пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Бен сидел за рулём старого пикапа, глядя на освещённые окна, и внутри него не было ни гнева, ни предвкушения. Только глухая, тягучая усталость, которая осела в костях после сорока лет холода. Он сжал руль, чувствуя, как пальцы впиваются в обивку, и на мгновение закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Графини.. Она говорила — много, быстро, спотыкаясь, выплёвывая имена и адреса, надеясь, что это спасёт ей жизнь. А он смотрел на неё и видел только блеск слёз на её лице, который отражал свет. И всё же он убил её. И попрошествию дня не жалел о своем решении. Бен открыл глаза и выдохнул — облачко пара расплылось в холодном воздухе. Он вышел из машины, не чувствуя холода. Дождь уже закончился, но воздух оставался влажным, тяжёлым. Под ногами хлюпала мокрая земля. Где-то в лесу ухал филин — звук, который преследовал его с детства, всегда в те моменты, когда он шёл убивать. Он вошёл в дом через парадную дверь, даже не постучав. Замок поддался легко, как и всегда — он не чувствовал сопротивления, только глухой металлический щелчок. Томми и Тесса сидели в гостиной у камина, и их лица, когда они увидели его, стали белыми, как стены вокруг. Они смотрели на него так, будто видели призрака. — Бен, — начал Томми, и его голос дрогнул. — Мы видели тебя в новостях. Не знали, что тебе нравятся парки... Бен не ответил. Он просто стоял в дверях, чувствуя, как внутри закипает холодная, тягучая пустота. Она не была гневом. Гнев он оставил где-то в русских подвалах, на бетонном полу, когда понял, что никто не придёт его спасать. Теперь там было только это — ледяное, безразличное спокойствие. — Тогда вы знаете, зачем я здесь, — сказал он, и его голос был тихим, почти безразличным. — Не, не, ты послушай.. Это был Нуар! — выпалила Тесса, и её голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — Это он всё организовал. Он продал тебя русским. Мы просто выполняли приказы. Мы не хотели тебя предавать! Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и Бен смотрел на неё, чувствуя, как где-то внутри, под слоем этой ледяной пустоты, шевелится что-то — не жалость, нет. Скорее усталость оттого, что они снова пытаются оправдаться, снова говорят то, что он уже слышал. Графиня тоже так говорила. Так будут блеять все. Они стояли перед ним, дрожа, сцепляя руки, и их лица были мокрыми от слёз. Они выглядели жалкими — такими жалкими, что Бен почти усмехнулся. — Он хотел занять твоё место, — вставил Томми, и его голос дрожал. — Он внушил всем нам, что ты — угроза... Что твоя нестабильность погубит нас всех. Мы думали, так будет лучше. — Вы думали, — повторил Бен, и слова прозвучали глухо. — А что вы знали о том, что меня ждёт? Вы думали, это будет мягкая посадка? Тишина повисла между ними. Близнецы переглянулись, и на их лицах промелькнула тень вины. Бен смотрел на них, и вдруг вспомнил Никарагуа. Душный воздух, запах гари и крови. Как он стоял, окружённый своей командой, и не верил, что они способны на такое. Как пол уходил из-под ног, и он падал на колени, чувствуя, как сила уходит из его тела. Как он видел их спины — они уходили, не оборачиваясь. Бен шагнул вперёд, чувствуя, как под ногами скрипит паркет. Томми поднял руки, пытаясь использовать свои способности, но Бен даже не замедлил шаг. Он был сильнее. Он всегда был сильнее. — Ты всегда был мудаком, Бен, — прошептал Томми, и в его голосе была уже не злость, а обречённость. — Всегда. Даже без предательства ты бы нас всех довёл до смерти. — Ваша остановка. Он шагнул вперёд и подхватил их обоих за горло. Они тяжело задышали, не в силах пошевелиться. Бен держал их крепко, чувствуя, как под пальцами бьётся их пульс — быстрый, испуганный. Он смотрел в их глаза и думал о том, что, наверное, когда-то он мог бы их простить. Но это было так давно, что он почти не помнил, каково это — прощать. Его грудь начала светиться изнутри. Глухой, пульсирующий свет пробивался сквозь кожу, прожигая рубашку, оставляя на ней тёмные пятна. Воздух вокруг задрожал, и он почувствовал, как энергия заполняет его, как