×Доверься нашим собранным по кусочкам сердцам×

Ближе к вечеру на парковке возле их привычного клуба, металл капота всё ещё хранил слабое тепло работавшего мотора, но для Чонгука этот вечер казался обжигающе ледяным. Он сидел, откинувшись назад и закинув руки за голову, безуспешно пытаясь унять хаос в собственной голове. Внизу, прямо перед ним, стояли Чимин и Юнги. Их силуэты едва вырисовывались в полумраке пустой парковки, освещенной лишь редкими желтыми фонарями. — И что мне теперь, блядь, делать? — голос Чонгука прозвучал глухо. Он с силой потер лицо ладонями, словно пытался стереть с кожи саму память о сегодняшнем дне. — Вы оба видели его глаза. Я ожидал чего угодно — злости, истерики, закрытых дверей. Но не этого. Чимин вздохнул, скрестив руки на груди. Он обменялся быстрым, тяжелым взглядом с Юнги, который молча прислонился плечом к крылу машины, задумчиво покусывая губу. — Ты сам загнал себя в этот угол, Чон, — наконец произнес Юнги, лениво выпуская изо рта колечко дыма. — Ты же сам всё затеял. Тебе нужен был адреналин. Ты хотел раскачать эту тихую гавань. — Я хотел расшевелить Хосока! — резюмировал Чонгук, резко подавшись вперед, так что пружины машины скрипнули. В его голосе прорезалось раздражение, смешанное с защитной реакцией. — Вы же помните, каким он был. Зажатый, правильный, вечно оглядывающийся на чужие мнения. Мне нужно было вывести его из себя, заставить проявить хоть какие-то эмоции, сбросить эту броню! А Тэхён… Тэхён просто шел в комплекте. Удобная искра, чтобы поджечь этот фитиль. — Испуганный «комплект», который теперь смотрит на тебя так, будто ты его вселенная, — тихо бросил Чимин. В его голосе не было осуждения — только горькая ирония. — Только вот у меня ощущение, что фитиль поджёг вовсе не Хосока. Ты сам не заметил, как перестал играть, Чонгук. Чонгук замер. На секунду на парковке повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь гулом далекой трассы. — Что ты несёшь? — процедил он, избегая смотреть Чимину в глаза. — При чём здесь я? Это была просто страсть. Чистый интерес. Тело, игра, вызов. Ничего больше. — Серьёзно? — Юнги отлепился от машины и сделал шаг ближе, глядя на Чонгука в упор своими прищуренными, проницательными глазами. — Раньше ты тратил все силы на то, чтобы задеть Хосока, а сейчас ты сидишь здесь и изводишь себя мыслями о том, как Тэхён отреагирует на твою очередную выходку. Ты думаешь не о том, как позлить Хосока, а о том, не разбил ли сердце Тэхёну. — Я ничьё сердце не разбивал! — Чонгук спрыгнул с капота, оказавшись лицом к лицу с Юнги. Его дыхание участилось. — Я всегда играл с открытыми картами. Они оба знали, кто я такой. — Карты открытые, да только ты сам запутался, какие из них козырные, — покачал головой Юнги. — Ты привык использовать людей ради искры, Чонгук. Но впервые искра обожгла тебя самого. И пока ты пытаешься убедить нас, что это всё еще игра, Тэхён уже верит в то, чего ты боишься признать даже самому себе. Чимин подошёл ближе и мягко положил руку Чонгуку на плечо, чувствуя, как напряжены мышцы под тонкой тканью рубашки. — Спроси себя без всей этой показухи, Чонгук, — мягко, но твердо сказал он. — Если бы завтра Тэхён просто развернулся и ушел от тебя навсегда, сказав, что с него хватит… Тебя бы задело то, что ты проиграл Хосоку? Или то, что ты потерял его супруга? Чонгук резко отдёрнул плечо и отвернулся к ночному городу, засунув руки в карманы джинсов. Внутри всё болезненно сжалось от ответа, который он боялся озвучить даже в мыслях. — Чон, а теперь серьезно. Представь, что бы ты почувствовал, если бы я трахнул либо Хосока, либо Тэхёна прямо у тебя на глазах, чтобы ты сделал со мной, увидев, что мы с ним оба возбуждённые? — внезапно задумчиво спросил Юнги, из-за чего Чимин распахнул глаза от шока и смущённо залился краской смущения и возмущения. Воздух на парковке, казалось, мгновенно сгустился до состояния сиропа. Чонгук замер, переваривая услышанное, а в следующую секунду его взгляд потемнел так резко, что температура вокруг них, кажется, упала на несколько градусов. Все его прежние попытки отшутиться, оправдаться или защитить свои личные границы испарились под тяжестью этого провокационного вопроса. Внутри у мужчины что-то оборвалось — глухой, удушливый толчок ярости, который не имел ничего общего с привычным азартом. — Повтори, что ты сейчас сказал? — тихо, чеканя каждое слово, произнёс Чонгук. Он сделал резкий шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. В его глазах полыхал такой хищный, темный огонь, что даже привыкший ко всему Юнги едва заметно напрягся, хотя и не отвел взгляд. Сама мысль о том, что кто-то из них — его хаос, его искра, те, кого он привык считать если не своей территорией, то по крайней мере частью своей сложной игры — окажется в постели с Юнги, вызвала у Чонгука физическую тошноту, смешанную с диким желанием сорвать злость кулаками о ближайшую стену. — Юнги, ты совсем рехнулся?! — наконец обрёл дар речи Чимин. Он подскочил к другу, хватая его за рукав куртки и испуганно переводя взгляд с одного на другого. — Какого чёрта ты несёшь вообще?! Ты понимаешь, что говоришь?! Но Чонгук уже не слушал Чимина. Он смотрел на Юнги в упор, тяжело и прерывисто дыша, и в этом бешеном, застрявшем в горле комке эмоций ему не нужно было больше времени на раздумья. Маски сорвались окончательно. — Если ты, блядь, хотя бы пальцем дотронешься до Тэхёна… — Чонгук схватил Юнги за воротник куртки с такой силой, что тот глухо кашлянул, но не отступил, — я тебе эти руки поотрываю. Обоих. И мне абсолютно плевать, Хосок это будет или кто-то еще. На секунду повисла звенящая тишина. Чимин замер, приоткрыв рот и шокировано глядя на побелевшее от злости лицо Чонгука, в котором сейчас отчетливо читалось то самое собственническое безумие, в отрицании которого Чонгук клялся всего минуту назад. — То в твоей голове есть мне можно спать с Хосоком, но с Тэхёном — нет. Правильно я понимаю? — Юнги перехватил запястье Чонгука и уверенным, но не агрессивным движением отбросил его руки от своего воротника, поправляя пальто. На его губах играла та самая ленивая, всезнающая усмешка человека, который только что выиграл партию в покер на мизерных ставках. Чонгук отшатнулся назад, тяжело дыша. До него только что дошло, какую ловушку ему только что устроили. Его собственный гнев, вспыхнувший с такой слепой и дикой силой, стал самым честным и безоговорочным признанием, от которого больше некуда было спрятаться за привычным цинизмом. Он замер, сжав кулаки так, что побелели костяшки, а в темных глазах плескалось чистое, ослепляющее осознание тупой ловушки. Чимин облегченно, но нервно выдохнул, прикрывая ладонью глаза. — Ну вот, — тихо и ехидно протянул Юнги, делая шаг назад и пряча руки в карманы. — Маски сброшены, пациент полностью осознал диагноз. А ты всё «искра, игра, Хосок…». Тебе плевать на Хосока, Чонгук. Ты с самого начала хотел залезть под кожу именно Тэхёну. Только боялся себе в этом признаться. Чонгук резко поднял голову, желая рявкнуть что-то в ответ, заткнуть их обоих, стереть с лиц эту проклятую, победную ухмылку. Но слова застряли в горле. Холодный ночной воздух обжигал легкие, а внутри осталась лишь выжженная, болезненная пустота и тишина. Он действительно вляпался. По самые уши. И теперь игра, которую он так самонадеянно начал, захлопнулась прямо над его головой. — Так вот оно в чём теперь наша проблема. Ты действительно, когда вдалбывал свой член в рот Хосока, ты мечтал, чтобы Тэхён это сделал с тобой. Вот ещё один скелет я кажется нашёл у тебя в шкафу? — предположил Юнги, заставляя Чимина не веря отшатнуться назад. Чимин отшатнулся от Юнги так резко, будто тот только что ударил его по лицу, а воздух вокруг них стал настолько плотным, что в нем, казалось, физически не хватало кислорода. Глаза