×Доверься нашим собранным по кусочкам сердцам×

Деревянная дверь старой студии казалась тяжёлой, как плита мавзолея. Тэхён стоял на узкой лестничной площадке, чувствуя, как по спине стекают ледяные струйки воды вместе с остатками дождевой сырости. Рука дрожала так сильно, что поднять ее и постучать казалось непосильной задачей. Костяшки пальцев побелели. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок — страх перед тем, что он сейчас увидит в глазах Хосока, был сильнее любой физической боли. Он сделал глубокий, надрывный вдох, пытаясь заглушить преследующий его запах чужих духов и табака, и все-таки постучал. Три коротких, неуверенных удара. Тишина за дверью длилась целую вечность. Тэхён уже подумал, что Хосока нет дома, что он опоздал, что та дверь захлопнулась навсегда, но замок тихо щелкнул. Дверь отворилась на несколько сантиметров, удерживаемая защитной цепочкой. В узком проеме показалось бледное лицо Хосока. На нем не было ни гнева, ни слез, ни злости — только та самая опустошающая, мертвая тишина, которая ранила больнее любых криков. В тусклом свете лампы на площадке Хосок казался совсем невесомым, хрупким фарфором, который раскололся от малейшего неосторожного движения и теперь еле держался на кусках. — Тэ… — выдох одними губами. Голос Хосока был сухим и тихим, как шуршание опавших листьев. — Хосок-а, умоляю… — Тэхён подался вперед, едва не врезаясь грудью в дверь, пальцы судорожно вцепились в деревянный косяк. — Пожалуйста, открой. Не закрывайся от меня. Я знаю, какая я мразь, я знаю, что натворил, но… — Зачем ты пришел, Тэхён? — Хосок не повышал голос. Он смотрел на него теми самыми глазами, которые помнили каждый его вздох за последние семь лет. В них отражалась такая вселенская усталость, что Тэхёну захотелось провалиться сквозь бетонный пол. — Мы же всё сказали друг другу неделю назад. — Я не могу без тебя, — слова срывались с губ в истерическом надрыве, голос предательски дрожал, срываясь на хрип. — Меня выворачивает наизнанку от самого себя. Эта квартира, этот воздух, эти стены — всё без тебя душит. Посмотри на меня… Пожалуйста. Тэхён уперся лбом в холодную древесину двери, не сдерживая больше слез, которые смешивались с дождевой водой на щеках. — Я сдохну без тебя, Хосок. Делай со мной что хочешь, бей, кричи, презирай, но позволь мне искупить это. Я заставлю тебя снова поверить мне. Я клянусь… Хосок долго молчал. В щели двери было видно, как его тонкие пальцы судорожно сжали край растянутого домашнего свитера. На секунду в глубине его темных глаз мелькнула та самая искра боли, которую он так старательно пытался заглушить. Медленный щелчок. Цепочка соскользнула с паза. Дверь распахнулась полностью, являя взору маленькую, скудно обставленную комнатку с матрасом на полу и коробками у стены. Хосок отступил на шаг назад, обнимая себя за плечи так, будто пытался защититься от холода, и тихо прошептал, глядя куда угодно, только не в глаза Тэхёну: — Попробуй. Если сможешь. Наступила минутная тишина, а затем послышался неуверенный вопрос: – Только разве твой, Чонгук не будет злится на тебя за то, что ты заново решил вернуться ко мне? – медленно спросил Хосок, сделав глубокий вдох. – Пусть злится, – выдохнул Тэхён, делая решительный шаг в узкое пространство комнаты и аккуратно закрывая за собой дверь, отрезая их от внешнего мира, от проливного дождя и от всего того кошмара, что они оставили позади. — Мне плевать на его злость, Хосок-а. Он знал, на что шел. Знал, что я чужой, что у меня есть ты, что я никогда не принадлежал ему до конца. Тэхён остановился в шаге от Хосока, боясь приблизиться ближе, словно опасаясь спугнуть эту хрупкую, призрачную надежду. В этом свете одинокой лампы Хосок казался еще более беззащитным в своем простом сером свитере, рукава которого были слегка велики, скрывая тонкие пальцы. Его плечи едва заметно дрожали, а взгляд, полный невыплаканных слез и глубокого, не до конца исцеленного недоверия, пронзал Тэхёна насквозь. — Ты думаешь, это так просто, Тэ? — голос Хосока сорвался на тихий, надломленный шепот, полный горькой иронии. Он поднял на него глаза, и в них плескалась такая океанская боль, от которой у Тэхёна вновь защемило в груди. — Думаешь, можно просто перешагнуть через