она становится слишком сильной, слишком неконтролируемой. Свет вырвался из его груди, прокатился по комнате, сметая всё на своём пути — мебель, стёкла, звук. Он чувствовал, как их силы уходят, как они становятся слабыми, обычными людьми. Когда всё кончилось, они лежали на полу, обессиленные и дрожащие. Тесса смотрела на него, и в её глазах был тот же ужас, что и у Графини. Бен поднял её за волосы. Она была лёгкой, почти невесомой. Он разбил её голову о голову её брата. Раз. Другой. Третий. Кровь брызнула на его лицо — горячая, липкая, чужая. Он чувствовал, как хрустят кости под его пальцами, как их тела становятся тяжёлыми и безжизненными. Когда всё кончилось, Бен стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Вокруг было тихо. Только где-то в лесу продолжал ухать филин. Бен смотрел на их тела, и в груди у него было пусто. Так пусто, что он почти слышал эхо собственного дыхания. Бен вытер руки о свою рубашку. На лице осталась кровь, но он не стал её смывать. Он повернулся и вышел из дома, оставляя за спиной ещё одну страницу своей войны. Дом встретил его тишиной. Бен остановился на пороге, чувствуя, как влажная от пота рубашка прилипает к спине, как кровь на лице начинает подсыхать, стягивая кожу. Он прислушался. Где-то в глубине дома работал телевизор — негромко, почти бесшумно. Бен шагнул вперёд, оставляя за спиной холод и лес. Джон сидел на полу в гостиной, поджав ноги. Перед ним на ковре были разложены фотографии из фотобутки на аттракционах. Бен видел их краем глаза, проходя мимо: снимки, где Джон и Стейси корчат рожи, где она обнимает его за плечи, где он смотрит на неё так, будто уверовал. На одной из фотографий он смеялся — запрокинув голову, с закрытыми глазами, открытым ртом. Настоящий смех. Такой, какой бывает только у тех, кто забыл о смерти. Сейчас Джон помнил. Джон провёл пальцем по лицу Стейси на снимке. Аккуратно, почти невесомо. Он улыбнулся — робко, грустно — и Бен видел, как его рука дрогнула, когда он перевернул фотографию лицом вниз. Он убрал её в карман, подальше от глаз. Бену стало почти неуютно, он остановился. Смотрел на лицо Джона, освещённое голубым светом телевизора, на котором мелькали кадры. И к собственному удивлению, увидел себя — размытое фото, сделанное фанаткой в парке. Он стоял с сахарной ватой, выглядел почти безобидным, почти скучающим рядом с улыбающейся во все 33 зуба девочкой и её мамой. Ведущий новостей говорил о нём с придыханием, называя опасным преступником, но, к забаве Бена, селфи плохо вязались с этим образом. В студии началась дискуссия: одни кричали, что он — угроза, другие смеялись над «системой, которая боится мужика с сахарной ватой». Джон смотрел на экран. На губах его появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. Его косяк повесили на Бена, а его объявили в розыск, как похищенную жертву. Конечно, на публике они держали лица. Но Джон не был совсем конченым кретином, чтобы не понимать: за его проеб его действительно накажут. Так что смерть покажется освобождением. — Да, щенок, ты почти вышел сухим из воды. Джон поднял голову. Бен стоял в дверях — усталый, грязный, в рубашке с тёмными пятнами, и на лице его была запёкшаяся кровь. — Видел, да? Тебя показывали по телевизору, — сказал Джон, и в голосе его мелькнула странная, почти удивлённая нотка, — Видимо, твои фотки уже гуляют по интернету. Надо аккуратнее скрываться. Бен фыркнул, проходя к столу. Он налил себе воды из графина, жадно выпил и вытер рот тыльной стороной ладони — Где "гуляют"? — спросил он, и голос его был хриплым. — В интернете... Может, на Фейсбук выложили. Или в Твиттер. Бен замер. Повернулся к нему, и на его лице появилось выражение — смесь удивления и раздражения. — Ты выдумал эти слова, — усмехнулся Бен, даже не сомневаясь. — Неправда, — ответил Джон, и на его губах появилась лёгкая усмешка. — Мне Стейси о них рассказала. Её одноклассники буллят из-за того, что она недостаточно популярна в соцсетях. Бен усмехнулся — без тепла, но и без той колючей злости, что была в нём всего несколько минут назад. Он отпил кофе из кружки, поставил её