пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Ночь пришла не сразу. Она выползла из-за деревьев, как тягучая смола, заливая комнату серым, беззвучным светом. Бен лежал на диване, глядя в потолок, и слушал, как за стеной дышит Джон. Ровно. Слишком ровно. Будто он вообще не дышит, а просто повторяет движение, которое когда-то выучил. Бен закрыл глаза. В темноте перед ним всплывали лица. Близнецы. Графиня. Мозгоштурм, который смотрел на него с жалкой улыбкой и торговался за свою жизнь. Он отпустил его, знал, что это ошибка, но он не мог убить его там, когда Джон лежал на земле, и его глаза смотрели в никуда. Из-за стены донесся приглушенный голос его первостепенной проблемы. Блядской блонды, которая загубила его путь мести. Бен открыл глаза. Он лежал, не двигаясь, и слушал. Джон говорил во сне — не кричал, а именно говорил, будто пытался договориться с кем-то, кто не слушал. Слова были тихими, почти беззвучными, но в них слышалось что-то, от чего Бену стало неуютно. Бен сел на диване. Он смотрел на дверь, которая вела в комнату Джона, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Он не хотел вставать. Не хотел идти туда. Не хотел видеть его лицо, наверняка мокрое от слёз, и его глаза, которые смотрели в никуда. Собственные метания перебивает громкий, полный ужаса, возглас, а за ним быстрые шаги в сторону кухни. Жрет по ночам? Свет в кухне был резким, белым, он резал глаза, заставляя щуриться. Бен стоял у раковины, глядя на свои руки, и слышал, как за его спиной кто-то ходит. Он повернул голову и увидел Джона. Тот стоял у холодильника, открыв дверцу, и смотрел внутрь, будто искал что-то, что могло бы его спасти. — Ты... — начал Бен, и его голос был хриплым, как со сна, хоть и сам не сомкнул глаз. — Что делаешь? Джон повернул голову. Его глаза были пустыми, но не мёртвыми — они смотрели на Бена с какой-то странной, почти бытовой отстранённостью. — У нас закончились хлопья. Бен смотрел на него. На его бледное лицо, на его руки, которые дрожали, когда он закрывал холодильник. На его губы, которые были сжаты в тонкую линию. — Хлопья...? — повторил Бен, и в его голосе не было насмешки. Он шагнул к шкафу, открыл верхнюю полку и достал нераспечатанную пачку. — Да нет, есть хлопья. Джон смотрел на пачку, и в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее облегчение. Он взял её, открыл, и его пальцы дрожали, когда он высыпал хлопья в тарелку. Он делал это медленно, будто каждое движение было важно, будто он боялся ошибиться. Бен сел за стол, и Джон поставил перед ним тарелку. Молоко полилось из пакета — белое, холодное, оно заливало хлопья. Кажется, Джона это успокаивали. Бен же не находил ничего занимательного в молоке. — Это нормально, — сказал Бен, и голос его был ровным. — От Мозгоштурма не сразу отходят. — Он смотрел в твои глаза? — спросил Джон тихо, будто их хоть кто-то мог услышать в этой глуши. — В мои нет, — ответил Бен, и его голос стал мрачным. — В глаза брата смотрел. Он так и не отошёл, даже когда ублюдок освободил его. Просто врос в стенку. — В стенку? — переспросил Джон, и в его голосе появилось боязливое любопытство. — Буквально. Неудачное стечение обстоятельств и его способностей. Он буквально гриб, который питается чужой ненавистью и сеет свою. Джон поëжился. — Жуть. — Джон опустил взгляд. Он смотрел на свою тарелку, на хлопья, которые плавали в молоке, и молчал. — Да, — сказал Бен, и его голос стал ровным, почти безразличным. — Теперь его сила держится на ненависти. Бог знает, какой момент крутился у него в голове, но он сломался. Он говорил это с презрением. Но где-то глубоко, под слоем этой ледяной злости, шевелилось что-то другое — зависть. Отец оплакивал брата. Он сидел у его тела, гладил его лицо и плакал. А Бен стоял в стороне, глядя на это, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и липкое. Отец никогда не плакал по нему. Он никогда не сидел у его кровати, не гладил его по голове. Он только смотрел с тем же холодным презрением, с которым смотрел всегда. — Момент? — переспросил Джон, и его голос вырвал Бена из воспоминаний. — Ну да, — ответил Бен, и его голос был сухим. — Один самый кошмарный эпизод твоей жизни. Он крутится снова и снова, как заевшая пластинка. — Он повернул голову, глядя