пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Лес — это ложь. Солнце пробивается сквозь кроны иголками, золотыми и тёплыми, они ложатся на пластиковый стол, на бумажные тарелки с хот-догами и бутербродами, на руку Солдатика, который жуёт, не глядя и наверняка говорит что-то умное. Джон не знал, что ему сказать. Он вообще не знал, как говорить с этим человеком. С тем, кто мог бы убить его одной рукой, но вместо этого сидел с ним на пледе и пил кофе, от которого отдавало виски, но все же общий аромат это не портит. Воздух все ещё пахнет сосной и вкусное едой, и Джон почти верит, что это нормально — сидеть на траве, чувствовать, как муравей ползёт по голени, щекотно и глупо. Почти. Но где-то за деревьями — тишина, которая не принадлежит лесу. Она слишком плотная, как стоячая вода, и в ней нет пения птиц. Джон поворачивает голову — медленно, потому что мышцы шеи вдруг становятся чужими, как будто их набили ватой. Из-за дерева выскочил человек. Худой, сутулый, с бледным лицом, которое, казалось, никогда не видело солнца. Джон хотел спросить, кто это. Хотел крикнуть Бену. Хотел подняться с земли, но тело перестало слушаться: ноги в секунду наливаются свинцом — тяжёлым, ледяным, который поднимался от ступней к коленям, мышцы под кожей каменеют, как его собственное тело становится тюрьмой — и все потому что чужик глаза — два мокрых, чёрных, бесконечных колодца приковывают взгляд. И Джон смотрит в них, и колодцы смотрят внутрь него. Это не взгляд. Это падение. Вниз, в себя, сквозь слои — и вот уже нет ни леса, ни Солдатика, ни бутерброда, ни солнца. Есть только белое. Белая комната без углов, без окон, без дверей. Стены дышат, они влажные и гладкие, как внутренности огромного животного. На полу его серо-синее покрывало, единственное пятно цвета в этой пустоте. Голос не приходит — он вылупляется из влажной глубины позвоночника, где спинной мозг плавает в солоноватой жидкости, как недоношенный плод в околоплодных водах. Он ползёт вверх, к затылку, оставляя за собой липкий, скользкий след, и Джон слышит его раньше, чем открывает глаза, — слышит сквозь вату собственного черепа, сквозь толщу костей, которые никогда не треснут, но будут петь, как струны, натянутые до предела. Он лежит на белом полу. Но пол не просто белый — он влажный, как язык огромного животного, и каждая его пора дышит, выделяя едва ощутимый пар, пахнущий формалином и прокисшим молоком. Стены — не стены, они — внутренняя выстилка желудка, гладкая, упругая, без единой трещины, без дверей, без окон. Только проектор — чёрный зрачок на потолке, который смотрит вниз, и из него уже сочится тусклый свет, готовый показать флаг, Иисуса, бейсбольный мяч, счастливую семью, яблочный пирог. В углу — его одеяло, красно-синее, единственное пятно цвета в этой утробе, и оно лежит слишком далеко, чтобы дотянуться, но он всё равно тянется, и пальцы царапают гладкий пол. — Здравствуйте. Голос раздаётся отовсюду и ниоткуда — он сочится из стен, из пола, из самого воздуха, который становится гуще, тяжелее, как патока. И в этом голосе нет тепла, но есть вежливость — та самая, которой смазывают шестерёнки перед тем, как запустить мясорубку. — С вами ваш инструктор — доктор Фогельбаум. Джон сглатывает. Слюна во рту густая, как сироп, и она обжигает горло, хотя в ней нет кислоты — только страх, который уже начал сворачиваться в комки, как прокисшее молоко. — Я быстро и эффективно обучу вас основам становления сильнейшим супером человечества. Обучаться на самом деле очень легко. Внимательно следуйте моим инструкциям. Не беспокойтесь об ошибках. С практикой они исчезнут. Готовы? Слова падают на него, как капли расплавленного воска, они застывают на коже, образуя тонкую, прозрачную плёнку, которая стягивает лицо, мешая дышать. Джон открывает рот, и оттуда вытекает голос — чужой, слишком тонкий, как у куклы, у которой вырвали язык и заменили его резиновым клапаном. — Да, сэр. И