Чимина округлились от шока, а на щеках проступил яркий, болезненный румянец стыда и крайнего изумления. Он судорожно переводил взгляд с невозмутимого, цинично ухмыляющегося Юнги на окаменевшего Чонгука, словно пытаясь осознать масштаб катастрофы, в эпицентре которой они все неожиданно оказались. Лицо Чонгука мгновенно потеряло все краски. Вся его показная уверенность, дерзость и привычная бронированная невозмутимость рассыпались в один единственный миг под ударом этой жестокой, пронзающей насквозь правды. Кровь отхлынула от лица, оставив на скулах лишь мертвенную бледность, а внутри, в самой глубине грудной клетки, всё оборвалось с такой оглушающей силой, будто кто-то сорвал с него последнюю кожу. Он не смог ни возразить, ни броситься в драку, ни выдать привычную насмешливую колкость. Слова Юнги попали в самую черную, тщательно замурованную точку его подсознания, обнажив тайну, которую мужчина боялся даже сформулировать для самого себя в самые тихие ночи. Все эти месяцы циничных игр, манипуляций, попыток расшевелить правду Хосока и доказать всему миру свою неуязвимость оказались лишь сложной дымовой завесой. Завесой, за которой скрывалась извращенная, до боли отчаянная подмена понятий: используя одного, он отчаянно жаждал внимания, тепла и подчинения совсем другого. Того, кто смотрел на него без страха, но с той самой чистой, всепоглощающей нежностью, которую Чонгук считал для себя недоступной роскошью. — Заткнись, — прозвучало тихо, глухо и хрипло. Голос Чонгука едва ли походил на его собственный — он дрожал от подавляемой изнутри бури, грозящей разорвать его на части. Мужчина медленно опустил голову, уставившись на асфальт под своими ногами, где в тусклом свете фонарей отражались их вытянутые, искривленные тени. Его пальцы, глубоко засунутые в карманы джинсов, сжались в такие плотные кулаки, что ногти болезненно впились в ладони, но этой физической боли было мало, чтобы заглушить тупые, раздирающие тиски в груди. Юнги не собирался отступать. Он сделал еще один шаг вперёд, возвышаясь над застывшим Чонгуком, и его голос потерял всю игривость, превратившись в холодный, беспощадный скальпель хирурга: — Тебе страшно, Чонгук. Страшно до жути, потому что ты привык быть охотником, который держит на поводке чужие слабости. А теперь оказалось, что твой собственный поводок давным-давно в руках Тэхёна. И стоит ему дернуть хотя бы раз — от тебя не останется даже пепла. Хосока ты использовал как щит, чтобы не подпускать к себе настоящее, потому что с ним всё было просто и понятно — секс, адреналин, злость. Никаких обязательств. А Тэ… Тэ — это обрыв. Шагнешь вперед — разобьешься насмерть. — Я сказал: заткнись, сука! — взревел Чонгук, резко вскидывая голову. В его потемневших, лихорадочно блестящих от ярости и безысходности глазах стояли слезы — те самые, которые он ненавидел всем сердцем и которые никогда прежде не позволял никому увидеть. Он резко развернулся на каблуках, не глядя ни на бледного, потрясенного Чимина, ни на холодного Юнги, и со всего размаху ударил кулаком по металлической двери своей машины. Глухой, страшный гул разорвал тишину ночной парковки, а по идеальной черной краске побежала паутина вмятин и царапин. Тяжело дыша, с разбитыми в кровь костяшками, Чонгук прижался лбом к холодному стеклу дверцы, закрыв глаза. Игра была окончена. Маски сорваны. И возврата к прежней жизни больше не существовало. Чимин замер так резко, будто сквозь него пропустили высоковольтный разряд. Его глаза распахнулись до предела, а пальцы судорожно вцепились в собственный локоть, словно пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в рушащейся на глазах реальности. Весь тот сюрреалистичный вечер, начавшийся с привычных насмешек и пьяных провокаций, стремительно превращался в греческий трагифарс, где каждый из участников внезапно оказался обнажён до нервных окончаний. Юнги, до этого момента державший инициативу в своих руках и безжалостно препарировавший чужие тайны, на долю секунды опешил. Его ленивая усмешка медленно сползла с губ, сменившись подлинным, глубоким изумлением. Он перевёл взгляд с побитого, тяжело дышащего Чонгука на говорившего мужчину, чей исповедальный крик повис в густом ночном воздухе парковки тяжелым, удушливым свинцом. Сам Чонгук, всё еще прижимавшийся лбом к холодному стеклу своей искорёженной машины с разбитыми костяшками, замер. Боль от рассеченной кожи на руке отошла далеко на второй план, заглушенная чужим признанием, которое перевернуло с ног на голову всю расставленную ими же шахматную доску. — Подожди-ка… — медленно, чеканя каждое слово, начал Юнги, чувствуя, как привычная логика этого запутанного треугольника трещит по швам. Его проницательный ум лихорадочно пытался выстроить новую цепочку фактов. — То есть… весь этот спектакль, вся твоя показная одержимость Хосоком и эти вечные попытки спровоцировать его — это была лишь дымовая завеса? Ты делал всё это не потому, что хотел забрать его себе, а потому, что пытался подобраться ближе к… Мужчина тяжело выдохнул, проводя ладонью по лицу, смахивая холодный пот, и нервно усмехнулся — горько, надломленно, без тени прежнего бравадного куража. — Да не нужна мне эта правильная, застёгнутая на все пуговицы правильность Хосока! — оборвал он Юнги на полуслове, вкладывая в этот крик всю накопившуюся изнуряющую боль. — С ним всё было слишком просто, слишком понятно, слишком предсказуемо. Мне нужно было раскачать этот чертов муравейник, чтобы хоть кто-то обратил на меня внимание. Но когда я понял, что в этой игре по-настоящему тону не в Хосоке, а в Чонгуке… когда меня начало выворачивать от одной мысли, что он принадлежит кому-то другому или что я могу потерять его из виду… было уже поздно давать заднюю. Он резко повернулся к Чонгуку, чей затылок всё еще темнел в полумраке у помятой дверцы, и в голосе мужчины прорезалась отчаянная, обнаженная мольба: — Да, я хочу, чтобы они развелись. Хочу, чтобы этот гребаный брак рухнул дотла, потому что только тогда у меня появится хоть призрачный шанс перестать сгорать изнутри каждый раз, когда я смотрю на него. Вы можете ненавидеть меня за это, можете считать циничным ублюдком, который рушит чужие жизни ради собственной прихоти… но я больше не умею притворяться! Чимин шумно и прерывисто втянул воздух носом. Его трясло. Вся эта чужая, нефильтрованная страсть, выплеснутая на грязный асфальт пустой парковки под тусклым светом фонарей, казалась токсичной, липкой и в то же время до ужаса живой. Он повернулся к Юнги, и в его взгляде читался безмолвный вопрос: что нам теперь делать со всем этим хаосом, который мы сами помогли вытащить наружу? Юнги молчал. Он медленно выдохнул тонкую струйку дыма из легких, глядя на раскинувшуюся перед ними картину всеобщего эмоционального краха, и впервые за долгое время почувствовал, что игра зашла слишком далеко — туда, где правила больше не работали, а ставки измерялись уже не адреналином, а сломанными судьбами. — Только не говорите, что и ты, Юнги, влюбился… Только не в Тэхёна, а Хосока, — теряя связь с реальностью, прохрипел Чимин и сел на землю, уже не думая о том, что может вымазать свою любимую одежду. Юнги замер, а через секунду тихо, хрипло рассмеялся — в этом смехе не было ни капли веселья, лишь горькая, изнуряющая ирония человека, которого только что поймали на самой нелепой лжи самому себе. Он медленно опустился на корточки рядом с сидящим на пыльном асфальте мужчиной, упёршись локтями в колени, и посмотрел куда-то в пустоту перед собой. — Влюбился? — Юнги покачал головой, криво усмехнувшись. — Чимин, ты совсем дурак? Какая, к черту, любовь. Я старый циник, который просто хотел посмотреть, как рушится чужой идеальный мир, потому что свой собственный был давно засыпан пеплом. Он бросил быстрый, тяжелый взгляд на застывшего