×Доверься нашим собранным по кусочкам сердцам×

Время в этой квартире давно перестало измеряться днями недели или временами года. Оно превратилось в густую, янтарно-тяжелую субстанцию, измеряемую лишь часами изоляции, новыми шрамами на коже и обрывками чужих, так и не собранных заново жизней. Еще полторы тысячи часов — и без того размытые границы реальности стерлись окончательно, превратив их жизнь в замкнутый круг из изощренной страсти, невыносимого ожидания и тихой, ползучей паранойи. Ночь за окнами панорамных окон накрыла город тяжелым свинцовым одеялом. На кухне было темно, если не считать тусклого, мертвенно-желтого света от вытяжки над плитой. На столе царил творческий и пьяный хаос: массивные хрустальные бокалы, бутылка выдержанного коньяка янтарного цвета, тяжелая доска с нарезкой — полупрозрачные дольки лимона, щедро усыпанные молотым кофе, кубики выдержанного пармезана, капли меда и темный шоколад. Тэхён сидел на высоком барном стуле, закинув ногу на ногу, с расстегнутым воротом черной шелковой рубашки. Его пальцы нервно крутили пустой бокал, а взгляд был прикован к янтарной жидкости, в которой отражался тусклый свет. Чонгук стоял у столешницы, облокотившись на нее бедрами, и медленно, с мрачным выражением лица отправлял в рот кусок сыра, запивая его обжигающим глотком крепкого напитка. Между ними висело то самое давящее молчание, которое обычно предшествует буре. — Пятнадцать сотен часов, Чонгук, — голос Тэхёна прозвучал тихо, с надломленной, глухой иронией. Он поднял глаза на партнера. — А штамп в паспорте до сих пор чертовски свеж. Адвокаты разводят руками. Суды переносят заседания. Знаешь, что самое забавное в этой гребаной бюрократии? Чтобы расторгнуть брак в одностороннем порядке, когда второй супруг исчезает в никуда, нужно либо признать его без вести пропавшим по истечении срока, либо… чтобы он соизволил явиться лично. А Хосок словно растворился в квантовом пространстве. Его нет ни в одной базе данных, ни в кредитных историях, ни на границах. Тэхён горько усмехнулся, отпив коньяк прямо из горлышка бокала, и перечислил причины, от которых его самого уже тошнило: — Во-первых, система устроена так, чтобы защищать мертвые союзы. Во-вторых, его юристы до сих пор блокируют любые запросы на ускоренную процедуру, ссылаясь на отсутствие официального подтверждения его смерти или добровольного согласия. И в-третьих… — Тэхён осекся, задевая пальцами край доски с лимоном, — Чёрт побери, я даже не знаю, жив он или мертв. А эта неизвестность душит почище любых судов. Чонгук резко поставил бокал на стол так, что хрусталь зловеще звякнул, треснув у основания. Темные глаза сузились, превратившись в щелки, а на скулах заходили желваки. Вся накопившаяся за эти месяцы усталость, ревность и ярость к призраку по имени Хосок выплывали наружу с презрительной усмешкой. — Хватит ныть, Тэхён, — процедил Чонгук, отталкиваясь от стола и делая шаг ближе. В его голосе звенел ядовитый металл. — Хватит прикрываться законами, судами и гребаной неизвестностью. Ты просто боишься. Ты грёбаный подкаблучник, который даже спустя полгода после того, как этот святоша исчез, продолжает дрожать при мысли, что он вдруг появится на пороге и посмотрит на тебя своим фирменным жалостливым взглядом. Тэхён замер. Бокал выпал из его ослабевших пальцев, с грохотом разлетевшись на десятки мелких осколков по кафельному полу. Янтарные брызги и капли коньяка разлетелись по светлым плиткам, но ни один из них даже не посмотрел вниз. — Что ты сказал? — выдохнул Тэхён, медленно поднимаясь со стула. В его глазах вспыхнул опасный, безумный огонь. — Повтори, блять, кто я? — Подкаблучник, — чеканя каждое слово, повторил Чонгук, сокращая расстояние между ними до минимума. — Ты зависим от его тени. Ты не можешь отпустить этот брак, потому что без него ты пустое место, способное только ломать всё вокруг! Это была искра, брошенная в пороховую бочку. Тэхён с глухим звериным рыком кинулся на Чонгука, впечатывая его спиной в кухонный гарнитур. Дверцы шкафчиков затряслись от удара, посуда на полках зловеще зазвенела. Чонгук не растерялся — его руки мгновенно перехватили запястья Тэхёна, вбивая его обратно в ответном