей большого медведя. С меткостью у Джона проблем не было. В благодарность Стейси купила ему мороженое. Джон поглядывал на Стейси, у которой в руках такое же. Открывает, лижет, улыбается.. И повторил за ней. Холод тут же тает на языке, а сладкий вкус заполняет рот. — Только теперь на экстримальных аттракционах нельзя кататься. — говорит Стейси. — Почему? — Мы же поели, Джон. Смеркалось. Уже пора было собираться, так что потихоньку расправившись с вниманием — нужным и ненужным — Бен все таки глазами начал искать белобрысую голову. — Да где бл.. И даже не позвонить же. Бен задумался, что стоит купить новый телефон. Хотя зачем. Это же всего лишь на неделю. Он нахмурился своим мыслям. Может не на неделю... Когда Бен нашёл их, они сидели на скамейке уже около колеса обозрения, и девушка что-то писала на руке Джона. Джон сидел, будто каменный. — Вообще нет? — переспросила она, и в её глазах мелькнуло удивление. Девушка улыбнулась шире, покачала головой. — Ты странный, — сказала она, но в её голосе не было злости. — Но милый. Надеюсь, скоро тебе купят телефон. — Да, — поспешил согласиться Джон, — Я старый сломал, симку потерял и вот.. Скоро мне купят новый. Девушка улыбнулась шире, покачала головой. — Позвони мне, — попросила Стейси. — Через две недели я сдам последний экзамен. Будет здорово, если ты придёшь отметить вместе со мной и братом. Джон смотрел на цифры на своей руке. Чёрные, слегка смазанные. Чужой номер на его коже. И понимал, что не придет. Он как мог отмахивался от этой мысли, мрачной, пугающей, и улыбнулся девушке со всем своим очарованием, обнажая клычки. — Я приду. Стейси улыбнулась в ответ, и чмокнув Джона в щеку на прощание, убежала к отцу, который уже сдал её у выхода. Джон смотрел ей вслед, и Бен видел, как бедолага сглатывает. Как его рука сжимается в кулак, как он поднимает руку и смотрит на номер, написанный на коже. Цифры — чёрные, немного смазанные от пота — казались Джону чем-то невероятным. Он поднёс руку к лицу, провёл по ним пальцами, будто пытаясь убедиться, что они настоящие. Она улыбнулась ему. Она сказала, что он милый. Она поцеловала его в щёку. Губы — мягкие, тёплые, оставившие на коже ощущение, которое Джон не мог описать. По телу пробегает дрожь — странная, непривычная, от которой внутри становится жарко и тесно. Бен подошёл к нему, жуя сахарную вату. — Ну что, герой, — сказал он, и в голосе его была лёгкая насмешка. — Тебе понравилось? Джон кивнул, не в силах говорить. Он сглотнул, пытаясь успокоиться, но ничего не помогало. Возбуждение накатывало волнами, горячее, липкое, и Джон понял, что если не сделает что-то прямо сейчас, то лопнет. Бен усмехнулся, когда увидел, как Джон поднимает глаза и лихорадочно ищет что-то взглядом. — Туалет через две аллеи, — сказал он. Он отошёл на шаг, наблюдая, как Джон судорожно поправляет футболку и почти бегом направляется в ту сторону, где виднелась табличка «WC». Джон пробежал мимо очереди, не замечая недовольных взглядов. Ворвался в мужской туалет, захлопнул за собой дверь кабинки и прислонился к стене, тяжело дыша. Внутри было жарко. Тело требовало разрядки, и Джон чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как сердце бьётся где-то в горле. Он опустил взгляд на свою руку, на цифры, которые оставила эта очаровательная незнакомка, и представил, как она касается его. Как её пальцы касаются его запястья. Как она наклоняется ближе и целует его. Ещё раз. Он выдохнул, чувствуя, как внутри разливается жар. Штаны стали тесными, и он дёрнул молнию, чувствуя, как пальцы дрожат. Место не располагало к расслаблению, но внутри кабинки хотя бы не было камер. Не было мерзких старых учёных, которые смотрят, а потом смеются и называют парня дрочилой. Стейси не смеялась. Она улыбалась. Десять минут спустя Джон вышел из кабинки, озирался, будто совершил какое-то