у помятой машины Чонгука, а затем снова посмотрел на Чимина, чей испуганный взгляд отражал весь сюрреализм этой ночи. — Хосок никогда не был объектом моей страсти, — голос Юнги стал тише, почти шелестящим, но в нем звенела железобетонная правда. — Он был зеркалом. Правильным, до тошноты правильным отражением того, каким меня хотели видеть все остальные. И мне до боли в зубах хотелось разбить это зеркало, чтобы посмотреть, что будет внутри. Но когда я понял, во что вы все тут ввязались… когда этот цирк начал полыхать по-настоящему… Юнги тяжело вздохнул, проводя ладонью по волосам, и отвернулся. — Я ни в кого не влюблялся, Чимин. Я просто вовремя не остановился и позволил этому пожару подойти слишком близко. А теперь мы все сидим в эпицентре этого пепелища и пытаемся понять, кто из нас сгорел первым. — Забавно, Мин, что ты так легко об этом говоришь. Мне кажется, ещё немного, и я с вами вообще перестану общаться. Хотя на самом деле я думал: ты самый лучший хён на свете, — выдавил Чимин, закрывая глаза ладонь. По его щекам потекли слёзы, а губы сжались в тонкую линию. — Самый лучший хён на свете, говоришь? — горько усмехнулся Юнги, не поворачивая головы. Он протянул руку и неловко, но ощутимо коснулся плеча Чимина, слегка сжав его ткань пальцами. — Плохая из меня опора, Чим. Я умею только разбирать чужие механизмы на детали, а собирать обратно — нет. Прости, что втянул тебя в этот кошмар. Чонгук, всё ещё прижимавшийся лбом к разбитой и поцарапанной двери машины, медленно выдохнул. Внутри него больше не осталось ни гнева, ни желания спорить или защищаться. Осталась лишь звенящая пустота, в которой отчетливо звучал каждый всхлип сидящего на пыльном асфальте друга. — Никто ни с кем не перестанет общаться, — хрипло бросил Чонгук, наконец отрываясь от машины и поворачиваясь к ним лицом. Его разбитые костяшки кровоточили, но он даже не замечал этого. В его взгляде больше не было прежней высокомерной бравады — только тяжелое, изнуряющее осознание того, что пути назад больше нет. — Мы в это ввязались все вместе. Значит, и расхлебывать тоже придется вместе. Каким бы дерьмом это ни оказалось. — И что ты предлагаешь делать? Показать как нам тяжело их видеть вместе? Или открыть то, что циник иногда бывает настолько страстным, что его ревность может уничтожить всё на своём пути? — тихо хмыкнул Чимин, прикоснувшись свои пальцами к запястью Юнги. После он поднял голову, и в свете редких фонарей его лицо казалось бледным, почти прозрачным от переизбытка эмоций, но в глазах больше не было испуга — лишь горькая, выжженная решимость. Его пальцы, всё еще сжимавшие запястье Юнги, слегка дрожали, выдавая колоссальное напряжение, но хватка была неожиданно крепкой. — Хватит прятаться за масками, — голос Чимина звучал тихо, но каждое слово падало на асфальт с весом свинца. Он обвел взглядом сначала застывшего у разбитой машины Чонгука с его окровавленными костяшками, а затем замершего Юнги. — Мы все здесь играли в кукловодов. Думали, что контролируем нити, что можем дергать за них ради развлечения, адреналина или собственных скрытых комплексов. И к чему мы пришли? К тому, что каждый из нас готов сжечь этот мир дотла только от одной мысли, что объект нашего обожания достанется кому-то другому. Юнги не выдернул руку. Он позволил Чимину держать себя за запястье, тяжело глядя на него из-под челки. В его обычно непроницаемых глазах читалось редкое для него признание правоты младшего. — Значит, никаких больше игр, — выдохнул Чонгук. Он оттолкнулся от искореженного капота и сделал несколько шагов вперед, останавливаясь над ними. Его дыхание было ровным, а взгляд — темным, лишенным прежнего циничного блеска. В нём зрело нечто более опасное и настоящее. — Если мы сгорели, то прятаться в пепле больше нет смысла. Хосок думает, что держит под контролем свой идеальный мирок с Тэхёном? Пусть думает. Посмотрим, что от этого мирка останется, когда мы перестанем притворяться, что нам всё равно. — Ты хочешь пойти ва-банк? — медленно проговорил Юнги, криво, но совершенно безрадостно улыбаясь уголком рта. В этой улыбке проснулся тот самый старый циник, но теперь его азарт подпитывался не скукой, а отчаянием. — Показать им, какими на самом деле бывают разрушительные чувства тех, кто привык лишь наблюдать со стороны? — Я больше не собираюсь смотреть со стороны, — чеканя каждое слово, произнес Чонгук. Он сжал кулаки так, что свежие раны на коже снова закровоточили, но боль лишь заземляла его, возвращая абсолютную ясность рассудка. — Хватит быть тенью в их идеальной истории. Если Тэхён — это обрыв, как ты сказал, Юнги… то я больше не собираюсь тормозить на краю. Чимин медленно отпустил запястье Юнги и поднялся с земли, отряхивая пыль со своих испачканных брюк. На его лице застыла холодная, отрезвляющая улыбка человека, который наконец принял правила самой жестокой партии в своей жизни. — Тогда давайте перестанем быть вежливыми зрителями в чужом театре, — тихо произнес он, глядя на ночные огни города, за которыми скрывались те, кто заставил их всех потерять рассудок. — — Раз уж рушить — так до самого основания, чтобы на этом пепелище наконец не осталось места для лжи. Но помните, что первых кого я захожу разрушить — это вы. Потому что Хосок для меня был ближе всех. Но он сейчас пал в моих глазах также, как и Юнги, который сказал, что никогда никого не любил. Эти слова повисли в ночном воздухе тяжелым, ледяным ударом, заставив обоих мужчин резко замереть. Чимин стоял перед ними — больше не сломленный, не плачущий и не испуганный, а холодный, собранный и абсолютно беспощадный. В его глазах горел тот самый опасный огонь, который до этого момента дремал под маской мягкости и дружеской поддержки. Юнги медленно поднялся с земли, отряхивая пальто. Он смотрел на Чимина без тени прежней снисходительности или насмешки — в его взгляде читалось трезвое, почти уважительное осознание того, что монстра разбудили они сами. — Справедливо, — хрипло и тихо произнес Юнги, не отводя глаз. — Мы заслужили. Каждый из нас. Чонгук тяжело вздохнул, переведя взгляд с побелевшего лица Юнги на решительного Чимина. В этой новой расстановке сил больше не было друзей и союзников — только четверо людей, готовых уничтожить друг друга ради правды, которая оказалась слишком жестокой для всех. — Ну что ж, — Чонгук криво улыбнулся, стирая тыльной стороной ладони кровь с разбитых костяшек. — Если рушить, так до конца. Покажи нам, на что ты способен, Чимин. Чимин развернулся, подошёл к Юнги и осторожно прикоснулся к его лбу двумя пальцами. — Правда или вызов? — хрипло спросил он. Юнги не отшатнулся. Он лишь чуть прищурил глаза, принимая этот вызов, и уголки его губ дрогнули в подобии холодной, выжидающей улыбки. — Вызов, — ответил он так тихо, что звук едва долетел до них сквозь гул ночного ветра. Чимин не убирал пальцы, чувствуя, как под кожей Юнги бьется ровная, упрямая пульсация. Их взгляды сцепились в глухой, молчаливой дуэли, где каждый ужесточил свои границы, но ни один не собирался отступать первым. — Тогда докажи, что ты действительно умеешь разрушать, а не только наблюдать, — так же тихо произнес Чимин, опуская руку и делая шаг назад. — Прямо сейчас. Позвони Хосоку и скажи ему всё то дерьмо, что ты только что вывалил здесь. В глаза, а не за спиной. Юнги тяжело замер, а воздух между ними, казалось, накалился до предела. Чонгук молча стоял у разбитой машины, сжимая в кулаки окровавленные руки, превращаясь в зрителя самой жестокой игры, которую они затеяли против самих себя. — Не можешь? — усмехнулся Чимин. — Так может это ты правда влюбился в Хосока и просто постоянно претворяешься за маской цинизма? Юнги замер на секунду, а затем его плечи тяжело качнулись в беззвучном, надломленном смешке. Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно засунул руки в карманы пальто, ссутулившись под этим прямым, безжалостным ударом, и поднял взгляд на Чимина. В его глазах больше не было ленивой защиты — только голая, обнаженная усталость человека, которого загнали в угол собственные слова. — Если бы это была правда, Чимин, мне было бы намного проще жить, — хрипло и тихо произнес Юнги, делая шаг навстречу, нарушая дистанцию. — Любовь хотя бы имеет форму. В ней есть начало, конец, боль, но хотя бы какой-то грёбаный смысл. А то, что чувствую я… это просто пустота, которая сожрала всё вокруг и требует еще. Он криво усмехнулся, в упор глядя на Чимина, и в его голосе прорезалась опасная, звенящая нота: — Хочешь проверить, притворяюсь я или нет? Хочешь убедиться, насколько далеко зашел этот цинизм? Юнги резко вытащил руку из кармана и, не отводя взгляда от Чимина, достал из внутреннего кармана телефон, разблокировав экран холодным светом, который тут же отразился в его зрачках. Большой палец завис над списком контактов, готовый в любую секунду нажать на вызов, который окончательно сожжёт все мосты. — Вы что правда решили его разрушить? Вы же его друзья, — выдохнул Чонгук, задумчиво почесав затылок. Тишина, повисшая на полупустой ночной парковке после слов Чонгука, казалась почти физически осязаемой. В ней гудел уставший металл побитой машины, шуршал холодный ветер, гоняющий по асфальту сухую листву, и звучало эхо только что сорванных масок. Чонгук стоял у искореженного капота, глядя на Юнги и Чимина так, будто видел их впервые в жизни. В его голосе не было прежней агрессии или вызова — только глухое, лишенное защитных барьеров недоумение. Вопрос, сорвавшийся с его губ, был простым и оттого режущим по живому: как те, кто годами делил с Хосоком радости, тайны и тихие вечеры, могли так легко произнести слово «разрушить»? Чимин медленно повернулся к нему. В бледном свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня — холодным, отстранённым, но внутри него бушевала та самая обида, которая способна сжечь дотла любые прошлые заслуги. Он не ответил сразу, дав словам повисеть в воздухе, позволяя Чонгуку прочувствовать всю глубину этого парадокса. — Друзья? — горько, почти беззвучно повторил Чимин, и уголки его губ дрогнули в болезненной ухмылке. Он сделал шаг ближе к Чонгуку, заглядывая ему прямо в глаза. — А что, по-твоему, делают настоящие друзья, Чонгук? Молча смотрят, как человек, которого они любят, добровольно заживо хоронит себя в идеальной, но прогнившей до основания клетке? Хосок годами строил вокруг себя этот фасад безупречности. Он жертвовал собой, глотал обиды, подстраивался под чужие ожидания, лишь бы всем вокруг казалось, что у него идеальный брак, идеальная жизнь и идеальный муж. Чимин перевел тяжелый, обвиняющий взгляд на Юнги, а затем снова вернулся к Чонгуку. — Мы не пытаемся его уничтожить из злости или зависти, — продолжил Чимин, и в его голосе зазвучала сталь. — Мы пытаемся выбить из-под его ног эту фальшивую почву, потому что иначе он никогда не проснется. Пока существует эта иллюзия безопасности, Хосок так и будет позволять вытирать о себя ноги ради чужих долгов и мнимого спокойствия. Разрушить его — значит лишить его возможности прятаться. Да, это жестоко. Да, это больно. Но иногда, чтобы человек начал дышать по-настоящему, его мир должен сгореть дотла, чтобы на пепелище осталось только то, что имеет настоящую ценность. А не та ложь, в которой мы все увязли по самые уши. Юнги всё ещё держал телефон в руке, но экран постепенно начал темнеть, погружая его пальцы в тень. Он молча слушал Чимина, не пытаясь возразить или оправдаться. В его глазах читалось тяжелое, выстраданное согласие с каждой произнесенной фразой. — Чимин прав, — глухо нарушил тишину мужчина, опуская руку с гаджетом обратно в карман пальто. Он сделал шаг вперед, тяжело ступая по асфальту. — Мы не враги Хосоку. Мы просто устали быть соучастниками его медленного самоубийства под видом заботы. Когда человек добровольно надевает на себя ошейник и убеждает себя, что это ожерелье, кто-то должен этот ошейник сорвать. Даже если после этого он возненавидит нас всех до конца своих дней. Чонгук откинулся спиной назад, упираясь плечом в холодный, изуродованный им же металл машины. Он закрыл глаза, тяжело и глубоко выдыхая ночной воздух, наполненный запахом гари их общих ошибок. До него наконец дошло: они все были одинаково сломаны, загнаны в угол собственными играми, страхами и той извращенной, разрушительной привязанностью, которая не оставляла им шанса на компромисс. — Значит, сжигаем, — тихо произнёс Чонгук, открывая глаза и глядя на двоих своих товарищей с тем мрачным, окончательным принятием, которое приходит только после осознания неизбежности. — До самого основания. Без оглядки на то, кто пострадает первым. Широкие колеса такси с глухим шуршанием остановились у края заброшенной парковки, поднимая в воздух мелкую водяную взвесь и дорожную пыль. Двери автомобиля отворились синхронно, но контраст между вышедшими пассажирами был разительным, почти карикатурным, если бы не накал страстей, предшествовавших этой поездке. Тэхён выскочил наружу первым, с хлопком захлопнув дверцу так резко, что кузов машины едва заметно качнулся. Его дыхание было учащённым, плечи напряжены до предела, а в темных глазах плескалась едва сдерживаемая, кипящая ярость. Вся его фигура источала агрессию и готовность в любую секунду сорваться на крик. Всего пару минут назад, когда они только садились в машину, до мужчины дошло очевидное: молчаливый водитель в капюшоне и маске, услужливо доставивший их вовсе не в управление, а прямо в эту проклятую промзону, выполнял прямой приказ Чонгука. Сама мысль о том, что за спиной разворачивается очередная манипуляция, что их снова провели, заставив играть по чужим правилам, жгла изнутри раскаленным железом. Тэхён был готов разорвать этого чертова водителя вместе с его покровителями голыми руками. Хосок вышел следом, но двигался совершенно иначе. После долгих часов эмоционального надрыва, слез, страшных открытий и того безумного, исступленного секса в мансарде, который выжег изнутри все остатки тревоги, его тело словно состояло из расплавленного свина и мягкой ваты. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и удивительно умиротворенным. Буря отшумела, оставив после себя глубокую, звенящую тихий усталость. Хосок мягко ступил на влажный асфальт, кутаясь в полы пальто, и его глаза, обрамленные влажными прядями, излучали странное, почти сомнамбулическое спокойствие. Ему было глубоко плевать на то, кто куда их привез и какие еще козни строит Чонгук. Тэхён, заметив эту безмятежную отстраненность мужа на фоне собственного кипящего гнева, резко развернулся. Его пальцы нервно сжались в кулаки, а лицо исказилось от смеси ревности, обиды и ярости на весь окружающий мир. — Ты вообще видишь, где мы?! — сорвался на крик Тэхён, делая шаг к Хосоку и указывая рукой на мрачные силуэты заброшенного НИИ. — Этот ублюдок в передней машине снова нас провел! Нас привезли сюда по его указке, а ты стоишь так, будто мы на утренней прогулке в парке! Тебе совсем всё равно?! Хосок медленно поднял тяжелые, полуприкрытые веки и посмотрел на мужа с невыносимой мягкостью. В его взгляде не было ни испуга, ни раздражения — лишь та самая глубокая, выстраданная мудрость человека, который только что заглянул в бездну и понял всю тщетность суеты. Он сделал шаг навстречу, легко касаясь опущенной ладони Тэхёна своими пальцами, пытаясь остудить этот пожар без единого лишнего слова. В этот самый момент в нескольких шагах от них, у побитой машины Чонгука, замерли Юнги и Чимин, наблюдая за этой сценкой с тем самым холодным, отрешённым интересом зрителей в первом ряду театра абсурда, где их собственные маски уже трещали по швам. — Тэхён, терпи. Это всё ради