на Джона. — У тебя разве не так? Джон смотрел на свои руки. Его пальцы дрожали, когда он сжимал кружку с молоком. Он молчал так долго, что Бен уже подумал, что он не ответит. — Не уверен, что могу выделить что-то конкретное, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти задумчивым. — Ощущение, что просто вырезал мою кураторшу из истории и крутил, крутил по кругу всё от самого рождения... и это казалось так реально. Он говорил это спокойно, будто описывал сон, который видел сто раз. Но Бен видел, как его пальцы сжимают кружку, как они дрожат, как Джон смотрит в пустоту, будто всё ещё там, в этом цикле. И даже прожженному циннику это казалось гранью. Искусственный человек? Это не то будущее, за которое он боролся. — Потому что это было, — голос Бена был мрачным. — Ты не выдумал это. Ты просто вспомнил... Что вспомнил, кстати? Джон замялся. Он смотрел на свои руки, на свои пальцы, которые сжимали кружку, и его лицо было напряжённым. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. — Думаю, у нас было примерно одинаковое прошлое, — сказал он, и голос его был тихим. — Ты же тоже супер. Бен усмехнулся — криво, почти зло. — Нет, — сказал он. — В моё время Войт не были настолько охуевшими, чтобы искусственно выращивать суперов. Я пошёл на это по своей воле. И все эксперименты, и даже плен претерпевал, как наставлял отец. Он соврал. Отец никогда его не наставлял. Бен сам пошёл на это, сам выбрал эту жизнь, сам согласился на иглы и уколы, только в молодости трясся так, что его приходилось привязывать к креслу, чтобы вколоть препарат. Бен выдохнул с тихим разочарованием, но когда посмотрел на Джона, то увидел в его глазах неподдельное восхищение. Парень смотрел на него так, будто он был героем. Будто его слова были правдой. — Круто-о, — тихо восхитился Джон, в голубых сафирах, будто горели звёзды. И Бен почувствовал, как внутри него что-то согревается. Чёртовски приятно. Просто невероятно. — Кстати, спасибо.. — сказал Джон, и голос его дрогнул. — За что? — Бен приподнял бровь. — Из кошмара меня вытащил ты, не так ли? Бен будто задумался. — Технически нет, — сказал он, и голос его был сухим. — Это был Мозгоштурм. Но да, передумать его заставил я. Он сказал это так, будто это было просто. Будто он не торговался с Мозгоштурмом, не смотрел в его глаза, не чувствовал, как внутри закипает ярость, когда он видел, как пацан лежит на земле с пустыми глазами. А потом Джон поднял на него взгляд. Бен почувствовал это раньше, чем увидел. Что-то изменилось в воздухе — он стал плотнее, теплее, будто в комнату вошло солнце. Взгляд Джона был… неправильным. Слишком открытым. Слишком доверчивым. В этих голубых глазтщах было столько благодарности, что Бену стало почти неуютно. — Не смотри на меня так. Но Джон не отвёл взгляда, полногл все той же глубокой, животной, благодарности — как у щенка, который нашёл хозяина и готов лизать руки до крови. — Я сказал, — повторил Бен, и внутри него что-то сжалось. — Хорош на меня так смотреть, прекрати. Бен отвернулся, глядя в стену, чувствуя, как под кожей начинает гореть смущение. Он не знал, почему ему стало так неловко. Может быть, потому что он никогда не видел такого взгляда в свой адрес. Никто никогда не смотрел на него так, будто он был чем-то большим, чем просто мудак с силой. Тишина длилась мгновение — а потом он почувствовал, как руки Джона обхватывают его плечи. Юноша прижался к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и его тело дрожало — мелко, беззвучно, будто он пытался удержать внутри себя всё, что не мог сказать. Бен замер. Он чувствовал, как Джон дрожит, как его дыхание сбивается, как его пальцы впиваются в его рубашку, будто он боялся, что Бен исчезнет, если он разожмёт руки. Бен не мог его оттолкнуть. Он просто сидел, глядя в стену, и чувствовал, как внутри него что-то едва заметно дрожит. Как смущение, которое он не хотел признавать, уступает место чему-то более приятному. Но само собой Бен переводит это в более понятную ему колкую степь. — Грёбаные Войт, — сказал он, и голос его был низким. — Наведаюсь, чтобы сказать насколько они проф, сука, непригодны. Можешь передать что-то в догонку. Джон отстранился, и Бен видел, как он вытирает глаза рукавом. Его улыбка была