на стол и посмотрел на Джона: — Как мило, — сказал он, и в голосе его послышалась лёгкая, почти дружеская насмешка. — А чего не позвонишь? У тебя же был её номер, мог бы пройти на вторую базу. — Он хмыкнул. — Выполнил бы своё желание даже без моей помощи. Джон замер. Он медленно через силу, опустил руки; улыбка исчезла следом, будто её стёрли резинкой, оставив только бледную, пустую кожу. — Не смешно, — сказал наконец Джон, резко поднимаясь с места. Его плечо задело плечо Солдатика, и Бен почувствовал этот толчок — не физически, конечно, физически больнее вероятно было Джону, но.. Ощутимо. Неуютно что ли. Дверь ванной захлопнулась — не громко, но в этом глухом, металлическом звуке Бен услышал что-то, от чего ему стало почти неуютно. Бен стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и в его голове мелькнула мысль: Ну и что это такое? Он провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами шершавую кожа. Он только что убил двух человек, у него руки в крови, а этот пацан дуется, из-за того, что он пошутил про какую-то девочку? Да он же сам, кажется, был не против, когда она целовала его в щёку. Весь красный стоял, смотрел на неё, как на чудо. А теперь — ноль реакции, закрылся в ванной и сидит там, будто мир рухнул. Нынешнее поколение совсем изнеженное — думает Бен. Ни раз, ни два Бен подбирал выражения похлеще для членов своей команды. Называл их слабаками, трусами, никчёмными кусками дерьма. Они злились, огрызались, но никто никогда не убегал. Бен усмехнулся — криво, почти зло. Но в этой усмешке не было тепла — только холодное раздражение от того, что он не понимал, как с этим справиться. Он не умел говорить по душам. Не умел утешать. Всё, что он мог — это убивать, мстить и двигаться дальше. А тут какой-то пацаненок, который не может набрать номер. Он подошёл к двери ванной, и его шаги были тяжёлыми, неспешными. Он постучал. Раз. Другой. Костяшки пальцев глухо стукнули о дерево. — Эй, — сказал он, и голос его был ровным, почти уставшим. — Ты чего там? Я просто пошутил. Хорош дуться, как девка пмсная. Вылазь давай. За дверью было тихо. Только слышно было, как капает вода — кап. Кап. Кап. Размеренно, монотонно, будто отсчитывая время. Бен вздохнул. Он чувствовал себя неловко — не оттого, конечно, что обидел мальчишку, а оттого, что его шутка, такая безобидная, вызвала такую реакцию. Бен.. не хотел вникать в его чувства, не хотел думать о том, что тот там, за дверью, может быть, плачет или ещё что-то, ведь думая, сразу становится гадостно. Но он не любил, когда его планы ломались из-за чьих-то истерик. — Мы планировали пикник, — сказал он, и голос его стал тише, почти задумчивым. — Я привёз еды. Бутерброды. Кофе. Дождь кончился. Лес красивый. Я не для того вернулся, чтобы ты тут сидел с постной рожей... Считаю до трёх. Бен даже не успел сказать "один" Тишина. За ней — щелчок замка. Дверь открылась. Джон шагнул вперёд, и его плечи были опущены. Но он шёл. И Бен, глядя ему в спину, подумал о том, что, наверное, ему просто нужно было время, чтобы успокоиться. И что ему, Бену, вообще плевать, сколько у этого мальчишки дней — десять, семь или три, может три раза по десять. Бен просто хотел, чтобы тот перестал сучиться и пошёл с ним на пикник. Лес был тихим. Не тем, тяжёлым и давящим, который встречал его на подходе к дому близнецов, а другим — светлым, почти прозрачным. Осеннее солнце пробивалось сквозь голые ветви, рисуя на земле тонкие, дрожащие тени. Где-то вдалеке чирикала птица. Здорово. Бен разложил плед на сухой листве, уселся на него, чувствуя, как холод земли просачивается сквозь ткань. Он вытащил из рюкзака бутерброды — простые, с ветчиной и сыром, завернутые в бумагу, — и поставил старый термос с кофе на край пледа. Джон стоял рядом, глядя на эту картину, и в его глазах было что-то, что Бен не мог прочитать. Он опустился на плед, поджав ноги, и взял бутерброд, который протянул ему Бен. Они сидели молча. Джон откусил кусок, чувствуя, как хлеб и масло тают на языке, как ветчина пахнет копченостью, а сыр слегка горчит. Он жевал медленно, будто пробуя каждый вкус