мир начинает пульсировать. Где-то в основании черепа рождается ритм — сухой, механический, как стук клавиш, смешанный с электронным битом. Каждый удар отдаётся в костях, от них — в мышцах, и те начинают подрагивать, как мясо на прилавке, к которому прикоснулись электрическим током. — F. Жар не просто омывает его — он вдавливается в него со всех сторон, как живой, дышащий зверь, и кожа чернеет, но не обугливается, только пузырится, и пузыри не лопаются, а растут, и внутри них — его собственный пот, который кипит, и пар выходит через поры, оставляя на коже белые кристаллы соли, которые царапают мышцы изнутри. Кости нагреваются, как металл в кузнице, но не плавятся — только светятся изнутри, и этот свет пробивается сквозь кожу, делая его прозрачным, как стекло, и видно, как его сердце бьётся, как оно пытается вырваться из клетки. — F, — выдыхает он, и воздух обжигает гортань, и каждая клетка слизистой кричит, но не умирает. Голосовые связки натягиваются, как струны, и первая нота вырывается наружу вместе с паром, который поднимается из глубины лёгких. Огонь, который уже начинает лизать его нёбо. Джон готов поклясться, что на нём остались волдыри. Ученые не находят даже следа. — B. Его опускают в чан, и вода омывает плечи, грудь, живот, проникает в уши, в нос, в открытый рот. Джон чувствует, как слизистая сворачивается, как язык набухает, как глаза под веками начинают пульсировать от давления. Кипяток не разрывает кожу — только сжимает её, как резиновый мешок, и мышцы под ней сокращаются, пытаясь вытолкнуть жар наружу, но жар остаётся, проникает глубже, до костей, и те гудят, как трубы парового отопления. Кожа остаётся целой, только краснеет, наливается тяжестью, как переспелый плод, который вот-вот лопнет. Но не лопается. Ученые восхищаются. «Невероятно» — Говорят. «Невероятно» — Думает Джон. — B, — голос его дрожит, как струна, которую перетянули. Он чувствует, как его горло сжимается не только от воды, но и от желания угодить, от панического страха, что он недостаточно хорош. — I. Сверло упирается в левый висок, и Джон чувствует, как алмазный наконечник вращается, вдавливаясь в кожу, но не протыкая её — только сжимает кость, и череп начинает вибрировать, передавая вибрацию в мозг, и мозг превращается в желе, в жидкую кашу, которая плещется внутри, ударяясь о стенки. Джон слышит этот звук — влажное чавканье, смешанное со скрежетом металла о кость, — и каждая клетка его тела отзывается на этот звук, как на собственный крик: — I! Пробел. Тишина. Боль замирает, как застывшее стекло, и в этой тишине Джон слышит свой собственный пульс и голос Фогельбаума: «Хорошо. Ты учишься». Одна секунда похвалы — и он уже хочет услышать её снова, он готов терпеть снова, потому что отжига «хорошо» — как будто тело вынули из кипятка и положили на холодный камень. Воздух пахнет мятой и формалином — обман, только отсрочка. Ритм ускоряется. — C. Пресс опускается на грудную клетку, медленно, с наслаждением, и Джон чувствует, как рёбра прогибаются, как грудина вдавливается в лёгкие, вытесняя воздух тонкой, свистящей струйкой. — C, — выдыхает он, и голос его срывается на хрип, потому что лёгкие уже не могут выдавить достаточно воздуха. — I. Проектор на полную мощность, свет проникает сквозь веки, обжигает сетчатку. Флаг колышется, звёзды пульсируют, Иисус смотрит пустым взглядом, указывает пальцем. Мысли становятся плоскими, как бумага, на которой печатают его историю: маму с яблочным пирогом, отца с бейсбольным мячом; улыбки их крючья, вонзаются в сетчатку и память. — I... — слезы ненастоящие, просто влага, которую выдавливает свет, и он знает, что эта семья — ложь, как всё, что показывает проектор. — B. Его опускают в воду — холодную, чёрную, бесконечную, и она давит на него со всех сторон, сжимает его тело, как вакуум, и лёгкие сжимаются, и воздух выходит из них с бульканьем, и Джон чувствует, как вода проникает в уши, в нос, в рот, как