порыве. На кухне завязалась дикая, отчаянная борьба двух тел, в которой они пытались выбить друг из друга всю накопленную боль, ревность и невыносимое напряжение. Они падали на пол, задевая ногами разбросанные осколки стекла, не замечая, как мелкие осколки впиваются в кожу. Чонгук перехватил инициативу, придавливая Тэхёна к холодному кафелю тяжестью своего тела, в то время как Тэхён яростно вцепился пальцами в его плечи, раздирая ногтями ткань рубашки и оставляя багровые полосы на обнаженной коже. — Ненавижу! — задохнулся Тэхён, когда Чонгук грубо прижал его горло внутренней стороной предплечья, лишая возможности сделать полноценный вдох. — Докажи, — прохрипел Чонгук в ответ, его дыхание опаляло губы Тэхёна, а зрачки расширились почти до черноты. В этом столкновении не было границ между дракой и страстью — они слились в единое целое, где каждый удар, каждая царапина и каждый хриплый стон были пропитаны безумием. Одежда слетала с них рывками, рвалась под ожесточенными пальцами. Тэхён резко потянул Чонгука за волосы вниз, заставляя впиться в его губы в диком, кровоточащем поцелуе. Они кусались до вкуса железа во рту, задыхаясь, царапая спины друг друга на полу кухни, среди осколков разбитого хрусталя и пролитого коньяка. Это был не просто секс — это была агония, переплавленная в чистую физиологию. Чонгук двигался жестко, властно, без тени нежности, выбивая из Тэхёна любые мысли о прошлом, о судах, о Хосоке и обо всем остальном мире. Тэхён выгибался дугой под каждым его толчком, вцепляясь зубами в плечо Чонгука, оставляя на нем следы, и кричал в пустоту кухни, теряя рассудок от накатывающих волн ослепительного, разрушительного экстаза. Ритм ускорялся до предельного хаоса. Комната кружилась, холодный кафель под спиной контрастировал с обжигающим жаром тел, а каждый удар сердца отдавался в висках молотом. Они тонули в этом грехе, выжигая дотла все остатки сомнений. В самый разгар этого безумия, когда они оба балансировали на грани полного отрыва от реальности, в тишине квартиры резко, пронзительно зазвенел мобильный телефон. Мелодия доносилась из кармана брюк Тэхёна, валявшихся у барной стойки. Тэхён тяжело дышал, закрыв глаза и зарывшись пальцами в мокрые волосы Чонгука. Чонгук замер на секунду, тяжело опускаясь на него всем весом, но не прерывая движения, чувствуя, как внутри нарастает финальная судорга. Телефон продолжал надрываться. Тэхён, не открывая глаз и прерывисто всхлипывая от переполнявших его эмоций, протянул руку, нащупав аппарат на полу. На дисплее высветилось имя: Чимин. Не выходя из Чонгука, чувствуя, как тот замер внутри него в самый пиковый, наэлектризованный момент, Тэхён дрожащим пальцем принял вызов и поднес телефон к уху, тяжело выдыхая в трубку: — Чего тебе… — сорвался его голос на хриплый шепчущий стон, когда Чонгук в этот же момент сделал глубокое, резкое движение. На том конце провода повисла секундная тишина. Чимин, услышав тяжелое, сбивчивое дыхание и недвусмысленные звуки на заднем фоне, всё понял без лишних слов. В его голосе прорезалась смесь брезгливости, усталости и горькой иронии: — Ладно. Я вижу, вы там «заняты» поиском справедливости. Давай я позже перезвоню. Ярость, смешанная с адреналином и остатками оргазмического шока, ударила в голову Тэхёну с новой силой. Он взревел низким, животным рыком, резко дёрнулся бедрами вверх, совершая дерзкий, сбивающий с толку толчок в Чонгука. Чонгук от неожиданности выгнулся дугой, из его горла вырвался громкий, надломленный стон, а пальцы судорожно вжались в пол. — Никаких «позже», Чимин! — прорычал Тэхён в трубку, задыхаясь от ярости и продолжая двигаться под Чонгуком с неистовой силой. — Говори прямо сейчас, какого черта ты звонишь посреди ночи?! Зачем тебе понадобилось прерывать нас?! Выкладывай всё, или я клянусь, что выбью из тебя дурь при первой же встрече! В трубке послышался тяжелый, нервный вздох Чимина. Он явно колебался, но тон Тэхёна не оставлял выбора. — Ладно… чтоб вас обоих черти побрали, — глухо произнес Чимин на том конце. — Только не ори. Я случайно наткнулся на него сегодня вечером у старого причала на северной окраине. Он сидит в заброшенном эллинге у воды, один, без телефона и