отдельно, будто пытался запомнить его. Птица снова запела. Джон поднял голову, ища её глазами, но не нашёл. Он видел только небо — серое, низкое, с редкими просветами, где пробивался бледный свет. — Здесь красиво, — сказал он, и голос его был тихим, почти беззвучным. Бен не ответил. Он смотрел на лес, на деревья, которые тянулись к небу, и думал о своём. О том, сколько раз он видел леса. В России. В Европе. В разных странах, куда его отправляли на миссии. Они всегда были одинаковыми — холодными, молчаливыми, чужими. Этот... Да тоже лес, как лес. Но что-то всё же было приятное. Бен проследил за его взглядом. На соседней сосне, на высоте человеческого роста, замерла белка. Она была маленькой, рыжей, с пушистым хвостом, который она держала над головой, будто защищаясь. Зверёк замер, глядя на них тёмными бусинками глаз, и в этой неподвижности было что-то напряжённое — готовность сорваться с места в любой момент. — Она тебя боится, — сказал Бен, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Почему? — спросил Джон, и в его голосе было искреннее недоумение. Он медленно, будто боясь спугнуть, протянул руку. Ладонь была раскрыта, пальцы растопырены — жест, который должен был означать: «Я не причиню тебе вреда». Но белка дёрнулась, и в следующее мгновение её уже не было на ветке. Джон опустил руку. На его лице было разочарование. Не то чтобы он ожидал, что белка прибежит к нему, но он надеялся. Он смотрел на пустую ветку, на следы лапок в сырой земле, и молчал. — Наверное, надо чем-то приманивать, — сказал он, и голос его был тихим, почти задумчивым. — Тогда она не уйдёт. А сама по себе рука пугающая. Бен задумался. Он смотрел на то место, где только что была белка, и в голове у него мелькнула мысль. Метод пряника был ему чужд. Он всегда познавал мир через кнут — и с большим удовольствием хлестал им других. Еда, ласка, обещание — это было не его. Он не приманивал. Он брал силой. — Не надо приманивать, — сказал Бен, и голос его был ровным, почти безразличным. — Надо просто быть тем, от кого будут бояться уйти. Джон повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее любопытство. Он смотрел на Бена так, будто видел его впервые. Будто эта фраза, простая и глубокая, открыла в нём что-то, чего он раньше не замечал. — Может не захотят уйти? — поправляет его Джон, будто уточняя. — ...Может. — После недолгого раздумия отвечает Бен, глядя куда-то вперед. Для Бена-то эти понятия плюс-минус да смежные, хоть и отголосок сомнения слышен в голосе. — А ты сам умеешь быть таким? — Джон спрашивает, кажется, даже не думая. Сидит себе кушает да общается с той легкостью, которой сейчас сильно не хватает Бену. В усмешке Бена отчётливо слышалась усталая горечь. — Я никогда не умел приманивать, — сказал он. — И не умел быть тем, от кого не убегают. Джон замер, глядя на солдатика. Сейчас стоило сказать что-то утешающее, но инстинкт кричал закрыть рот. Попытка обнять, не дай Боже пожелеть — огонь на поражение. Джон решает просто подвинуться ближе. Они сидели на пледе, глядя на лес, и тишина была полной — не давящей, не тяжёлой, а такой, в которой можно было просто дышать. И только слышно было, как Бен отпивает кофе из термоса и Джон медленно жуёт бутерброд. Бен хотел сказать что-то ещё — может быть, съязвить, может быть, просто продолжить это странное молчание, которое почему-то не давило, а лежало на плечах тёплым одеялом. В лесу было тихо. Птица запела снова — где-то далеко, почти за горизонтом, — и её голос вплетался в шум ветра, в шелест снега, оседающего на ветках. Джон смотрел на лес, и его глаза были спокойными, почти живыми. Бен перевёл взгляд на свои руки. На них всё ещё была кровь — она засохла под ногтями, въелась в кожу, и он не смывал её, потому что ему было всё равно. Но сейчас, глядя на свои пальцы, он задумался. А потом лес взорвался. Бен услышал звук — короткий, резкий, будто кто-то сорвал ветку. Он инстинктивно рванул в сторону, чувствуя, как воздух всколыхнулся за его спиной, оставляя на коже ледяные мурашки. Сердце пропустило удар — не от страха, а от ярости, которая заполнила грудь