нашей любви. Ты сам во время нашей свадьбы обещал быть со мной в горе и радости. Так не давай лишний повод для того, чтобы я мог усомниться в том, что в нашем браке я одинок, а ты — в центре внимания, — эти слова, сорванные с искусанных до крови губ Хосока, прозвучали на пустой ночной парковке не как упрек, а как тончайшая, едва звенящая на ветру струна, способная переломить хребет любому шторму. В них не было прежней покорности или страха потерять фасад — это была выстраданная, обнаженная до нервных окончаний правда человека, который за последние сутки отдал войне с чужими манипуляциями слишком много сил. Хосок улыбался — горько, едва заметно, прижимая пальцы к своей груди так, будто пытался удержать вырывавшееся наружу сердце. Тэхён замер на полуслове, словно от физического удара. Вся та ярость, что секунду назад кипела в нем, заставляя судорожно сжимать кулаки и готовиться к драке со всем миром, мгновенно испарилась, оставив после себя жгучую, ослепляющую боль. Клятва, произнесенная когда-то под звон бокалов и свет софитов, в этот момент обрела совершенно иной, почти пугающий вес. Она не была абстрактным обещанием из прошлого; она висела над ними тяжелым доспехом, который они оба тащили через грязь, измены, чужие постели и заброшенные промзоны. — Хосок… — хрипло выдохнул Тэхён, резко сокращая расстояние между ними. Его пальцы дрогнули, когда он попытался коснуться лица мужа, но замер в сантиметре, словно боясь обжечься о собственную вину. — Ты не одинок. Слышишь? Никогда больше не смей говорить о том, что ты один. Я здесь. Я прямо здесь, с тобой. Юнги медленно выдохнул, засунув руки глубоко в карманы пальто. На его губах застыла горькая, саморазоблачающая усмешка. Он смотрел на то, как Хосок, несмотря на всю боль и усталость, вновь протягивает руку своему мужу, и чувствовал, как внутри скребётся то самое черное, липкое чувство зависти. Они могли сколько угодно рассуждать о том, что этот брак прогнил изнутри, что его нужно разрушить до основания ради высшей правды, но сейчас, глядя на эту хрупкую, выстраданную преданность, Юнги отчетливо понял: они проиграли. Их циничные схемы и многоходовки разбились о простую человеческую способность прощать и держаться друг за друга вопреки всему. Чимин стоял рядом, скрестив руки на груди, и чувствовал, как по щекам снова катятся горячие, беззвучные слезы. Вся та решимость сжечь этот мир дотла, о которой они говорили всего минуту назад, вдруг показалась ему детской, наивной попыткой оправдать собственные разбитые сердца. Он смотрел на Хосока — на человека, которого знал, как облупленного, на того, кто всегда был эталоном правильности, — и видел перед собой живое воплощение жертвенной любви, перед которой хотелось преклонить колени. Чимин прикусил губу, чтобы не зарыдать в голос, понимая, что разрушить этот союз они не смогут, потому что он скреплен не ложью, а чем-то гораздо более сильным и неуничтожимым. Чонгук же стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к искореженному металлу своей машины. Его темные глаза потемнели донельзя, а на скулах ходили желваки. Каждое слово Хосока, обращенное к Тэхёну, отдавалось в груди Чонгука тупой, раздирающей болью. Он хотел этой победы. Он хотел, чтобы стена рухнула, чтобы Тэхён остался один, свободный и принадлежащий только ему. Но глядя на то, как Тэхён бережно, с благоговением берет лицо мужа в свои ладони, прижимаясь лбом к его лбу, Чонгук с отчаянием осознал: он проиграл эту битву подчистую. Даже если бы они сожгли этот мир дотла, на пепелище остались бы только эти двое, держащие друг друга за руки. Тэхён прижал Хосока к себе так крепко, будто пытался защитить от всего остального мира, включая их собственных демонов и тех зрителей, что молча наблюдали за ними из темноты. Он зарылся лицом в мягкие волосы мужа, вдыхая знакомый запах, и прошептал куда-то в макушку, срываясь на надрывный шепот: — Прости меня за всё. За каждый шаг, за каждую тень, за то, что позволил усомниться. Больше никогда. Слышишь? Мы пройдем через это. Вместе. Хосок тихо закрыл глаза, позволяя теплу чужого тела окончательно вытеснить остатки холода. Его руки обвили талию Тэхёна, замыкая круг, который не смогли разорвать ни чужие интриги, ни изломанные судьбы, ни их собственные ошибки. И в этой звенящей тишине ночной парковки стало окончательно ясно: какую бы игру ни затевали те трое в тени, эта история принадлежала только им двоим. Эта тишина, пропитанная хрупким примирением и болью чужих прощений, продержалась ровно несколько секунд — ровно до того момента, пока Чонгук не оттолкнулся спиной от помятого капота своей машины. В его движении не было прежней растерянности или слепой ярости. На смену им пришла та опасная, ледяная собранность хищника, который загнав себя в угол, решает не отступать, а сжечь за собой вообще все моменты истины. Он понял главное: пока Хосок и Тэхён держатся друг за друга, доказывая миру силу своих клятв, эта игра не закончится. И раз они не собирались рушиться сами — он заставит их рухнуть под собственной тяжестью, пойдя ва-банк в одиночку, даже не моргнув и не предупредив ни Юнги, ни ошеломлённого Чимина. Чонгук резко сорвался с места, пересекая разделяющее их расстояние широкими, пружинистыми шагами. Прежде чем Тэхён успел полностью отстраниться от мужа или хотя бы осознать чужое приближение, Чонгук оказался рядом. Его пальцы — с разбитыми, кровоточащими костяшками, пахнувшие машинным маслом и адреналином — с железной херткой впились в плечо Тэхёна, рывком разворачивая его к себе лицом. — Трогательная сцена, — раздался низкий, срывающийся на хрипотцу голос Чонгука, в котором ядовитый сарказм смешивался с удушающей, отчаянной страстью. — Просто сцена из гребаной мелодрамы. Только вы оба забыли одну маленькую деталь. Тэхён дёрнулся, вспыхнув от гнева и неожиданности, пытаясь стряхнуть чужую руку, но хватка Чонгука была подобна тискам. — Убери от меня руки, ублюдок, — выплюнул Тэхён, вскидывая глаза, полные искрящейся ненависти и затаенного страха. — С тебя хватит представлений. Шоу окончено. — Шоу только начинается, Тэ, — усмехнулся Чонгук, и в этой усмешке не было ничего человеческого — лишь ослепляющий оскал игрока, поставившего на кон всё. Не давая никому опомниться, Чонгук резко сократил оставшиеся сантиметры и впился в губы Тэхёна жестким, властным, почти карающим поцелуем. В этом движении не было нежности — только собственнический, дикий беспредел человека, который отказывался делить то, что считал своим. Он действовал грубо, заставляя Тэхёна задохнуться от неожиданности, вкладывая в этот поцелуй всю свою невыплаканную боль, ревность и безумие. Чимин, стоявший в стороне, шумно и судорожно втянул воздух, прижав ладони к рту, а Юнги резко выпрямился, мгновенно осознав, какую глупость совершил Чонгук, решив сыграть в одиночку. А Хосок… Хосок замер в шаге от Тэхёна и Чонгука. Его руки, еще секунду назад обвивавшие талию мужа, безвольно опустились вдоль тела. Вся напускная умиротворенность, вся выстраданная мудрость и хрупкий мир рухнули в одну секунду, обнажая ту самую черную, зияющую пропасть, которую они так старательно пытались замазать фальшивыми клятвами. Чонгук сделал свой ход — грязный, эгоистичный и бесповоротный, окончательно стирая грань между игрой и войной, из которой нормально дышащими уже не выбраться никому. Хосок сделал шаг назад, посмотрел в глаза Тэхён и одними губами прошептал: — Ты счастлив сейчас? Этот беззвучный вопрос повис в густом, пропитаном напряжением воздухе ночной парковки, ударив по нервам сильнее любого крика. Тэхён, всё еще тяжело дыша и пытаясь прийти в себя после грубого, выбивающего почву из-под ног поцелуя Чонгука, резко оттолкнул его от себя. На его губах остался солоноватый привкус крови и чужой ярости. Он перевел затуманенный, полный