она заполняет его изнутри, становясь тяжелее, чем его собственная плоть. — B!! — выкрикивает он, и из его носа вытекает тонкая струйка воды, смешанной с кровью. «Превосходный результат» — слышит Джон. Джон испытывает триумф. — M. Молот бьёт по коленным чашечкам, они вибрируют, вибрация проходит по костям в бёдра, в таз, в позвоночник, каждый сустав отзывается болью, как струна, перетянутая до звона. Тело становится единым нервом, натянутым между небом и полом. — M!!! — кричит Джон, и слёзы — нет, просто влага — текут по его лицу, но он не вытирает их, потому что Барбара хочет видеть, что он принимает всё, что она даёт. Пробел. Тишина короче, чем прежде. Ритм сходит с ума, стук клавиш сливается в сплошной грохот, и Джон чувствует, как его сердце бьётся быстрее, пытаясь угнаться за битом. — Y. Неведомая Джону тварь, взрощенная в лаборатории с одной лишь целью вгрызается ему в грудь. Его кулак входит в её пасть. С садистким отомщенным удовольствием Джон чувствует, как его пальцы сжимают её язык, влажный и шершавый, и как она давится его рукой, но не отпускает. Их боль становится взаимной, смешанной, как два гниющих фрукта. — Y!!! — кричит он, и его голос смешивается с рычанием твари, с хрустом её челюстей. — K. Крюк входит под ключицу, не разрывая кожи, только вдавливаясь в кость, и Джон чувствует, как его тело приподнимается над полом. Его каждая клетка тянется вниз, к земле, но не может коснуться её. Он умеет летать, но ему нельзя. Ключица стонет, как старая дверная петля, кожа цела, и только под ней, в мышцах, возникает чувство, что его растягивают, как резину, до предела, и каждая нить плоти поёт свою ноту, но не рвётся. — K! — Джон слышит только собственный пульс. — К. Чувствует, как его сердце начинает биться в такт этой вибрации, как оно превращается в метроном, который отсчитывает его агонию. — К!! — голос его срывается на хрип. — К. Мозг мальчика сжимается от этого давления, как он пытается найти звук, любой звук, но не может, и в этой пустоте он начинает слышать свой собственный страх, который звучит как гул, как низкая нота, которая никогда не заканчивается. — К..! Голос Фогельбаума становится мягче, почти ласковым, с леденящей улыбкой, которую Джон не видит, но чувствует в тембре — как масло, которое стекает по его спине. — Удачи. Громкий, финальный стук каретки пишущей машинки. Он входит в позвоночник, как последняя буква, как точка, которая не ставится, потому что цикл не заканчивается. И всё начинается заново. — Здравствуйте. С вами ваш инструктор — доктор Фогельбаум. Джон открывает рот. Голос выходит из него — тонкий, детский, уже сорванный, но покорный, как у куклы, у которой вырвали голосовые связки и заменили их резиновым клапаном. — Да, сэр. Сверху опускается сверло. Джон слышит свой собственный голос, умоляющий, но тот тонет в проекторе. На экране — флаг, Иисус, бейсбольный мяч, улыбающаяся семья за пирогом. Изображения сменяют друг друга, как пули, врезаются в сознание, выжигают вопросы, оставляя только одно: Америка. Герой. Долг. Джон сидит в темноте, ноги одеревенели, мочевой пузырь полон, но он просто не может встать. Нет, по сути..может. Но не станет. Только тянет руки к учёным, к Барбаре, к Фогельбауму, но не может дотянуться, чтобы выйти из порочного круга. Белая комната — печь — кипяток — пресс — бой с тварью, которая втрое больше его, с клыками и когтями, он рвёт её плоть зубами, глотает тёплую кровь, чувствует, как она стекает по подбородку — и снова проектор, снова флаг, снова одиночество. И он знает: снова. Снова печь. Снова кипяток. Снова Франк бросает свой ублюдский скомканый шарик — попал! — и Джон кричит. Джон думает, что он будет гореть вечно, и каждая минута леса — лишь пауза между сгораниями. В одной из пауз Джон видит Солдатика — но тот расплывается, превращается в пятно света, их тела находятся совсем рядом, но голоса будто доносятся из соседней комнаты. ...