вещей. Хосок… он никуда не уезжал из города, Тэхён. Он просто прятался все эти месяцы в старом рыбацком доме, куда мы в детстве ездили. И судя по всему, он ждал, пока вы там окончательно перегрызете друг другу глотки. Тишина, нависшая над кухней после слов Чимина, казалась настолько плотной, что её можно было резать ножом. Мелкие осколки битого хрусталя хрустели под ногами, янтарные лужицы пролитого коньяка отражали тусклый свет вытяжки, а воздух был раскален до предела от смешения пота, адреналина и внезапно рухнувшей на них правды. Чонгук замер внутри Тэхёна, тяжело опираясь руками о холодный кафель по обе стороны от его головы. Его дыхание было сбивчивым, грудь вздымалась в судорожных толчках, а в расширенных зрачках отражалось абсолютное, первобытное недоумение, мгновенно сменившееся яростью. — Ты сейчас ведь шутишь?! — рявкнул Чонгук, и в этом рыке было столько металла, что у Тэхёна заложило уши. Не дожидаясь ответа, движимый диким коктейлем из ревности, шока и бешеного адреналина, Чонгук со всей силы впился зубами в нежную кожу на шее партнёра, оставляя на ней глубокий, кровоточащий след. Тэхён задохнулся от резкой боли, переходящей в ослепительное удовольствие, и выгнулся всем телом навстречу, царапая ногтями чужую спину. На другом конце провода Чимин, услышав этот сдавленный стон и сбившееся дыхание, тяжело выдохнул, закатывая глаза. — Да, блин, шучу, — с горькой, издевательской иронией процедил Чимин, отчетливо услышав на заднем плане восторженное, зловещее сопение Тэхёна, в котором прорезалась жутковатая смесь облегчения и истеричного триумфа. — Он всё это время работал в элитном отеле горничной и убирал за богатыми папиками, которые помогали ему откладывать суд, чтобы вы тут друг друга окончательно сожрали. Выкуп за твою свободу, Тэхён, стоил ему унижения на каждом этаже пятизвездочной башни. Доволен?! Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Тэхёна, глухо стукнув о кафельный пол, но вызов не прервался — на том конце Чимин просто сбросил трубку, оставляя их наедине с этим безумным открытием. Мир вокруг рухнул окончательно. Хосок — идеальный, правильный, непорочный Хосок — все эти месяцы не прятался в рыбацких домиках и не страдал в одиночестве. Он добровольно надел фартук горничной в элитном отеле, пресмыкаясь перед богатыми папиками, обслуживая их номера, зарабатывая грязные деньги и используя каждое знакомство, чтобы методично, шаг за шагом, разрушать их жизни изнутри через судебные запреты и отсрочки. Он играл в долгую, наблюдая за тем, как они сходят с ума в этой запертой квартире. Чонгук изверг глухой, полный дикого экстаза и ярости звук. Осознание того, что за их спинами разыгрывалась многоходовка такой глубины, взорвало остатки его рассудка. — Ах ты ж… — выдохнул Чонгук, и его бедра пришли в движение с новой, сокрушительной силой. Это больше не было сексом. Это была беспощадная расправа двух разрушенных демонов над последней иллюзией их контроля. Чонгук вбивался в Тэхёна жестко, бескомпромисно, вкладывая в каждый толчок всю накопившуюся ненависть к этому неожиданному открытию, всю ревность к тем самым «богатым папикам», на которых работал Хосок. Его пальцы до боли впились в бёдра Тэхёна, оставляя синяки на бледной коже, а губы снова и снова находили его губы в жадном, исступленном поцелуе, стирая вкус чужой правды. Тэхён задыхался под ним, захлебываясь собственным криком. Его тело горело в огне, в котором плавились последние остатки его совести. Образ Хосока — в строгой униформе горничной, с опущенными глазами и холодным расчетом внутри — вспыхивал перед глазами, смешиваясь с диким, животным наслаждением, которое дарил ему Чонгук. Тэхён вжался пятками в холодный пол, закидывая голову назад и царапая ногтями кафель, чувствуя, как стены кухни словно расходятся в стороны, обнажая черную пустоту. — Глубже… — сорванным, хриплым голосом молил Тэхён, извиваясь под тяжелым телом Чонгука, полностью отдаваясь этому разрушительному вихрю. — Сделай так, чтобы я забыл его лицо… Забудем всё! Чонгук рычал в ответ, ускоряя ритм до безумного марева, где уже не существовало ни времени, ни законов, ни судов, ни даже их собственных имен. Они падали в эту