лихорадочного шока взгляд на Хосока, который стоял перед ним пугающе неподвижно. В глазах Хосока не было слез, не было крика или показной истерики — только эта выжженная дотла, звенящая пустота, в которой отражалась вся разрушенная до основания иллюзия их общего будущего. Тэхён открыл рот, судорожно пытаясь поймать ртом воздух, чтобы произнести привычные слова, доказать, оправдаться, вернуть всё назад. Но горло перехватило спазмом. В этой зловещей тишине, на фоне побитой машины, окровавленных рук Чонгука и ошеломленных лиц Юнги и Чимина, любая ложь застревала в горле комком стекла. Он не смог ответить. И этот страшный, красноречивый отказ сказать «да» стал последним ударом, окончательно похоронившим всё, за что они так отчаянно цеплялись. Хосок горько, едва заметно усмехнулся уголками искусанных губ, медленно отступил еще на шаг назад, разрывая ту невидимую нить, что связывала их все эти годы, и повернулся к выходу с парковки, оставляя за спиной догорающие руины их жизней. Юнги первым нарушил онемевшую тишину. Тяжело вздохнув, он оттолкнулся от капота и резким, коротким движением перехватил Чонгука за плечо, разворачивая к себе лицом и отвешивая ему звонкую, отрезвляющую пощечину. Звук удара хлестко разнесся по пустой парковке. — Ты совсем спятел?! — прошипел Юнги, вглядываясь в темные, лихорадочные глаза Чонгука, на щеке которого алел яркий след. — Ты что творишь? Мы же договаривались… — Договаривались о чем? О том, чтобы дальше играть в благородство и смотреть, как они оба дохнут в этом фальшивом браке? — рыкнув, Чонгук стер тыльной стороной ладони кровь с разбитых губ, но даже не попытался оттолкнуть Юнги. В его взгляде не было раскаяния — только дикое, прожженное до дна упорство. — Я не собирался больше ждать. И вы оба тоже. Чимин молча стоял в стороне, прижав дрожащие пальцы к губам. Он смотрел на удаляющуюся в темноту одинокую фигуру Хосока, которая растворялась в свете редких фонарей, а затем перевел опустошенный взгляд на Тэхёна. Тэхён так и остался стоять посреди дороги. Его руки мелко тряслись, а взгляд был прикован к тому месту, где только что исчез Хосок. Вся та ярость, что жгла его изнутри еще пару минут назад, испарилась, оставив после себя ледяную, оглушающую пустоту. Он предал всё — свою клятву, их общую боль, человека, который только что протянул ему руку помощи. И самое страшное заключалось в том, что на заданный Хосоком вопрос у него действительно не нашлось ответа. — Ты доволен? — хрипло, едва слышно выдавил Тэхён, не глядя на Чонгука. Его голос дрожал, срываясь на зловещий шепот. — Доволен, что добился своего? Чонгук шагнул к нему, намереваясь что-то сказать, но Тэхён резко вскинул руку, останавливая его наотмашь. В его глазах стояли слезы — злые, беззвучные, выжженные изнутри осознанием катастрофы. — Не подходи ко мне, — процедил Тэхён, отступая назад. — Вы все хотели это разрушить? Поздравляю. Вы добились своего. Тэхён развернулся на каблуках и бросился следом за Хосоком, оставляя трех разрушителей стоять посреди разбитой парковки. Шторм, который они так долго вызывали своими манипуляциями, наконец накрыл их с головой, но облегчения это никому из них не принесло. Холодный асфальт под ногами казался монолитом безразличия, но Чимин больше не мог оставаться на этой проклятой парковке. Ему было душно от звука собственного дыхания, от тяжелого, липкого запаха чужих разбитых жизней и от того беспощадного понимания, что они сами собственными руками разожгли этот костер. Бросив один-единственный долгий, полный невысказанного презрения взгляд на замерших Юнги и Чонгука, Чимин резко развернулся и побежал в темноту вслед за Тэхёном. Его белое пальто развевалось на ветру, а в груди горело странное, жгучее чувство вины перед Хосоком. Чимин понимал: если Тэхён бросился догонять мужа, чтобы попытаться склеить разбитую чашку, то он сам шел туда, чтобы убедиться, что Хосок выживет после этого нокаута. Но ночь не собиралась раскрывать свои тайны так просто. Погоня оказалась призрачной. Они метались по пустынным ночным улицам, проверяли прибрежную зону, обшаривали подъезды старых знакомых и тихие улочки, где Хосок любил заблудиться, когда ему нужно было думать. Но город словно проглотил его. Ни следа, ни звонка, ни единой зацепки. В результате прошло семь дней. Семь бесконечных, выматывающих душу суток, превратившихся в размытый кошмар из тревоги, лихорадочных поисков и молчаливого обвинения, висящего между Тэхёном и Чимином в пустой квартире Хосока. Время потеряло всякое значение, а воздух в комнатах, где до сих пор хранился запах его парфюма и неразобранные вещи, стал удушливо-тяжелым. На восьмой день нервы Чимина лопнули окончательно. Он сидел на полу гостиной, зажав в дрожащих пальцах мобильный телефон, в то время как Тэхён находился всего в нескольких шагах. Тэхён почти не выпускал из рук бутылку дорогого красного вина, которое приобрело оттенок грозового неба. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие свинцовые тени, а взгляд был тусклым и пустым. Сидя на подлокотнике дивана, мужчина молча сделал очередной, уже сбитый со счета глоток прямо из бутылки, чувствуя, как терпкий алкоголь обжигает горло, но не приносит даже малейшего облегчения от той тупой боли, что поселилась в груди неделю назад. Чимин больше не выдержал этого давящего, безумного молчания. Его палец судорожно нажал на кнопку вызова, проталкивая гудки в черную пустоту трубки. Гудки тянулись вечно, пока на том конце не раздался знакомый, тяжелый и уставший голос Юнги. — Юнги, хватит ломать комедию, — сорвался на крик Чимин, в голосе которого зазвучали истеричные нотки отчаяния. Он резко вскочил на ноги, заставив Тэхёна вяло скосить на него взгляд мутных глаз. — Где он? Я знаю, что это вы с Чонгуком снова затеяли какую-то грязную игру! Где вы спрятали Хосока?! Вы ведь не могли просто так растворить его в воздухе! Отвечай мне, блядь! Тэхён, услышав имя Юнги и слова о пропавшем муже, медленно поднял тяжелую голову. Его рука с бокалом вильнула, расплескав багровые капли на светлый паркет, но он даже не обратил на это внимания. В его взгляде вспыхнула болезненная, злая искра последней надежды, смешанная с лихорадочным страхом: а вдруг действительно эти двое циников приложили руку к тому, что Хосок исчез из их жизни навсегда, оставив после себя лишь звенящую пустоту и недопитое вино? В трубке повисла тяжёлая, зловещая тишина. Гулкие помехи связи лишь подчёркивали напряжение, сгустившееся на обоих концах провода. Юнги не ответил сразу. Судя по звуку на заднем плане — глухому стуку капель по металлу и шуму мотора, — он находился в машине, где-то на ночной трассе. — Ты совсем рехнулся, Чимин? — голос Юнги прозвучал хрипло, лишённый привычной иронии. В нём слышалось искреннее, тяжёлое раздражение человека, которого незаслуженно обвиняют в том, к чему он не прикасался. — Думаешь, если мы перешли черту на той парковке, то мы контролируем каждый его шаг? Мы ищем его вместе с вами уже целую неделю, чёрт побери. Чимин яростно задохнулся воздухом, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Не ври мне! — сорвался на крик он, вкладывая в каждое слово всю накопленную за эти дни боль. — Кто еще мог вытащить его из города так, что за ним не осталось ни единого следа?! Вы с Чонгуком разрушили его мир, вы довели его до ручки… если с ним что-то случилось… — Чимин, послушай меня! — Юнги повысил голос, резко прерывая истерику младшего, и в этом командном, жёстко прозвучавшем тоне было столько отрезвляющей правды, что Чимин на секунду осёкся. — Если бы я знал, где Хосок, я бы не сидел сейчас в пустой машине посреди трассы, пытаясь дозвониться до Чонгука, который уже неделю сходит с ума в своей квартире. Мы все облажались. Но Хосок исчез сам. Ни я, ни Чонгук к этому не причастны. Тэхён, сидевший