¿oгǝн oჩ oѵǝჩ ৭ꓕɔǝ ǝнᥕ ʻ৭mǝɐᥕʎд ыꓕ Джон пытался прислушаться, балансируя в своём персональном сюрриаличтияном аду: застыл, как труп, с открытым ртом, с глазами, из которых текут не слёзы, а что-то густое, молочное, как белок. ʚыꓕɐmи ǝ⅃o и ʁ oɔꓕɐʚѵꙕ ꓕǝܦʁ ʚ жиʚых... Голос Солдатика. Джон готов поклясться, метаясь между жаром и холодом. Это его голос. Но не его пальцы. Чужие костлявые пальцы у лица чувствуются особенно ощутимо, будто проникают под кожу. Яркость мира слепет взор. Джон моргает — веки скрипят, сухие, как бумага, и на ресницах висят прозрачные капли, которые сам Джон ощущает, как белок варёного яйца. Он не просыпается, нет, просыпаются от сна, а это — выход из кипятка в ледяной воздух, когда сознание хватается за края реальности, как обожжённые пальцы за скользкий металл. Трава возвращается первой. Она щекочет щёку, колючая, влажная от росы или от его собственной слюны — он не знает. Земля под спиной твёрдая, корни впиваются в лопатки, и каждая косточка позвонка отсчитывает удар — раз, два, три — но это не его пульс, это эхо сверла, которое всё ещё вращается где-то в глубине черепа. Глаза открыты, но они не видят — они вытекают, два горячих шара, которые плавились в печи, а теперь застывают, как стекло, искажая сосны в длинные, изогнутые тени. — Чт.. — Лёгкие наполняются — воздух врывается в горло, но он пахнет не сосной, а горелым мясом, и Джон кашляет, сухо и надрывно, — Что происходит? Сердце бьётся где-то в животе, тяжёлое и мокрое, как вырванный кусок мышцы, и каждый удар отдаётся в висках — там, там, там, где череп треснул под прессом. Он поднимает руку, чтобы коснуться лица, и видит пальцы — они дрожат, ногти грязные, под ними запеклась кровь и земля, чернозём смешался с его собственной плотью, потому что он впивался в грунт, ища опору, ища выход. — Ничего. Джон поворачивает голову — шея хрустит, позвонки пересчитываются заново, — и видит Солдатика. Взгляд — скучающий, как у человека, который смотрит на часы, ожидая, когда закончится скучное кино. — Просто ещё один день. Джону этот ответ не говорил совершенно ничего. Он стиснул зубы. Джон сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони, чтобы боль была здесь — сейчас — реальной. Он чувствует, как под ногтями лопаются капилляры, и кровь течёт тонкой струйкой, тёплая и липкая, смешиваясь с грязью. — Сколько я так лежал? — голос чужой. Джону показалось, что возможно он и не спрашивал ничего, ведь Солдатик даже плечом не повёл. Молчал, глядя куда-то вдаль, но все же молчание прерывает его голос. — Три секунды. Но сейчас все закончилось... — Солдатик поворачивается, берёт бутылку воды, будто собственное горло его предало, — Ты в норме? Джон смотрит, не мигая, воздух вокруг него дрожит, как над раскалённой печью. Стоит моргнуть лишний раз — и печь загудит снова. — Да, кажется. Три секунды. Джон смотрит на небо — оно кружится, синее, с белыми облаками, похожими на клочки ваты, которой затыкали ему рот, чтобы он не кричал. Три секунды — а он сгорел, сварился, раздавился, умер тысячу раз в каждой клетке своего тела. Он пытается сесть — мышцы отказываются, они помнят белый шум, они помнят, как рвались на куски в драке с тварью, и теперь каждая фибра кричит, хоть сам Джон молчал, пытаясь прийти в себя. — На, пей и пошли. — сказал Солдатик, протянув бутылку. Джон пропал к горлышку с особой жаждой, — Расскажешь, что видел. Джон замотал головой. Внутри, под рёбрами, белая комната смеётся тихим, мокрым смехом, и флаг, и Иисус, и бейсбольный мяч сменяют друг друга на проекторе его черепа. — Ладно, отдыхай. — тише отзывается Бен, глядя на юношу. И в его взгляде что-то такое.. Надежное, даже успокаивающее. Что-то, что помогает подняться. Джон встаёт, пошатываясь, и трава остаётся примятая, влажная от его пота, от его слёз, которые он не помнит, но они были — точно были! — горячие, как кипяток, и они оставили на земле мокрый след, похожий на очертания маленького тела.