робкой, почти виноватой. — Передай, что я на них злюсь тоже, — сказал он, и голос его был тихим. — Они не касались меня, только если не надо было сунуть в печь или закрепить датчики. Это так... неприятно. Из кожи вон лез. Буквально. А их расположения не добился... Да и не добьюсь уже. — И не нужно, — сказал Бен, и голос его был резким. — Они конченые, Джон. Больших мразот я не видел. Он смотрел на мальчишку, который сидел перед ним, и понимал, что тот-то не видел ничего, кроме Войт и него. Что-ж на их фоне даже Бен — образцовый пример. — Рассвет скоро, — сказал он, и голос его был ровным. — К себе не пойдёшь? Джон опустил глаза. Он смотрел на свои руки, на свои пальцы, которые дрожали. — Я бы посидел ещё, — сказал он. Бен смотрел на него, и внутри него что-то шевельнулось — не жалость, нет. Скорее понимание. Он видел, как мальчишка боится оставаться один. Как он боится, что кошмар вернётся, как только он закроет глаза. — Завтра у тебя подвиг по списку, — сказал Бен, и голос его был сухим. — А ты будешь сонной мухой. Кажется, аргумент на Джона подействовал. Бен, оказывается, мастак воспитания; хоть педагогическую поэму пиши. Джон встал, держа руки по швам, будто боялся, что они начнут жить своей жизнью, если он их не контролирует, и шагнул к двери, но замер у порога. — М-м, Бен.. — его пальцы коснулись косяка — легко, почти невесомо, будто он искал опору. — .. Да? — Бен уже знал, что он скажет. Он чувствовал это спиной — там, где воздух между ними сгустился, став тяжелее, теплее. Он видел, как плечи мальчишки опущены, как он стоит, не оборачиваясь, будто боялся увидеть в его глазах отказ. — Моя просьба покажется тебе странной, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его был тихим, но в нём не было той робости, что раньше. Только усталость. Такая глубокая, что она смыла все границы, оставив только голое желание — быть рядом, не быть одному. — ...Ладно, — сказал Бен, и голос его был усталым. — Не покажется. Он сказал это почти против своей воли — слова вырвались сами, раньше, чем он успел их обдумать. И он тут же пожалел о них, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. На себя. На него. На эту ситуацию, которая становилась всё более и более сложной. — Можно уснуть рядом? — выпалил Джон, — Пока эффект не спал. Он наконец повернулся. Его лицо было бледным, и в глазах — в этих больших, голубых, налитых усталостью глазах — стояла такая отчаянная, почти детская мольба, что Бен почувствовал, как внутри него что-то обрывается. — Приплыли нахуй.. — Бен смотрел в пол. В трещину на линолеуме, которая шла от стены к столу, в грязь, которая забилась между досками. Он смотрел куда угодно, только не в глаза Джона. Потому что если бы он посмотрел в них, он бы не смог отказать. — Спим спина к спине, — сказал он, и голос его был резче, чем он хотел. Он чувствовал, как слова выходят сухими, колючими, как он оборачивает их в колючую проволоку, чтобы защититься от собственной слабости. — И если будешь лезть тискаться, переломаю конечности. Джон кивнул. Его улыбка была робкой, почти виноватой, но в ней было столько облегчения, будто Бен только что спас его от утопления. Они легли. Джон первым — он скользнул на кровать, сжался в комок у стены, оставляя Бену место. Бен лёг на край, лицом к двери, и чувствовал, как матрас прогибается под весом другого тела. Тишина. Она была плотной, почти осязаемой, и в ней слышно было, как Джон дышит — неровно, поверхностно, будто он боялся сделать слишком глубокий вдох. — Спокойной ночи, — сказал Джон, и его голос был почти беззвучным. Бен не ответил. Он просто лежал, глядя в стену, и чувствовал, как спина Джона касается его спины — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы понять: парнишка уже не дрожит. Его дыхание становилось ровнее, глубже, и Бен чувствовал, как тепло от его тела проникает сквозь одежду, оставляя на коже след. Он закрыл глаза. В темноте перед ним всплывали лица — брата, отца, Графини, близнецов. Они смотрели на него пустыми глазами, и он чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и вязкое. Но рядом, на расстоянии одного вдоха, дышал Джон. Собственное тело начинает расслабляться, как мышцы отпускают напряжение, которое он носил в себе годами. — Спокойной, — сказал