вероломство. — Эй, иди сюда. — Бен стоял в стороне, прислонившись плечом к стене, — Долго ты, а я уже думал тебя с ломом вытаскивать... Джон замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Бен знал. Конечно, знал. Он всё видел, всё понимал. Он старый солдат, он прошёл через многое. И он отлично знал, что значит, когда парень убегает в туалет после того, как его поцеловала девушка. Сейчас будет обзываться. — с прискорбием думает Джон и глядит затравленно, а Бен, кажется, и не уловил его взгляда. — Пойдём, — сказал он, минуя опасения парня, — У нас ещё есть дела. Он развернулся и пошёл к выходу из парка, не оборачиваясь. Джон стоял и смотрел, как он уходит, чувствуя, как лицо его вновь становится пунцовым. Потом — сорвался с места и побежал за ним. *** Дом встретил их тишиной. Бен ушёл в подвал — что-то искал, гремел ящиками, чертыхался. Джон слышал его голос сквозь половицы, но не разбирал слов. Он стоял у кухонной раковины и смотрел на свою руку. На запястье — чёрные цифры. Немного смазанные, но всё ещё читаемые. Стейси. Её пальцы, когда она выводила их на его коже, были тёплыми. Она касалась его так, будто он был человеком. Джон провёл большим пальцем по номеру, чувствуя, как чернила чуть плывут под влажной кожей. — Через две недели я сдам последний экзамен, — сказала она. — Будет здорово, если ты придёшь. Он смотрел на цифры, и в груди у него что-то сжималось. Прямо здесь, под рёбрами, там, где должно было быть сердце. Оно билось — слишком часто, слишком громко. Стучало о кости, напоминая, что он ещё жив. Но меньше чем через две недели он будет мёртв. Джон моргнул. Восемь дней. Восемь дней, и его не станет. А Стейси наверное будет сдавать экзамен... Она будет учить билеты, переживать. А потом, может быть, в день выпускного она наденет красивое платье, может быть, её мама будет плакать от гордости. Может быть, она посмотрит на входную дверь — и не увидит его. Джон хотел бы, чтобы она его увидела. Он хотел бы прийти. С цветами. В пиджаке. С глупой улыбкой, которую не мог контролировать, хотел бы стоять рядом и слушать, как она смеётся, как говорит о будущем, о работе, о том, кем станет. Он хотел бы быть частью этого будущего. Но его не будет. Он будет лежать где-то в земле, в лесу, где они сейчас живут. Тело сольется с землей, а имя исчезнет из памяти. Никто не вспомнит, что он вообще существовал. Конечно, может быть, она вспомнит. Когда-то был тот странный парень в чужой одежде, который катался с ней на американских горках и врал, что работает в полиции. Она будет думать, что он просто не позвонил. Что он — придурок, который не ценит хороших людей. Джон стоял у раковины, глядя на свою руку, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Она была знакома — он носил её в себе все восемнадцать лет. Но сейчас она была другой. Не той, холодной и острой, что заставляла его убивать. А той, тягучей и липкой, от которой хотелось лечь на пол и не вставать. Он открыл кран. Вода полилась — холодная, прозрачная. Она стекала по его пальцам, по запястью, смывая чёрные цифры. Стейси. Её номер. Её голос. Её улыбка. Всё исчезало под струёй воды, уходило в слив, как грязь, как сажа, как кровь. Он не знал, плачет ли он. Может быть, да. Может быть, нет. Вода была холодной, и лицо тоже было мокрым. Но он чувствовал, как внутри что-то разрывается. Он смотрел, как чернила расплываются, становятся бледными, бледнее, пока не исчезают совсем. Кожа была чистой. Гладкой. Пустой. Он потёр запястье пальцами, будто пытаясь стереть даже память о прикосновении. Но память не стиралась. Она оставалась там, внутри, где-то под рёбрами, где сердце билось слишком громко. — Дурак, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Конченый дурак. Он закрыл кран. Вода перестала течь. В доме стало тихо — только где-то внизу всё ещё гремел Бен.