в следующее мгновение. Он развернулся, и его взгляд упал на фигуру, стоящую на краю поляны. Худой, сутулый, с бледным лицом, которое он узнал бы даже сквозь сорок лет забвения. Мозгоштурм. Он стоял у дерева, сжимая в руках какой-то прибор, и его глаза горели торжеством, которое тут же погасло, когда Бен рванул к нему. — Сучий ты потрах... — сказал Бен, и его голос был низким, почти рычащим. — сам пришёл значит. — преодалев расстоярие, Бен схватил его за горло, сжимая пальцы, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — быстрый, испуганный. — Я знал, что ты придёшь, — прохрипел Мозгоштурм, и его глаза, бледные и бегающие, смотрели на Бена с лихорадочным ужасом, но к собственному сожалению, зрительного контакта не добился. — смысл мне было ждать свою смерть. Я подготовился.. — Подготовился? — Бен усмехнулся. — Ты думаешь, я буду тебя слушать? Он хотел сжать пальцы сильнее. Хотел разбить его голову о ствол дерева, как разбил головы близнецов. Но в этот момент его взгляд упал на землю. Джон. Блять... Парень лежал на земле, его голубые глаза были открыты. Они смотрели в небо, в серое осеннее небо, но в них не было жизни. Только пустота. Глухая, бесконечная пустота, которая заставила Бена замереть. — Сука, ты что ты сделал? — сказал Бен, и голос его был ровным, почти спокойным. Но внутри него закипало что-то тёмное, вязкое. Мозгоштурм улыбнулся — криво, болезненно, чувствуя, как пальцы Бена ослабли на его горле. — Он встретился со мной взглядом, — сказал он, и голос его был хриплым. — Это было легко. Кажется. Он не знал. Ты не предупредил его, так что.. — он закашлялся, но не сдержал смеха, — теперь он в своём самом страшном воспоминании. — Мозгоштурм замолчал, и на его губах появилась странная, почти блаженная улыбка. — Ты можешь убить меня, Бен. Но тогда он останется там навсегда. Никто не вытащит его, кроме меня. Бен смотрел на него. На эту жалкую, дрожащую фигуру, которая стояла перед ним и торговалась жизнью. Он смотрел на Мозгоштурма, и в его груди закипала холодная, тягучая ярость. — Ты думаешь, мне есть дело до него? — спросил он, и голос его был ровным, почти безразличным. Бену сама мысль, что его могут шантажировать претила. — Не знаю — ответил Мозгоштурм, и его голос дрогнул. — Всегда ты с людьми, на которых тебе плевать, бутербродами кормил? Бен посмотрел на Джона. Он смотрел на это безжизненное тело, на его белое лицо, на его глаза, которые смотрели в никуда. И внутри него, где-то глубоко, под слоем гнева и мести, шевельнулось то, что Бен в себе больше всего ненавидел. Страх. — Вытащи его, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. Бен готов был проклянать себя за этот слабый тон. Это не его голос, — Вытащи его, и я, оставлю тебя в живых. Мозгоштурм вздохнул с облегчением. Он шагнул к Джону, опустился на колени рядом с ним, и его руки — тонкие, дрожащие — коснулись лица юноши. Бен стоял над ним, глядя, не моргая, как Мозгоштурм закрывает глаза, как его лицо напрягается, как воздух вокруг них становится гуще, тяжелее. Он смотрел на Джона, и внутри него что-то замирало. Через несколько мгновений Джон вздохнул. Глубоко, судорожно, будто выныривая из воды. Его глаза моргнули, и в них снова появилась жизнь — испуганная, но живая. — Что... — начал он, и его голос был хриплым. — Что произошло? Бен не ответил. Он смотрел на Джона, на его испуганные глаза, и внутри него разливалось что-то, чему он не мог дать имени. Он перевёл взгляд на Мозгоштурма, который всё ещё стоял на коленях, тяжело дыша. На его лице была странная, почти довольная улыбка. Бен смотрел на него. Долго. Молча. А потом развернулся и пошёл к пледу, на котором ещё лежали бутерброды и остывший кофе. — Убирайся, — все, что ответил Солдатик. Мозгоштурм исчез, растворившись в лесу. Бен не видел, куда он пошёл. Он смотрел на Джона, который сидел на земле, и в его глазах всё ещё бегало недопонимание. Будто он наконец-то очнулся от сюрриалистияной кошмарной комы, в которой лежал все восемнадцать лет. — Да ч-что происходит? — его голос дрожал. — Ничего, — не сразу ответил Бен. — Просто ещё один день.