×Доверься нашим собранным по кусочкам сердцам×

Время оставляет на вещах свой незаметный, но въедливый отпечаток. Оно стирает острые углы, превращает бурные реки в тихие равнинные воды, а огонь страсти — в ровное, почти домашнее тепло камина. Чон Хосок и Ким Тэхён прожили вместе почти семь лет. Срок, за который чужие привычки становятся вторым «я», а прикосновения — чем-то привычным и обязательным, как утренний кофе. Их квартира пахла мятным чаем, лавандовым кондиционером для белья и старыми виниловыми пластинками, которые Юнги периодически привозил им с барахолок. Это был кокон безопасности, выстроенный годами нежности и заботы. Хосок, хрупкий, невероятно чуткий, с мягкой улыбкой, способной разогнать любые тучи, всегда был сердцем этого дома. Он умел слушать так, будто во всем мире не существовало больше никого, кроме собеседника. Его руки, привыкшие к хореографии и бесконечным касаниям, знали каждый изгиб тела Тэхёна. Но именно эта предсказуемость однажды стала незаметной трещиной в их фундаменте. Тэхён сидел на высоком барном стуле в полумраке нового столичного андеграундного клуба, куда его затащил Чимин, уставший смотреть на то, как его друзья превращаются в домашних тапочков. Громкие басы вибрировали в солнечных сплетениях, неоновый свет выхватывал из темноты лица, потные тела и вспышки чужих улыбок. Тэхен крутил в пальцах стакан с виски, чувствуя, как по венам растекается легкое опьянение. — Эй, Ким, ты вообще здесь или опять думаешь, какой суп варить с Хосоком на ужин? — хохотнул Чимин, прислонившись плечом к его локтю. Чимин выглядел невероятно уютно в своем объемном свитере, несмотря на клубную атмосферу, и уже присматривался к какому-то симпатичному танцору у стойки. — Я здесь, Чимин-а, здесь, — усмехнулся Тэхён, но взгляд его помимо воли скользнул к выходу. И тут появился он. Чонгук не шел — он рассекал пространство, словно хищник, уверенный в своей абсолютной власти над этой ночью. Темная кожаная куртка, расстёгнутая на груди рубашка, скрывающая бугрящиеся мышцы и цепочки, растрепанные темные волосы и дерзкий, пробирающий до мурашек взгляд черных глаз. Он словно олицетворял собой всё то, от чего Хосок так тщательно и нежно оберегал их уютный мир: опасность, непредсказуемость, чистый адреналин и разрушительную страстьИх взгляды столкнулись через задымленное пространство зала. Чонгук не отвел глаз первым. Он медленно, с вызовом улыбнулся уголкам губ и направился прямо к ним. — Освободишь местечко? — низким, бархатным с хрипотцой голосом бросил Чонгук, глядя на Тэхёна сверху вниз. В этом голосе не было вежливости — только требование. — Места хватит на всех, — хмыкнул Тэхен, чувствуя, как по спине пробегает стайка колких мурашек. В ту ночь они не вышли из клуба вместе. Они сбежали оттуда через полчаса, забившись в тёмный тупик заведения. Чонгук прижал Тэхёна спиной к холодному кирпичному сайдингу так жестко, что выбил весь воздух из легких, и впился в его губы жадным, требовательным, почти звериным поцелуем. Тэхён ответил с такой же яростью, запуская пальцы в его жесткие волосы, царапая ногтями шею. Это не было похоже на выверенную, мягкую нежность Хосока. Это была химия, взрывная и запретная, сносящая все тормоза. Спустя месяц эта связь превратилась в лихорадку. Тэхен разрывался между двумя мирами. Дома его ждал Хосок — с его заботливо приготовленным ужином, тихими расспросами о прошедшем дне и трепетными, бесконечно любящими глазами. Хосок обнимал его со спины, утыкаясь носом в плечо, и шептал о том, как сильно любит, не замечая, что Тэхен в эти моменты напрягается каждой мышцей, чувствуя себя последним мерзавцем. А на другом полюсе был Чонгук. Чонгук, который заставлял Тэхена забывать о морали, сжимая его запястья до синяков в полумраке съёмных квартир и заброшенных студий, требуя подчинения и вытаскивая наружу самую темную, страстную