пропасть вместе, затягивая петлю всё туже, доводя друг друга до исступления, пока на пике этого дикого, звенящего экстаза реальность не рассыпалась в прах окончательно, оставив их лежать на осколках стекла и пролитом коньяке, в плену их собственного непоправимого выбора. За несколько миль от той раскаленной от страсти и безумия кухни, в тишине стерильной палаты VIP-отделения, где пахло хлоркой, лекарствами и неизбежностью, мир выглядел совершенно иначе. Здесь время не сжигало себя в лихорадочных толчках и разбитых бокалах — оно тянулось медленно, густо капая из пластикового мешка внутривенной системы прямо в вену Хосока. Чимин сидел на краешке узкой больничной койки, придвинувшись к самому изголовью. Его пальцы — всё ещё хранившие дрожь от того ночного звонка и подслушанных на заднем плане звуков — бережно, почти невесомо касались лица Хосока. Он смотрел в эти когда-то сияющие, а теперь пугающе поблекшие глаза, которые с каждой секундой всё сильнее наполнялись тяжелыми, беззвучными слезами, стекающими по осунувшимся щекам. — Теперь ты правда хочешь подписывать эти чёртовые документы, чтобы они навсегда исчезли из твоей жизни? — тихо, с надломом в голосе спросил Чимин, заглядывая другу в душу в надежде найти там хоть какую-то точку опоры. Хосок неуверенно, с какой-то детской беспомощностью пожал плечами под тонким больничным одеялом. По телу вновь пробежал судорожный спазм, сковывая мышцы и заставляя пальцы впиваться в простыню. — Не знаю на счёт бумаг, — едва слышно выдохнул Хосок, его голос был сухим и надтреснутым. — Может быть, штамп о разводе и освободит их перед законом. Но я не хочу, чтобы они знали правду о моём состоянии. Я не хочу, чтобы они знали, сколько на самом деле мне пришлось вынести, сколько боли и отчаяния они принесли в мою жизнь своими грёбаными играми. А самое главное… — он тяжело сглотнул, чувствуя, как подступающие рыдания царапают горло, — я не хочу, чтобы они знали, что из-за их безумия и этого ослепляющего эгоизма я в конце концов оказался на больничной койке, подключенный к капельнице. Пусть думают, что победили. Пусть захлебнутся в своей страсти. А я просто хочу исчезнуть из их чёртовых жизней так, чтобы от меня не осталось даже тени. Спустя несколько минут после этих слов, вошедшего Юнги, палата встретила густой, звенящей тишиной, в которой отчетливо слышался лишь мерный, монотонный стук медицинского монитора и шуршание капельницы. Чимин, сидевший у изголовья кровати, резко вздрогнул от звука открывающейся двери и испуганно обернулся, собираясь уже выставить незваного гостя за порог. Но когда он увидел Юнги — бледного, с осунувшимся лицом и темными кругами под глазами от бесконечных бессонных ночей поиска, — все слова застряли в горле. Юнги не выглядел как триумфатор или циничный кукловод, какими они привыкли его видеть на той проклятой парковке. В его осанке читалась тяжелая, изнуряющая усталость человека, который наконец дошел до финала чужой катастрофы и теперь не знал, что делать с её обломками. Он медленно прошел вглубь палаты, стараясь ступать бесшумно, остановился у высокого пластикового окна и опёрся сильными руками о подоконник. За стеклом безмятежно шумел ночной город, безразличный к драмам тех, кто пытался в нем выжить. Юнги бросил взгляд через плечо на Хосока, чье бледное лицо почти сливалось с белизной подушек, и горько усмехнулся собственным мыслям. — У тебя не получится исчезнуть, — тихо, но твердо произнес Юнги, разрушая тяжелую вакуумную изоляцию палаты. Его слова повисли в воздухе, заставив Хосока вздрогнуть и медленно приоткрыть глаза. — Мне врач сказал, что твоё состояние улучшилось. Это значит ещё немного, и ты снова сможешь полноценно ходить. Юнги оттолкнулся от подоконника, сделав пару шагов к кровати, и виновато, на этот раз совершенно искренне, посмотрел на лежащего друга. В его взгляде не осталось и следа прежней бравады — только горькое осознание масштабов бедствия, к которому привели их общие игры. — Прости за то, что пришлось тогда влезть туда, куда не нужно, — продолжил мужчина, опуская взгляд на свои сцепленные в замок пальцы. — Но я знал, что Чонгук и Тэхён ещё до клуба сближались, и мне нужно было вывести