он в тишину. Джон уже спал. И его дыхание было ровным, спокойным, как у ребёнка, который забыл о своих кошмарах. Бен лежал, глядя в стену, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Он закрыл глаза. И ночь обняла его своей тишиной. Утро пришло неожиданно — серое, тягучее, оно просочилось сквозь щели в шторах, разливаясь по комнате бледным, холодным светом. Завтрак был тихим. Они сидели за столом друг напротив друга, и между ними стояли две тарелки с хлопьями. На кухне висел старый телевизор. Он работал на фоне, и его голос был тихим, почти неразличимым. Бен не обращал на него внимания — до тех пор, пока не услышал знакомое погоняло. — Полиция продолжает поиски неизвестного супертеррориста, — говорил диктор. — На данный момент он подозревается в трёх террористических актах, произошедших в течение последних трёх дней. Первый — взрыв на химическом заводе компании Войт, где погибли заложники и террористы. Второй — взрыв в доме бывшей супергероини Алой Графини. Третий — в доме известных суперов Томми и Тессы. Бен поднял голову и посмотрел на экран. Там мелькали кадры — развалины, обгоревшие стены, люди в форме, которые оцепили территорию. Его лицо не показывали, но он знал, что его ищут. — Обидно должно быть, — сказал Джон, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Как только не изощряются, чтобы не назвать Солдатиком. Бен усмехнулся — криво, почти зло. — Войт будут в полной жопе, если признают, что это я, — сказал он, откусывая хлопья. — Мой памятник прямо у здания этих уёбков стоит. Джон хмыкнул. Он смотрел на экран, и в его глазах мелькнуло что-то — не грусть, а скорее странное, почти задумчивое выражение. — Что примечательно, — сказал он, и голос его стал тише, — они никак не сказали, что меня похитили. Бен посмотрел на него. Он видел, как плечи Джона опускаются, а взгляд становится пустым — хоть в гроб клади. — Не куксись, — сказал Бен, и голос его был ровным. — Это возможно хорошо. Так что там у тебя в своём списке желаний? Какой подвиг вообще хочешь? Джон задумался. Будто пытался вспомнить фрагменты из фильмов, как раз, что примечательно, с Солдатиком. — Чтобы девушка кричала: помогите, а я ее спас. Бен пожал плечами, будто он гребаный Джин, и сейчас по щелчку он все организует. Казалось, Джон его таким и считал. И что греха таить — это окрыляет. *** Джон появился в дверях, и Бен поднял голову, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Мальчишка стоял перед ним в своём старом костюме — синем, красном, золотом. Плащ свисал до пола, и он был чистым — Бен не знал, где Джон его достал, может Бен забыл его выбросить к чертям, но это было неважно. Важно было другое: он выглядел как клоун, который забыл, что его номер уже закончился. — Ты серьёзно? — голос звучит строго. Строже чем Бен бы хотел, но все же. Джон замер. Он смотрел на Бена, и в его глазах мелькнуло что-то — не то обида, не то растерянность. — Я думал, это уместно, — сказал он, и голос его был тихим. — Я же герой. — Герои плащей не носят, — сказал Бен, и голос его был сухим. — Сними эти мартышкины тряпки. Джон смотрел на него мгновение. А потом его руки потянулись к застёжкам — медленно, почти неуверенно, с жалостью к образу Патриота. Но без сил, вероятно, это и правда глупо. Бен же в принципе такие костюмы презирал. Тут все ясно, как свет Божий. Джон надел одежду Бена. Джинсы болтались на бёдрах, и Джон подтянул их, чувствуя, как холодная ткань касается кожи. — Лучше? — Определенно. Они оказались в преступном районе Нью-Йорка. Бен шёл впереди, и его шаги были уверенными, тяжёлыми. Джон плёлся за ним, оглядываясь по сторонам — на грязные стены, на сломанные фонари, на людей, которые смотрели на них с подозрением. — Твоя задача простая, — сказал Бен, останавливаясь у угла. — Вступишься за какую-нибудь девушку. Догонишь грабителя, вернёшь ей сумочку, и уйдёшь довольный. Джон кивнул. Он чувствовал, как внутри него закипает страх — не тот, липкий и холодный, который был ночью, а другой, почти забытый — боялся, что снова провалится. Ждали они недолго. Из переулка выскочила девушка. Она бежала, спотыкаясь, и её лицо было мокрым, под глазами растекшаяся тушь. — Козёл ты! — выкрикивала девушка, оборачиваясь, — Чтоб ты сдох! — Заткнись, шлюха, и