сторону его натуры. Тэхен был доминирующим, жестким, властным в этих отношениях с Чонгуком, прогибая того под свою волю, но при этом чувствуя себя абсолютно потерянным. Правда всплыла в один дождливый вторник. Хосок зашёл в прихожую, стряхивая капли с зонта, когда услышал телефонный звонок Тэхёна, оставленный на тумбочке. Экран ярко светился в полумраке коридора. Фотография Чонгука — с сигаретой в зубах и ухмылкой — и всплывающее сообщение: "Сегодня в полночь. Без тебя этот воздух не имеет смысла. Жду, хён». Мир вокруг Хосока сузился до размеров этой маленькой светящейся точки. В груди что-то оборвалось — не с треском, а глухо, будто рухнул многолетний мост, по которому они шли рука об руку. Он не стал устраивать истерик, кричать или бить посуду. Когда Тэхен вышел из ванной, завернутый в полотенце, с капельками воды на ключицах, он застал Хосока у открытого шкафа. Тэхён молча замер на пороге, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Хосок аккуратно складывал свои вещи в дорожную сумку. Его движения были плавными, почти механическими, но бледность лица выдавала всё лучше любых слов. — Хосок-а… — сипло выдохнул Тэхён, делая шаг вперед, чувствуя, как паника ледяными тисками сжимает горло. — Погоди, я всё объясню… Не нужно… — Не нужно, Тэ, — голос Хосока прозвучал тише шепота падающих капель за окном. В нем не было злости. Только бесконечная, опустошающая усталость и такая пронзительная боль, от которой Тэхёна едва не вывернуло наизнанку. Хосок поднял на него глаза — те самые глаза, которые смотрели на него с безусловной преданностью все эти семь лет. — Я всё понял, Тэхен. — Нет, послушай меня, это просто… эта ошибка, я запутался… — Тэхен метнулся к нему, попытался перехватить его запястье, но Хосок мягко, но непреклонно отстранился. — Ты не запутался. Ты просто выбрал, — Хосок застегнул молнию сумки. — Я не хочу делить тебя ни с кем, Тэ. И тем более я не хочу быть удобным якорем, который удерживает тебя рядом из жалости или привычки. Живи. Будь счастлив с тем, кого выбрал. — Хосок, прошу тебя, не уходи! — Тэхён сорвался на крик, в его голосе зазвучали отчаянные, надломленные нотки. Он попытался обнять его, прижать к себе, но Хосок сделал шаг назад, избегая его прикосновений так, будто они стали ядовитыми. — Прощай, Тэхен. Хлопнувшая входная дверь отозвалась эхом в пустой, звенящей квартире. Прошла неделя. Тэхен чувствовал себя так, будто из его груди вырвали кусок мяса. Чонгук был рядом. Он приходил каждый вечер, обнимал его крепкими руками, целовал шею, говорил о том, что теперь они свободны и могут принадлежать только друг другу. Их ночи были по-прежнему безумны, страсть жгла изнутри, но Тэхен смотрел в темный потолок чужой спальни и понимал страшную, оглушающую вещь. Ему не нужен был адреналин. Ему не нужен был этот безумный, дикий Чонгук, заставляющий гореть всё вокруг. Ему нужен был запах лаванды на постельном белье. Ему нужен был мягкий, теплый свет торшера. Ему нужен был Хосок — хрупкий, нежный, понимающий его с полувзгляда, единственный человек на земле, который знал его настоящую душу. — Ты не со мной, Тэ, — глухо произнес Чонгук посреди ночи, отстраняясь от него и садясь на постели. Он курил прямо в комнате, пепел падал на простыню, но Тэхёну было плевать. — Даже когда ты подо мной, твои мысли там, с ним. Я чувствую это. Тэхён сел следом, обхватив голову руками. Впервые за долгое время в его глазах стояли слезы. — Прости, Чонгук… Я думал, что смогу. Но я люблю его. Я всё испортил. Чонгук горько усмехнулся, затягиваясь в последний раз, и затушил окурок о край пепельницы. — Дурак ты, Ким Тэхен. Но, по крайней мере, хватило смелости признаться. Иди к нему. Пока он окончательно не закрыл дверь. На следующий день Тэхен сидел на кухне у Юнги и Чимина. Чимин молча пододвинул ему чашку горячего мятного чая — точь-в-точь