их на чистую воду. Я думал, что если сорву с них маски, всем станет легче. Думал, что шок отрезвит их, заставит снять розовые очки и прекратить этот фарс. Я не рассчитывал… чёрт возьми, я никак не думал, что всё зайдет так далеко и обернется твоей больницей. Юнги слегка улыбнулся Хосоку — грустно, вымученно, словно извиняясь за все те трещины, которые он собственноручно помог пробить в их хрупком мире. Чимин, наблюдавший за этой сценой со стороны, тяжело сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. В этой стерильной палате, где пахло лекарствами и безысходностью, круговорот лжи, измен и безумной страсти, творившейся на той стороне города, вдруг показался невероятно далеким, грязным и бессмысленным. Хосок медленно повернул голову к Юнги, его губы едва заметно дрогнули, но в глазах по-прежнему читалось то непреклонное, выжженное дотла желание навсегда закрыть эту дверь и стереть из памяти саму сагу их общего падения. Он медленно перевел взгляд с Юнги на Чимина, а затем обратно на капельницу, капли которой отсчитывали секунды его новой, разбитой реальности. В его глазах не было злости — только та страшная, звенящая усталость, которая бывает только у людей, перешагнувших через точку невозврата. — Вывести на чистую воду… — тихо повторил Хосок, и его пересохшие губы тронула горькая, почти прозрачная усмешка. — Поздравляю, Юнги. Вы добились своего. Все маски сорваны. Только скажи мне… кому от этого стало легче? В палате воцарилась тяжелая тишина. Юнги отвёл взгляд, не находя в себе сил возразить, а Чимин сжался в комок на стуле, чувствуя, как стены этой стерильной комнаты начинают давить с удвоенной силой. В этот момент дверь палаты тихо приоткрылась, и в щель просунулся медбрат с подносом лекарств, но Хосок даже не повернул головы. Мысль о том, что где-то там, на другом конце города, в запертой квартире Тэхён и Чонгук до сих пор сгорают в огне своей безумной, греховной страсти, больше не вызывала у него боли. Она вызывала лишь глухое равнодушие. — Неважно, смогу ли я ходить, Юнги, — прошептал Хосок, глядя в потолок путным, остекленевшим взглядом. — Главное, чтобы дороги назад больше не было ни у кого из нас. А теперь… уходите. Все вы. — Хо, не забывай, ты никогда не будешь инвалидом. Давай мы как раньше, в школьные годы, будем веселиться. Пожалуйста, не отталкивай меня и позволь хоть мне к тебе иногда приходить. Слова Чимина повисли в тяжелом, стерильном воздухе палаты, словно хрупкая мольба, разбивающаяся о глухую стену равнодушия. Его ладонь, теплая и дрожащая, легла на укрытое легким больничным одеялом бедро Хосока — жест не столько физического утешения, сколько отчаянной попытки удержать ускользающую нить связи, соединявшую их сквозь годы общей боли. Хосок не отдернул ногу. Он вообще почти не двигался, превратившись в изваяние из усталости и пепла. Его взгляд, пустой и отрешенный, был прикован к мерцающему экрану монитора жизнеобеспечения, где каждая зеленая линия казалась насмешкой над его желанием раствориться, исчезнуть, перестать быть частью чужих разрушительных драм. Юнги, до этого молча стоявший у окна и сжимавший пальцами деревянный подоконник, тяжело вздохнул. Этот короткий жест выдавал всю глубину его собственного внутреннего крушения. Он понимал, что никакие правильные слова, никакие оправдания насчет «выведения на чистую воду» не смогут залатать ту пропасть, которую они с Чонгуком разверзли под ногами этого человека. — Оставь его, Чимин, — глухо, без привычной иронии произнес Юнги, не поворачиваясь от стекла. Его голос прозвучал тихо, но в нем слышалась стальная, выстраданная тяжесть. — Ему нужно время. Хотя бы сейчас… дай ему то, чего мы все его лишили. Тишину. Чимин закусил губу до боли, сдерживая подступающие слезы. Медленно, словно боясь окончательно сломать то хрупкое, что еще оставалось между ними, он убрал руку с бедра Хосока. Ладонь казалась ледяной. Внутри него все кричало от несправедливости этого финала: там, на другом конце города, в прокуренной и пропахшей потом и алкоголем квартире Тэхён и Чонгук продолжали сжигать друг друга в агонии своей греховной, безумной связи, а здесь, в белой тюрьме больницы, человек, который не предал