тащи сюда свой жирный зад! — закричал следом идущий парень, и его голос был хриплым, как у человека, который не пил воды несколько дней. За исключением той, что горит. Он догнал её, схватил за плечо и с силой ударил по лицу. Девушка тонко взвивгнула и упала обратно на асфальт, а её мучитель тут же следом наклонился, чтобы поднять её, вероятно, чтобы смазать снова, пока она верещит, отчего его лицо сильнее перекашивалось злобой. Джон смотрел на это, и внутри него всё оборвалось: как жестоко! И все проходят мимо... Он перевёл взгляд на Бена. Тот кивнул — коротко, едва заметно, мол: ну в целом подходят. Джон шагнул вперёд. Его плечи расправились, и он почувствовал, как внутри него раскрывается уверенность. Воздух был холодным, и он чувствовал, как он касается его щёк, как он заполняет лёгкие. Парень замахнулся снова, но Джон перехватил его кулак на лету. Его пальцы сомкнулись вокруг чужого запястья — крепко, уверенно, так, как его учили. Он чувствовал, как под его пальцами бьётся пульс — быстрый, испуганный. Как напрягаются мышцы, пытаясь вырваться. — Насилие никогда не выход, — сказал Джон, заученную фразу, но уверенно, громко, хмуря светлые брови. Парень дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но Джон держал крепко. Его пальцы впивались в чужое запястье, и он чувствовал, как кости хрустят под его хваткой. — Ахренел? — прохрипел парень, и его голос сорвался. Он дёрнулся ещё раз, сильнее, и на этот раз Джон не удержал его. Рука вырвалась, и парень отступил на шаг, потирая покрасневшее запястье. — Не лезь, куда не просят! — Да, — донесся пиздлявый голосок снизу, — не лезь, когда взрослые разговаривают! — девушка поднялась с колен, поправляя юбку. Джон опешио. Он же её спасал. Он видел, как он ударил её. Слышал, как она кричала. А теперь эта же девушка стояла перед ним и смотрела на него с такой ненавистью, будто он был тем, кто ударил её. — Не понял, вы же.. Этой заминки хватило. Парень шагнул вперёд, и его кулак врезался в глаз Джона. Боль пришла внезапно — горячая, острая, она разлилась по лицу, заставив его отступить на шаг. Он пошатнулся, и его руки взметнулись вверх, защищаясь от следующего удара. Удара не последовало. Парень просто стоял, глядя на Джона с таким презрением, будто он был не иначе, как мусором, который случайно попался на пути. Джон бы с радостью снёс ему бошку, вырвал бы кадык или хотя бы в отместку сломал нос, только вот его жертва, девушка в беде, стояла рядом со своим мучителем, как мартовская кошка терлась, будто бы мимолетная боль юноши её даже завела. — Это моя цыпа, щенок, — сказал парень, и его голос был низким, почти рычащим. — Ты не понял? Иди отсюда. — Да, иди гуляй! — подвякнула девушка. Она взяла парня за руку, и её пальцы сомкнулись вокруг его запястья. Она смотрела на Джона, и в её глазах не было ни капли благодарности. Вот же сука.. — думает Джон. Они развернулись и пошли по улице, не оборачиваясь. Джон смотрел им вслед, и его лицо горело — не сколько от удара, сколько от унижения. Он стоял посреди улицы, чувствуя, как ветер касается его разбитой скулы, как в ушах звенит тишина. Где-то вдалеке залаяла собака, заставив парня поежиться и взглянуть на источник звука с подозрением. Бен, с прискорбием наблюдающий неудачный дебют парня, понял, что собак тот не видел. — Ты как? — все, что спросил Солдатик, когда парнишка добрал до него. Его плечи были опущены, и он смотрел под ноги, на трещины в асфальте, которые расходились в разные стороны, как паутина. — Супергеройство переоценено. Войт некомпетентны... и я хочу заменить желание на игру в приставку. — Он поднял глаза на Бена, и в них была искренняя обида, смешанная с усталостью. — Пойдём отсюда. Бен усмехнулся, покачав головой. На его лице появилось странное, почти забытое выражение. — Быстро ты передумал, — сказал Бен. Джон не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как внутри него закипает что-то тёмное и липкое. — Да пошли они на хуй! — с психу Джон пнул близстоящий бак. Железо загудело, и звук разнёсся по пустой улице, отражаясь от стен, — Вообще никого спасать не буду... Бену казалось, что Джон сейчас лопнет от обиды. Хохлится уж невозможно забавно. — Идём, — сказал он мягче. — У меня в подвале есть старая приставка.