пацаны : патриот не успел стать осатанелым

Солнце уже давно перевалило за полдень, Джон не планировал просыпаться, вдоволь наигравшись в какую-то бродилку. Бен стоял в дверях спальни, глядя на парнишку, который лежал на кровати, свернувшись калачиком. Светлые волосы разметались по подушке, лицо было спокойным, безмятежным, и даже уже проявившийся синяк не особо портил картину. Бен стиснул челюсть, чувствуя, как желваки ходят под кожей. В груди разливалось тепло, которое он не мог контролировать, и оно раздражало его больше, чем привычный гнев. Хотелось подойти к нему, схватить за плечо и встряхнуть — просто чтобы этот чёртов щенок открыл глаза и перестал быть таким. Чтобы это чувство, которое поднималось внутри, исчезло. — Да что ж ты, — прошептал Солдатик. — Как ты вообще можешь так спать? Его пальцы замерли в миллиметре от плеча, и он чувствовал, как воздух между ними вибрирует. — Что за херня, — сказал он в пустоту. Бен не понимал, что с ним происходит. Он никогда не чувствовал такого раньше — чтобы его переполняло что-то до краёв, чтобы он хотел сжать, ущипнуть да хоть укусить, просто чтобы сбросить это напряжение. Чтобы перестать чувствовать это странное агрессивное умиление . Он развернулся и пошёл на кухню, оставляя Джона спать. На кухне на низкой громкости звучали новости, что все ещё говорили о нём. О супертеррористе. О взрывах. О поисках. Хотелось сказать : да все уже, ухладите траханье, я закончил, но он и сам не мог в это поверить. Закончил? Вот так просто? Он не знал, зачем он это сделал. Тогда, на правом пикнике, когда Мозгоштурм стоял перед ним, дрожа и торгуясь за свою жизнь, Бен мог бы убить его. Всё внутри кричало о мести, о том, что он должен сделать это, что он ждал этого сорок, сука, лет. Но рядом лежал Джон, глядя в небо. История повторялась и Солдатика не жалела. Он прекрасно помнил брата. Помнил, как тот стоял, вросший в стенку, с пустыми глазами, потому что его привели в себя слишком поздно, ведь Мозговой штурм даже не понял, как это произошло. Никто же не виноват правда? О нет, отец так не считал. Бен помнил, как отец плакал над старшим братом, гладил его лицо, говорил, что он был лучшим. Помнил, как он сам стоял в стороне и чувствовал только холодную, ледяную пустоту. История повторялась и Солдатик ее в рот ебал. Он не хотел, чтобы с Джоном случилось то же. Не хотел, чтобы он стал ещё одним памятником, ещё одной статуей, которая будет стоять в углу и напоминать ему о том, что он мог что-то сделать, но не сделал. Он выбрал мальчишку. И теперь не знал, что с этим делать. Бен выключил телевизор и уставился в одну точку. В голове было пусто. Не было ни планов, ни целей, ни желаний. Только белый шум и странное тепло, которое всё ещё пульсировало в груди. Хоть стреляйся. Но тогда пиздюк проснется и увидит труп первого человека, который отнёсся к нему не как к товару или оружию. Сука, и тут пацан! Бен выдыхает.. Ладно, нет, такие мысли никогда не поощрялись в его голове. Бен в принципе не очень любил думать о чем-то фундаментальном и дольше пяти минут. Он всегда знал, что делать. Даже корчась от пыток планировал месть. Сейчас ситуация проще. Можно отдохнуть. Первые на ум приходят шлюхи и кокаин. Это не приносило долгой радости, но уж точно не страдания, можно сказать приятное агрессивное забытье, будто застывший адреналин взбалтывали, давая всем эмоциям выход. Только теперь у него не было ни шлюх, ни кокаина. Только этот дом, этот лес и мальчишка, который спал в соседней комнате. Что теперь? Тишина, гнетущая, не дающая ответ, была перебита чужими шагами. Джон стоял в дверях, и его глаза были сонными, но в них уже не было страха. В целом не удивительно, спали они все еще вдвоем, как оправдал для себя Бен, прикрывая тыл друг друга. — Доброе утро, — сказал он, и его голос был снулым, будто он ещё не до конца проснулся, и побрел умываться. — Доброе. Бен смотрел на него. На его растрёпанные волосы, на его бледное лицо, на его руки, которые он потирал, будто замёрз. И в этот момент он понял, что не хочет, чтобы этот мальчишка исчез из его жизни. Не хочет, чтобы только начав жить, тот добровольно повесился или утопится, чтобы не быть обузой и целью для Войт. Даже если для этого придётся развалить целую корпорацию