никого, кроме самого себя, лежал один наедине со своим пепелищем. Хосок наконец медленно повернул голову. Его бледные губы тронула слабая, почти призрачная тень улыбки — не злая, а бесконечно уставшая, стирающая любые надежды на прощение. — Иди, Чимин, — прошептал он, и каждый звук давался ему с трудом. — И скажи им… обоим скажи… что я больше не держу зла. Потому что зла больше просто нет. Есть только пустота. И я хочу остаться в ней один. Чимин поднялся с больничной койки, его колени мелко дрожали. Он бросил последний, полный невысказанной боли взгляд на Хосока, затем перевел глаза на Юнги, который молча кивнул, отступая от окна, чтобы освободить дорогу к выходу. А чужие шаги в коридоре за стеклянной дверью палаты отдавали гулкими, безжалостными ударами — как отсчет времени до момента, когда им придется вернуться в свой собственный разрушенный мир, где не было ни искупления, ни прощения, а лишь бесконечное эхо их собственных ошибок. Холодный кафель палаты давил в колени, но Чимину было всё равно. Его сердце разрывалось от той невыносимой, звенящей тишины, которою Хосок пытался отгородиться от всего мира. Угроза остаться в пугающем одиночестве перевесила все слова Юнги и любые доводы рассудка. Чимин просто не мог бросить его здесь — сломанного, преданного их общими грехами, лежащего под безжалостным светом больничных лампочек. Он опустился на колени прямо у края узкой койки, прижавшись лбом к краю белой простыни, и позволил горячим слезам свободно течь по щекам. В этой стерильной тюрьме, где каждый прибор отсчитывал секунды чужого отчаяния, его голос прозвучал неожиданно мягко, дрожаще, но с какой-то пронзительной, детской искренностью. Это была мелодия из старого доброго мультфильма, песня, которую они когда-то давно пели вместе в беззаботные дни юности, когда их жизни еще не были отравлены амбициями, ложью и разрушительной страстью. — Дружба крепкая, не развалиться, не рассыпеться от дождей и вьюг… — выдохнул Чимин в тишину палаты, сглатывая подступающие рыдания, которые рвали горло. — Друг в беде не бросит, лишнего не спросит. Вот что значит настоящий верный друг… Эти детские, наивные строчки сейчас звучали как горькая ирония и в то же время как единственное чистое заклинание против того хаоса, что творился за пределами этих стен. Чимин пел тихо, срываясь на шёпот, но вкладывал в каждое слово всю боль своего раскаяния. Юнги, замерший у выхода с опущенной головой, тяжело прикрыл глаза руками, не выдерживая этого зрелища. На койке Хосок судорожно вздохнул. Его пальцы, бессильно лежавшие поверх одеяла, едва заметно дрогнули, сжавшись в слабый кулак. Он не открывал глаз, но по его напрягшимся плечам было видно, как эта простая детская песенка пробивает броню его глухого равнодушия, заставляя заново чувствовать ту самую боль, от которой он так отчаянно пытался отгородиться. — Не надо, — простонал Хосок, и в этом тихом, сорванном на хрипоту звуке было столько отчаянной мольбы, что сердце Чимина пропустило болезненный удар. Но Чимин не послушался. Он продолжал петь, чувствуя, как горячие, соленые слезы градом капают на тыльную сторону чужой руки, смывая остатки стерильного больничного запаха. Его плечи мелко дрожали в такт тихой, надломленной мелодии, а пальцы врослись в край простыни так крепко, будто от этого зависела вся его жизнь. Прижавшись носом к холодной, лишенной прежней энергии ладони друга, Чимин вкладывал в каждый звук всю боль своего запоздалого раскаяния, всю ту горечь, которую они так долго пытались заглушить ложью, фальшивыми улыбками и чужими ошибками. Юнги, стоявший в тени, шумно и надломленно втянул воздух носом. Он отвернулся к стене, стиснув зубы до боли в челюстях, не в силах больше выносить эту сцену, в которой детская песенка о верности звучала громче и страшнее любых обвинений. Хосок лежал неподвижно, зажатый тисками больничной койки и тяжестью собственного тела. Его грудь тяжело и неровно вздымалась под тонким одеялом. Он пытался сопротивляться этому теплу, этому безумному, прорывному потоку чужой преданности, который снова заставлял его чувствовать, заставлял возвращаться из спасительного онемения в реальность. Но сопротивляться больше не было