на подлокотнике дивана, внимательно вслушивался в обрывки слов, доносившихся из динамика телефона. Внутри него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Медленно переведя взгляд на бутылку с багровым вином, он сделал ещё один глубокий, жадный глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не приносит забвения. Мысль о том, что Хосок мог уйти добровольно — уйти навсегда, устав от их лжи, фальшивых клятв и разрушительных игр, — резала острее любого ножа. Тэхён протянул руку, безмолвно требуя у Чимина телефон, и, когда тот растерянно передал ему гаджет, поднёс его к уху. Его голос звучал тихо, надломленно, но в нём больше не было пьяной бравады — только холодный, звенящий отчаянием пепел: — Юнги… если ты хоть в чём-то сейчас лжёшь… скажи мне правду. Где искать человека, которого мы сами выбросили за дверь? – На этот вопрос я не знаю ответ, но я знаю, что тебя ждёт Чонгук. Ты хочешь, чтобы ещё один человек из-за тебя мучался? Если нет, иди к нему и позволь ему хоть немного построить с собой отношения. Хосок же вам включил зелёный свет, так воспользуйся возможностью пока не поздно, – Юнги тяжело выдохнул в трубку, и этот вздох прозвучал громче любых оправданий. На секунду в эфире повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком дождя по лобовому стеклу автомобиля где-то на ночной трассе. Тэхён замер с телефоном у уха, чувствуя, как слова хёна падают на его израненное сознание тяжелыми, свинцовыми каплями. «...Хосок же вам включил зелёный свет...». Эти слова резали по живому, напоминая о том самом последнем взгляде мужа — пустом, выжженном дотла, лишенном даже упрека. Хосок не стал устраивать скандал, не стал цепляться за руины или удерживать силой. Он просто молча отступил назад, оставляя им обоим выжженное поле и свободу, от которой теперь смердило катастрофой. — Ты издеваешься, Юнги? — хрипло, сорванным от вина и отчаяния голосом выдохнул Тэхён. Его пальцы так сильно сжали бутылку, что тонкое стекло казалось готовым треснуть в любую секунду. — Какая к черту свобода? Какой Чонгук? Мы только что потеряли человека, ради которого... — Ради которого вы оба врали друг другу годами, — жестко перебил Юнги, не давая договорить. В его голосе прорезалась та самая непреклонная, безжалостная правда, которую они все так долго пытались заглушить. — Хватит цепляться за призраков, Тэхён. Хосок ушел не потому, что мы его прогнали. Он ушел, потому что устал быть декорацией в вашем театре. И если ты сейчас же не поднимешь свою задницу и не поедешь к Чонгуку, который сидит в своей пустой квартире и собирает себя по осколкам после этой ночи, то ты окончательно доломаешь всё, к чему прикасаешься. Выбирай: либо ты идёшь до конца в том дерьме, в которое сам нас втянул, либо сдохнешь от чувства вины в этой пустой квартире вдвоем с Чимином. Решай. Линия резко оборвалась — Юнги сбросил вызов, оставляя Тэхёна наедине с гудками, заполнившими тишину комнаты. Тэхён медленно опустил руку с телефоном. Экран погас, погружая комнату в сумерки. Он поднял глаза на Чимина, который стоял напротив, бледный, с застывшими на щеках дорожками высохших слез, и в этом молчании они оба поняли: возвращаться больше некуда. Прошлого больше не существовало. Тэхён неуверенно поднялся с дивана, поставив недопитую бутылку вина на столик, и, не говоря ни слова, направился к выходу, оставляя за спиной догорающий пепел их общей истории. Тяжёлая деревянная дверь квартиры Чонгука поддалась не сразу — замок щёлкнул с глухим, механическим звуком, открывая проход в полумрак помещения, где воздух казался наэлектризованным до предела. Тэхён перешагнул порог, словно пересекая границу дозволенного мира, оставляя за спиной всё, что связывало его с прошлым: запах пролитого вина, эхо пустых комнат и призрачное присутствие исчезнувшего Хосока. В прихожей царила абсолютная, давящая тишина. Ни единого звука, кроме собственного сбивчивого дыхания и стука сердца, отсчитывающего секунды до неизбежного столкновения. Чонгук обнаружился в гостиной — он сидел на полу у низкого журнального столика, прислонившись спиной к дивану. Рядом валялась пустая бутылка из-под крепкого алкоголя и несколько смятых бумажных салфеток. Его чёрная кофта была мятой, рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая бледные предплечья и те самые разбитые, покрытые заживающими корками костяшки, которые теперь казались символом их общей разрушительной страсти. Когда Тэхён бесшумно вошёл в свет от уличных фонарей, пробивавшийся сквозь панорамные окна, Чонгук даже не поднял головы. Он словно чувствовал это приближение каждой клеткой кожи, заранее зная, чей силуэт заслоняет тусклое сияние ночного города. — Ты опоздал, — хрипло, почти шепотом произнёс Чонгук, наконец поднимая взгляд. Его глаза — тёмные, лишенные привычной напускной бравады, но наполненные изнуряющим, голодным блеском — впились в лицо Тэхёна. В этом взгляде не былоумного торжества победителя. Было лишь чистое, обнаженное отчаяние двух людей, которым нечего больше терять. Тэхён не ответил. Между ними не осталось слов — все они были высказаны неделю назад на той проклятой парковке, растворились в слезах Чимина и затерялись в пустых гудках чужих телефонов. Тэхён сделал несколько шагов вперед, остановившись прямо перед Чонгуком, возвышаясь над ним. Тяжёлый воздух между ними сгустился до состояния физической плотности. Чонгук медленно поднялся на ноги, не разрывая зрительного контакта. Каждый его шаг был выверенным, как движение хищника перед броском. Когда расстояние сократилось до минимума, Чонгук резким, властным движением запустил пальцы в волосы Тэхёна на затылке, с силой откидывая его голову назад, обнажая тонкую, дрожащую линию шеи. Тэхён судорожно выдохнул, задохнувшись от этого напора, и в тот же миг его собственные пальцы вцепились в воротник чужой кофте, сминая ткань до хруста в суставах. В этом прикосновении не было нежности — только дикая, отчаянная необходимость заземлиться, разорвать внутреннюю пустоту и заглушить кричащую боль вины. Чонгук не стал церемониться. Его губы обрушились на губы Тэхёна с безжалостной, исступленной жаждой. Поцелуй вышел глубоким, жестким, почти кровоточащим — они оба вкладывали в него всю накопленную за эти бесконечные дни ярость, бессилие и невыплаканную тоску. Тэхён застонал прямо в этот жадный рот, подаваясь навстречу, позволяя чужому языку грубо исследовать пространство внутри, стирая последние остатки сопротивления. Одежда стала мешающей, лишней броней. Чонгук толкнул Тэхёна назад, и тот глухо ударился спиной о мягкую обивку дивана, но не успел опомниться, как массивное тело Чонгука навалилось сверху, прижимая его к дивану всем весом. Руки Чонгука действовали лихорадочно, с какой-то звериной поспешностью: пуговицы рубашки Тэхёна полетели на пол с тихим звоном, обнажая бледную, вздымающуюся от частого дыхания грудь. Тэхён задохнулся от резкого прикосновения прохладного воздуха и обжигающих ладоней Чонгука, которые с силой скользнули по его ребрам, оставляя горящие следы. Он чувствовал каждую неровность чужих пальцев, каждую царапину на разбитых костяшках, которые впивались в его кожу с такой силой, что казалось, будто Чонгук пытается буквально вплавить его в этот диван, сделать частью себя, навсегда лишить возможности сбежать. — Ты тоже хотел этого? — прерывисто выдохнул Чонгук прямо в губы Тэхёна, тяжело оседая на него и фиксируя его бёдра своими коленями. В его голосе звучала опасная, звенящая на грани срыва страсть. — Хотел сжечь всё дотла? Получай. Только потом не жалей об этом. Или жалей до такой степени, чтобы тебе хотелось ещё чаще прийти ко мне. Тэхён в ответ лишь резко закинул голову назад, открывая полный доступ к своему телу, когда грубые, но безумно жадные пальцы Чонгука проникли без всяких прелюдий, ломая