такого, какой всегда заваривал Хосок, а Юнги, хмурый и молчаливый, протирал стаканы, изредка бросая на младшего тяжелые, осуждающие взгляды старшего хена. — Ты сам во всём виноват, Тэ, — жестко, но беззлобно сказал Юнги, ставя стакан на стол. — Хосок собирал себя по кусочкам все эти годы, чтобы отдать тебе всего себя без остатка. А ты променял преданность на дешевый блеск. — Я знаю, хён, — Тэхен сжал пальцами горячую чашку, чувствуя, как обжигает ладони. — Я всё отдал бы, чтобы вернуть его. Скажи мне, где он? Юнги-я, пожалуйста. Я должен вернуть его доверие. Даже если мне придется собирать его заново по осколкам всю оставшуюся жизнь. Юнги тяжело вздохнул, достал из кармана телефон и продиктовал адрес небольшой студии на окраине города, куда Хосок временно переехал, пока подыскивал постоянное жилье. Тэхён выбежал из квартиры Юнги, не дожидаясь лифта, срывая дыхание на лестничных пролётах. Дождь снова барабанил по асфальту, превращая город в размытое марево. Тэхен знал: будет больно, будет трудно, Хосок не бросится ему на шею со слезами радости. Но он шел вперед, потому что впервые в жизни точно знал: без этого хрупкого человека его собственный мир не имеет ровно никакого смысла. Дождь за окном автобуса превратился в сплошную серую пелену, размывающую огни вечернего Сеула в грязные световые пятна. Тэхен сидел на заднем сиденье, вжавшись в холодный пластик, и чувствовал, как внутри него закипает липкая, удушливая паника. Каждый метр, приближавший его к студии Хосока, отзывался тупым ударом под ложечкой. Перед глазами, стирая реальность, вспыхивали кадры последних недель. Память безжалостно вытаскивала изнутри то, от чего сейчас выворачивало наизнанку. Тэхен отчетливо, до последней жгучей детали вспомнил ту душную полутемную комнату, запах дешёвого табака, смешанного с тяжелым мускусным парфюмом Чонгука, и то, как они срывали друг с друга одежду. Он вспомнил их первый поцелуй вне стен клуба — грубый, отчаянный, до крови разбивающий губы. В тот момент адреналин застилал глаза, заглушая голос разума, но сейчас, в тишине едущего автобуса, от осознания того, что он целовался с другим мужчиной за спиной ничего не подозревавшего, верного Хосока, к горлу подкатывала жгучая желчь. Ему стало физически тошно. Как он мог? Как позволил себе опуститься до предательства человека, который знал каждую трещинку в его душе? Воспоминания покатились дальше, накрывая с головой, заставляя судорожно сглатывать вязкую слюну. Тэхен с жуткой ясностью вспомнил ночи в заброшенной студии, где они с Чонгуком теряли рассудок. Он вспомнил тяжелое, обжигающее дыхание любовника у самого уха, его пальцы, впивающиеся в бедра до багровых синяков, и то, как они проникали друг в друга в темноте, сгорая в пламени запретной, разрушительной страсти. Тэхен был доминирующим, он ломал, брал силой, подчинял себе это гибкое, крепкое тело, упиваясь собственной властью и диким, животным сексом. Но теперь, когда этот хмельной морок спал, каждое воспоминание об их сплетённых телах, о стонах, срывавшихся с губ Чонгука в те моменты, когда они полностью принадлежали друг другу, казалось грязным клеймом. Тэхен содрогнулся всем телом, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от собственного прошлого. Ему было отвратительно от самого себя. Мысль о том, что он осквернил их семилетний союз, променяв чистую, тихую любовь Хосока на грязную плотскую лихорадку с Чонгуком, жгла изнутри раскаленным железом. Автобус резко качнуло на повороте. Автоматический женский голос из динамика монотонно объявил название улицы: «Следующая остановка — переулок Намсан...». Тэхен вздрогнул, выныривая из липкого омута воспоминаний. Он с ужасом посмотрел в запотевшее окно. Это была именно та остановка. Еще секунда — и он бы проехал мимо, уносимый страхом перед неизбежным разговором. Ноги налились свинцом, сердце