сил. Медленно, с невероятным трудом, пальцы Хосока дрогнули под носом у Чимина. Он попытался чуть шевельнуть ладонью, хотя бы на сантиметр отстранившись от этого невыносимого, обжигающего душу проявления нежности, но сил едва хватило лишь на то, чтобы легонько, почти невесомо коснуться растрепанных волос Чимина. — Зачем ты… — прошептал Хосок, и его голос окончательно сорвался на всхлип, который он больше не смог удержать. Защитная стена, которую он выстраивал вокруг себя все эти месяцы изоляции, треснула по швам, рушась окончательно и бесповоротно, оставляя его совершенно обнаженным перед лицом той самой правды, от которой они все так отчаянно бежали. — Что именно зачем? — спросил Чимин, перестав петь и переплетая свои пальцы с пальцами друга. — Зачем ты держишься за меня? — едва слышно выдохнул Хосок, и в этом вопросе было столько накопившейся за месяцы изоляции боли, что воздух в палате, казалось, стал гуще. — Зачем заставляешь чувствовать всё это заново? Тебе не нужно искупать чужие грехи, Чимин. Я пустой. Во мне больше ничего не осталось. Его пальцы, слабые и холодные, попытались выскользнуть из хватки, но Чимин сжал их крепче, не позволяя отдалиться хоть на миллиметр. — Потому что я не хочу, чтобы ты оставался в этой пустоте один, — прошептал Чимин, глядя на него снизу вверх воспаленными от слез глазами. — Пусть мы всё разрушили. Пусть мы пали на самое дно. Но я буду сидеть здесь столько, сколько потребуется, пока ты не позволишь мне быть рядом. Юнги, молча наблюдавший за ними из полумрака у двери, тяжело опустил голову. В этой звенящей тишине больничной палаты было очевидно одно: отголоски той страшной бури, что бушевала на другом конце города, наконец докатились и сюда, но исцелять их осколки придется совсем по-другому. — Тогда я тоже остаюсь до тех пор, пока ты полностью не восстановишься после того, что мы с тобой сделали. Но а пока я пойду за тем лекарством, которое тебе хоть принести медбрат. Дверь палаты бесшумно закрылась за Юнги, отсекая гулкий звук его шагов по больничному коридору. В наступившей тишине отчетливее зазвучал мерный, гипнотический ритм медицинского монитора и едва слышное шуршание капельницы, отсчитывающей секунды в вену Хосока. Чимин по-прежнему сидел на холодном кафеле, ссутулив плечи, но их пальцы все еще были накрепко переплетены — теплая, влажная от слез рука держала бледную, исхудавшую кисть Хосока, словно это был единственный якорь, способный удержать их обоих на поверхности в разверзшейся пучине. Хосок прикрыл глаза, чувствуя, как внутри него рушится последняя преграда. Стена из холодного равнодушия и изоляции, которую он возводил вокруг себя все эти месяцы тяжелой работы горничной в элитном отеле, бесконечных судебных инстанций и тихих ночей в заброшенном эллинге, превратилась в пыль. Боль больше не была тупой — она стала острой, живой, обжигающей, заставляя каждую клетку измученного тела отзываться на этот внезапно прорвавшийся наружу свет. — Вам не нужно оставаться, — едва слышно, словно сквозь вату, прошептал Хосок, но в его голосе уже не было прежней ледяной непреклонности. Была лишь горькая, бесконечная усталость человека, который больше не хочет бороться с неизбежным. — Вы оба разрушаете себя из-за чувства вины. Зачем нести этот крест? — Потому что вина — это меньшее, что мы заслужили, — тихо ответил Чимин, поднося соединенные руки к лицу и прижимаясь лбом к костяшкам пальцев Хосока. Его плечи снова затряслись от беззвучных рыданий. — Там, на другом конце города, Тэхён и Чонгук продолжают сжигать друг друга дотла в том безумии, которое мы сами же и породили. Но здесь… здесь я хочу попытаться исправить хоть что-то. Позволь мне быть твоим якорем, Хо. Хотя бы пока ты снова не встанешь на ноги. Хосок не ответил. Он лишь тяжело вздохнул, позволяя теплу чужих пальцев проникнуть в его остывшую за это время душу. В этой стерильной больничной палате, пропахшей лекарствами и страхом, время вновь обрело свой собственный, не зависящий от внешнего мира ход. За окном забрезгли первые серые лучи предрассветного рассвета, освещая тупик, в который они все загнали себя своими выборами, ошибками и жаждой любви, обернувшейся катастрофой.