привычные барьеры и заставляя выгнуться дугой в немом, оглушающем шоке. Это не было любовью — это была агония, переплавленная в чистую физиологию, где каждый толчок, каждый вздох и каждый приглушенный стон служили единственной цели: заглушить голос совести и образ того, кто исчез в темноте. Ритм нарастал стремительно, превращаясь в безумное, хаотичное марево. Тэхён вжался пальцами в широкие плечи Чонгука, оставляя на его коже красные следы от ногтей, чувствуя, как под ладонями перекатываются раскаленные мышцы. Комната кружилась перед глазами: тени от уличных фонарей скользили по потолку, шуршание ткани сливалось с тяжёлым, хриплым дыханием, а где-то на самом дне сознания билось жгучее, отрезвляющее осознание того, что пути назад больше нет. Они падали в эту пропасть вместе, добровольно затягивая петлю на собственных шеях. С каждым новым движением Чонгука мир сужался до размеров этой тесной гостиной, до запаха чужого пота, кожи и терпкого алкоголя. Тэхён задыхался, его ногти до крови впивались в кожу на спине Чонгука, а из горла вырывался надломленный, срывающийся стон, в котором смешивались и экстаз, и та самая невыносимая боль, от которой они пытались убежать. И когда на пике этого безумия реальность окончательно рассыпалась на осколки, Чонгук в последний раз резко вжался в него, замирая на секунду в горячей судороге, а Тэхён задохнулся в беззвучном крике, закрывая глаза руками. Тишина вернулась мгновенно, тяжелая и липкая, нарушаемая лишь гулким стуком сердец в груди обоих. Они лежали на полумрачном полу в переплетении рук и ног, не в силах шевельнуться, окружённые руинами собственных жизней, которые они только что закрепили этим последним, бесповоротным грехом. Комната еще не успела остыть от недавней бури, а воздух все еще был густым от аромата кожи, пота и невысказанного отчаяния, когда реальность вновь напомнила о себе. Но времени на сожаления или мысли о содеянном не оставалось — заталкивая внутрь остатки совести, они оба понимали, что эта связь уже давно перестала быть просто случайностью или попыткой заглушить боль. Это был наркотик, доза которого требовалась немедленно, едва успевал утихнуть первый шторм. Чонгук приподнялся на локте, глядя на Тэхёна сверху вниз. В его глазах по-прежнему горел тот самый безумный, темный огонь, не оставляющий места для компромиссов. Он грубо и властно заправил влажную прядь волос за ухо Тэхёна, скользнув пальцами по горячей, раскрасневшейся щеке. Тэхён не отшатнулся. Напротив, в его взгляде мелькнуло то же мрачное, отчаянное согласие — отдаться этой стихии до конца, сгореть в ней без остатка, раз уж спасать всё равно было нечего. — Мало? — хрипло, с вызовом бросил Чонгук, глядя на припухшие от поцелуев губы Тэхёна. Вместо ответа Тэхён сам резко подался навстречу, втягивая Чонгука в новый, еще более яростный водоворот. Их тела снова сплелись в тугой, неразрывный узел на прохладном полу гостиной. Это была не ласка — это было столкновение двух стихий, где каждый толчок, каждый судорожный вздох и каждая царапина на коже служили подтверждением их общего падения. Чонгук вжимал его в пол с такой силой, будто пытался стереть саму границу между ними двумя, а Тэхён задыхался под ним, царапая ногтями его плечи и выгибаясь навстречу каждому движению, выплекивая всю накопившуюся злость на мир, на Хосока, на самих себя. Они тонули в этой безумной, разрушительной страсти снова и снова, позволяя физической боли и звенящему экстазу полностью вытравить из памяти любые мысли о том, что было за этими стенами. В этом закрытом пространстве существовали только они двое, их грех и та самая черта, за которую они шагнули добровольно и безвозвратно. За следующие три тысячи с лишним часов, что стерли из памяти смену дня и ночи, квартира превратилась в изолированную камеру пыток и убежище одновременно. Время здесь больше не измерялось минутами — оно текло циклами срыва масок, вспышками слепой ярости и неизбежным, отчаянным падением друг в друга. Они выстроили целый микромир на обломках собственных жизней, где каждый квадратный метр был пропитан ролями, которые они репетировали до полного стирания границ между вымыслом и реальностью. В те дни, когда реальность за окном казалась чересчур давящей, а призраки прошлого начинали стучать в двери, они запускали самый опасный сценарий — игру в «судью и обвиняемого». Чонгук принимал на себя роль безжалостного хозяина положения. Его пальцы, всё еще хранившие шрамы от той ночной драки на парковке, действовали жестко, методично лишая Тэхёна любой возможности сопротивляться. Загоняя его в угол просторной, погруженной в полумрак гостиной, Чонгук прижимал его запястья к холодному стеклу панорамного окна, заставляя смотреть на отражение собственных грехов. — Ты всё еще ждешь, что он вернется и спасет твою чистую совесть? — низким, срывающимся на хрипоту шепотом чеканил Чонгук, притираясь к нему всем телом и заставляя Тэхёна выгибаться от смеси жгучей обиды и запретного экстаза. — Признайся, Тэхён. Ты ведь ненавидел его идеальность задолго до того, как мы разнесли этот брак в щепки. Тэхён задыхался, втягивая ночной воздух сквозь приоткрытые, искусанные до крови губы. В его глазах полыхал опасный, лихорадочный огонь. В такие моменты он отказывался быть жертвой. Резким, отчаянным рывком перехватив инициативу, Тэхён разворачивал Чонгука, впечатывая его спиной в жесткую обивку дивана, и нависал сверху, превращаясь в безжалостного палача. — Хочешь услышать правду? — выплевывал Тэхён, вцепляясь пальцами в его плечи до появления белых следов и впиваясь в чужие губы жестким, карающим поцелуем, в котором не было ни грамма нежности. — Да я задыхался рядом с ним! Каждый его правильный вздох был петлей на моей шее. И ты знал это, черт побери! Вы оба знали! Это была исповедь на грани фола, где каждое признание в ненависти, зависти и слабости подкреплялось физической близостью такой силы, что стирало саму способность мыслить. Они срывали друг с друга одежду нетерпеливыми, грубыми движениями, словно пытаясь содрать саму кожу, под которой пряталась боль. Чонгук подхватывал Тэхёна на руки, вжимая в стены спальни, заставляя задыхаться от каждого толчка, выбивающего из легких остатки воздуха. Их дыхание сливалось в единый надрывный хрип, а стоны тонули в тишине пустой квартиры, где больше не существовало никого, кроме их разрушительной зависимости. Иногда, когда накал страстей достигал точки кидания, они переключались на другую игру — игру в «незнакомцев», пытающихся стереть прошлое. Они расходились по разным углам квартиры, чтобы через полчаса встретиться на кухне, делая вид, что видят друг друга впервые. Чонгук притворялся холодным циничным незнакомцем, случайно заглянувшим на огонек, а Тэхён отыгрывал роль надменного хозяина, пускающего в свой дом опасного зверя. Но эта тонкая психологическая грань всегда рушилась в первые же секунды, едва их пальцы случайно соприкасались над чашкой остывшего кофе. Игра мгновенно срывалась в дикий, первобытный срыв масок, перерастая в исступленное, исступленно-жадное совокупление прямо на полу кухни, среди рассыпанных осколков разбитой посуды и пролитого вина. Они связывали друг другу руки шелковыми галстуками, заставляли часами стоять на коленях, вымаливая прикосновение, доводили друг друга до слез отчаянными откровениями, а затем искупали этот жестокий эмоциональный шантаж на измятых простынях, превращая каждую ночь в бесконечный марафон саморазрушения. В этом замкнутом пространстве из трех тысяч часов они добровольно надели на себя ошейники, доказав всей вселенной — и прежде всего самим себе, — что на пепелище чужих жизней можно построить только другую боль. И пока за окнами продолжал течь равнодушный мир, они продолжали сгорать в этом пожаре, точно зная, что возврата назад больше нет.