Стоп... Бен ощутил, как может дышать полной грудью. Месть не окончена. Она просто изменила направление. — Дела.. — протянул Бен, глядя в окно. Если он сможет развалить Войт, то, возможно, тогда его отец наконец утрётся. Тогда успокоится его душа. И тогда малец снова скажет: «Круто» — так же искренне, так же по-детски, как он говорил это ночью, когда Бен рассказывал ему о своём прошлом. Он усмехнулся — криво, почти зло, и покачал головой. Он не знал, как это сделать. Не знал, сколько времени это займёт. Но он знал, что у него есть цель. И у него есть время. Он отошёл от окна, подошёл к шкафу и достал бутылку виски. Она была старой, пыльной, но он знал, что она ещё годится. Он поставил её на стол, рядом с двумя стаканами. Джон вернулся достаточно скоро. Бен даже не успел сесть — он всё ещё стоял у стола, глядя на бутылку, когда в дверях появился мальчишка. Волосы его были взъерошены и влажны — он, видимо, просто сунул голову под кран, не утруждая себя полотенцем. Ворот футболки промок, и Бен видел, как капли воды стекают по шее, исчезая за тканью. — Что отмечаешь? — его губы дрогнули, расползаясь в медленной, почти сонной улыбке. Он перевёл взгляд на Бена, и в его глазах мелькнуло что-то — любопытство, смешанное с лёгким недоверием. — Твою амнистию, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти буднично. Он взял бутылку, налил виски в стаканы, и янтарная жидкость плеснулась о стенки стекла. — Сегодня мы будем пить, — протянул он, будто пробуя слово на вкус, будто вспоминая, что там у мальчишки в списке. — Есть бургеры. И курить. Он поставил бутылку на стол и посмотрел на Джона. Бен понимал — это самая дикая и бессмысленная херня в его жизни. Он никогда не был добряком, не стремился всем помочь, и ему был до лампочки любой гуманизм. Всё это из него вытравили — постарались и Войт, и Советы, все по чуть-чуть. И все же о решении принятом и оглашенном Солдатик не жалел. Джон замер. Его улыбка дрогнула, застыла, превращаясь в странное, почти непонимающее выражение. Он смотрел на Бена, на бутылку, на стаканы. Слова медленно проникали внутрь, оседая где-то глубоко, под рёбрами. Амнистия. Он сказал «амнистия». Джон моргнул, и его лицо стало напряжённым. — Амнистия, — повторил он, и голос его дрогнул. — То есть ты... ты передумал? Бен молчал. Он не мог смотреть на него. Он перевёл взгляд на стаканы, на янтарную жидкость, которая плескалась внутри. «Передумал» — это было слишком простое слово. Слишком слабое для того, что происходило внутри него. — Я не планирую от тебя избавляться. — сказал он, и голос его был ровным, почти сухим. — Если ты об этом. Джон не сразу понял, что услышал. Слова повисли в воздухе, и он смотрел на Бена, пытаясь разобрать их смысл. «Я не планирую от тебя избавляться» — Джон перебирал их в голове, складывал, переставлял, но они не хотели складываться в то, во что он мог бы поверить. Он уже похоронил себя, он уже попрощался с этой жизнью. Он даже спланировал, как потратит свои последние дни, какие желания загадает, смирился с тем, что через несколько дней просто перестанет существовать. Успел попрощаться с собой. А теперь ему говорили, что он будет жить. И он не знал, как в это поверить, потому что это было похоже на злую шутку — может быть, самую злую из всех, что с ним играли. — Я.. Я не понимаю, — Он не знал, что сказать. Слова застревали в горле, превращаясь в ком, который нельзя проглотить, — П-почему? Сердце, чертвое, на удивление пережившее всё виды сигарет, алкоголя и наркотиков разных эпох, защемило. Не должен пацан удивляться.. Милосердию? — А потому что. — Бен не нашелся что сказать. Он и сам себе сказать-то не мог. — И при этом ты не выгонишь меня, — немного неуверенно решает уточнить Джон. Бен смотрел на него, и в его глазах было что-то тёплое. — Не выгоню, — сказал он. — Иди сюда, пиздюк. Он шагнул вперёд и обнял Джона. Неловко, почти грубо, как будто он не знал, как это делается. Но он сделал это. И Джон чувствовал, как тепло его тела проникает сквозь ткань футболки, как его руки сжимаются на его плечах; слышал, как его собственное сердце бьётся слишком громко. И мир вокруг него снова обретает цвета. Серая кухня, старая мебель, бутылка виски на столе — всё это становилось настоящим, живым, реальным.