колотилось где-то в горле, оглушая глухими ударами. Тэхен подскочил с места, едва не споткнувшись о собственный рюкзак, и протиснулся к выходу, чувствуя, как дрожат колени. Ступая под холодные струи дождя на темный тротуар, он замер перед обшарпанной дверью здания. Страх приблизиться к Хосоку, взглянуть в его чистые, всепрощающие или безвозвратно опустошенные глаза был настолько сильным, что Тэхён на мгновение задохнулся, отступая на шаг назад в темноту. Но отступать больше было некуда. Капли дождя, казалось, превратились в тяжелые свинцовые пули, которые колотили по плечам Тэхёна с такой силой, будто небеса решили лично выбить из него всю дурь, всю эту накопившуюся грязь, всё то лицемерие, с которым он жил последние недели. Каждая лужа под ногами отзывалась глухим, зловещим хлюпаньем, словно земля подступала к горлу, отказываясь держать того, кто предал самое дорогое. Пальцы на руках онемели от ледяного ветра, но Тэхён их почти не чувствовал. Куда острее была фантомная, жгучая боль в запястьях — там, где еще вчера пальцы Чонгука оставляли багровые, уходящие в черноту синяки. Внутри всё горело от омерзения. Каждое движение автобуса, каждая кочка отзывались в желудке новой волной тошноты. Он закрывал глаза, но темнота за веками не приносила спасения — она лишь ярче высвечивала те самые кадры, от которых хотелось завыть во весь голос прямо посреди пустынной улицы. Вот они в той проклятой квартире. Чонгук — дикий, необузданный, с расстегнутой до пупа рубашкой и горячим, лихорадочным дыханием, обжигающим шею. Тэхён вспомнил, как его собственные руки, которые еще утром заваривали лавандовый чай для Хосока, впивались в жесткие мышцы чужих плеч, сминая ткань, сдирая её с плеч мужчины с такой яростью, будто от этого зависела их жизнь. Память с садистской точностью воспроизводила звуки: влажные, гулкие хлопки кожи, сдавленные, злые стоны, срывающие горло, и этот липкий, одурманивающий смрад чужого пота и дешевого табака, смешанного с парфюмом Чонгука. Они двигались в унисон — резко, отчаянно, на грани фола, выплёскивая друг в друга всю накопившуюся агрессию, всю запретную похоть. Чонгук вжимал его в холодный бетон стены так сильно, что у Тэхена выбивало воздух из легких, а в следующий момент они уже рушились на протертый матрас на полу, переплетаясь конечностями, кусая друг друга до крови, до синяков, до безумия. И в этот самый момент, когда Тэхён с надрывным хрипом входил в Чонгука, заставляя того выгибаться дугой и царапать его спину до багровых полос, в его подсознании всплывало лицо Хосока. Именно это убивало сильнее всего. Хосок, который в ту самую секунду, возможно, тихонько ходил по их квартире в мягких домашних тапочках, поправляя плед на диване или проверяя, не остыл ли чайник. Хосок, чья любовь была чистой, тихой, бескорыстной, как утреннее солнце. А он в это время... Тэхён задохнулся от резкого спазма, едва не согнувшись пополам прямо на мокром асфальте. Его выворачивало наизнанку от одной мысли, что он приносил это животное, грязное соитие в их пространство, пускал чужую разрушительную энергию туда, где царила святая, выстраданная годами нежность. «Пал или пропал», — пронеслось в голове дикой, исступленной мыслью. Он уже пропал. Он провалился в эту пропасть по самую макушку, позволив секундной страсти разрушить то, что строилось кровью и преданностью. Впереди показалась та самая обшарпанная двухэтажка. Окна студии на втором этаже тускло светились жёлтым, тёплым светом — точно таким же, какими горели окна их с Хосоком дома. У Тэхёна подкосились колени. Он сделал ещё один шаг, преодолевая последние метры разделявшего их расстояния, чувствуя себя так, будто идёт на собственный расстрел. На кону стояло всё: прощение, которое, возможно, никогда не придет, и жизнь, потерявшая всякий смысл в ту самую секунду, когда за Хосоком захлопнулась дверь.