Эпилог.

Конец катастрофы.

Эту фразу — «Но эта катастрофа скоро закончится» — Чимин произносил всегда шёпотом, но она прозвучала под сводами стерильного помещения с пугающей, пророческой отчётливостью. В ней не было наивной надежды или слепой веры в лучшее будущее; в ней сквозила горькая, выстраданная констатация факта. Любой шторм, даже самый разрушительный, выжигающий дотла целые жизни и стирающий границы между реальностью и безумием, неизбежно выдыхается. Там, за стенами больницы, в той самой запертой квартире на другом конце города, где воздух всё еще был густым от аромата дорогого алкоголя, сигаретного дыма и пота, Тэхён и Чонгук подошли к черте абсолютного выгорания. Их трехтысячечасовая изоляция, превратившаяся в камеру пыток для их душ, догорала последними угольками. Нельзя бесконечно долго поддерживать пожар такой ярости, не превратившись в пепел. Иллюзия того, что этот грех и эта бесконечная агония могут длиться вечно, рушилась под тяжестью неизбежного рассвета. Правда о поступках Хосока, о его месяцах унижений в элитном отеле, о судебных заслонах и тонкой многоходовой игре выбила почву из-под ног у всех участников этой драмы. Шли недели. Хосок продолжал лежать на узкой койке, чувствуя, как сквозь капельницу в его вены поступает не просто новая порция лекарства, а сама настоящая жизнь, возвращающая чувствительность онемевшим мышцам. Его пальцы, всё ещё переплетенные с рукой Чимина, слабо сжались в ответ. Он понимал смысл этих слов лучше, чем кто-либо другой. Катастрофа действительно заканчивалась, но финал не обещал триумфа никому. Ни победы, ни легкого прощения. В этот момент вернулся Юнги. Он бесшумно притворил за собой дверь палаты, держа в руках небольшой пластиковый контейнер с медикаментами, выписанными дежурным врачом. На его лице больше не было маски циничного манипулятора или холодной отстраненности — только печать глубокого истощения и тихая решимость исправить то, что еще подлежало починке. Он молча опустился на стул у изголовья, глядя на бледное лицо Хосока, и положил лекарства на прикроватную тумбочку. — Врач сказал, динамика стабильная, — нарушил тишину Юнги, его голос звучал ровно, без прежнего надрыва. — Через пару недель разрешат полную вертикализацию. Начнётся новый этап реабилитации. Настоящий, долгий, с костылями и упражнениями, которыми ты раньше никогда не делал. Но ты встанешь, Хосок. Обязательно встанешь и с можешь пойти к тем людям, которым самостоятельно захочешь. Хосок медленно перевел взгляд с одного друга на другого. Чимин всё также сидел рядом, утирая тыльной стороной ладони остатки слёз, а Юнги смотрел на него с тяжелым, но чистым просящим прощения взглядом. Впервые за долгое время этот треугольник сломанных судеб перестал тонуть в атмосфере взаимных обвинений. — Пусть действительно всё налаживается в моём организме, — едва слышно выдохнул Хосок, закрывая глаза. — Только когда наш кошмар окончательно рассеется, я не хочу видеть никого из них. Ни Тэхёна, ни Чонгука. Пусть остаются со своими осколками страсти подальше от меня. С осколками той машины, которой меня «случайно» сбила, когда я убегал от вас без оглядки. Никто в палате не возразил. Все знали: за всё в их жизни приходится платить, и общий счёт был полностью оплачен сполна. Катастрофа подходила к концу, оставляя после себя выжженную землю, на которой им всем предстояло учиться дышать заново — уже по отдельности.