то, что ты разрушил, прийти сюда и сказать «я вернулся»? Ты думаешь, во мне ничего не надломилось? — Нет, — Тэхён покачал головой, чувствуя, как по щекам, смешиваясь с дождевой влагой, катятся горячие, соленые слёзы. Он опустился на колени прямо перед Хосоком, не заботясь о том, что холодный бетонный пол тянет сыростью, и бережно, едва касаясь кончиками пальцев, обхватил его худые запястья. — Я знаю, что разломал всё. Знаю, что каждый мой шаг туда, к нему, был предательством всего чистого, что между нами было. Мне тошно от самого себя, Хосок. Меня выворачивает наизнанку от одной мысли о том, что я пустил грязь в нашу жизнь. Но я заставлю тебя поверить мне снова. Я буду собирать тебя по осколкам столько, сколько потребуется. Всю жизнь. Хосок затаил дыхание. Его пальцы под пальцами Тэхёна мелко-мелко дрогнули, но он не отстранился. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным шумом капель за окном, рушились последние стены гордости. Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, Хосок опустился на коленки напротив него, позволяя сократить это мучительное расстояние. Его рука дрогнула, прежде чем ладонь коснулась щеки Тэхёна — нежно, почти невесомо, стирая влагу со скулы. — Ты причинил мне столько боли, Тэ… — прошептал Хосок, и в его голосе впервые за долгое время прозвучали те самые родные, теплые нотки, по которым Тэхён сходил с ума все эти недели разлуки. — Мне страшно. — Я знаю, любимый, знаю, — Тэхён подался вперед, прижимаясь лбом к его лбу, впитывая этот родной, спасительный запах лаванды и мятного чая, который наконец-то смыл фантомный смрад чужих духов и греха. Он утянул Хосока в объятия, сжимая так крепко, будто боялся, что тот снова растворится в воздухе. — Я залечу каждую трещину. Клянусь тебе. Только позволь остаться. – Остаться на сколько? На столько пока ты не захочешь вернутся к старому Чонгуку или не найдёшь себе нового "Чонгука"? – хрипло спросил Хосок, услышав как у Тэхёна начал вибрировать телефон. Тэхён резко замер, словно его окатили ледяной водой. Звук вибрирующего в кармане телефона разрезал тишину крошечной студии, как бритва. Экран, просвечивающий сквозь тонкую ткань джинсов, настойчиво мигал, выжигая на сетчатке знакомое имя, от которого теперь мутило. — Это не… — Тэхён сглотнул вязкую, горькую слюну, чувствуя, как паника снова царапает горло изнутри. Одним резким движением он вытащил аппарат, даже не глядя на экран, и швырнул его в угол комнаты, на потертый матрас. Глухой стук оборвал жужжание. — Мне не нужен никакой Чонгук, Хосок. Ни старый, ни новый. Никто. Он поднял глаза на мужчину, и сердце пропустило удар от той обнаженной, беззащитной горечи, что застыла на лице старшего. Хосок смотрел на него не с гневом — в его взгляде читалось изнуряющее, тихое неверие, рожденное страхом снова быть брошенным на произвол судьбы. Тэхён качнулся вперёд, тяжело выдыхая, и дрожащими пальцами бережно обхватил лицо Хосока ладонями, заставляя смотреть только на себя. — Послушай меня, — голос Тэхёна сорвался на хриплый, отчаянный шепот, в котором не осталось ни гордости, ни прежней спеси — только обнаженная боль. — Ты прав, что не веришь. Я отобрал у тебя почву из-под ног. Я растоптал то, что мы строили годами ради дешёвой искры, которая в итоге сожгла меня дотла. Но клянусь тебе всем, что у меня есть... я выжгу из себя саму память о нем. Я буду доказывать тебе это каждый день, каждую минуту. Столько, сколько потребуется, чтобы этот страх исчез из твоих глаз. Тэхён прижался лбом к его лбу, чувствуя, как по щекам Хосока катятся горячие, беззвучные слезы. — Я останусь не до тех пор, пока мне станет скучно, — прошептал он, чувствуя, как собственные слезы смешиваются с чужими. — Я останусь навсегда. Если ты позволишь мне искупить этот грех. Хосок отшатнулся от Тэхёна так резко, будто его обожгло раскаленным железом. Вся та хрупкость и всеобъемлющая боль, что только что застилали его темные глаза, в один миг испарились, сменившись ледяной, колючей отчужденностью. Он выпрямился, обхватив себя руками за плечи, и кривая, горькая усмешка искривила его бледные губы. — Это не грех, Тэхён. Это измена и предательство, — прошептал Хосок, и в этот самый момент тишину крошечной студии разорвал еще один настойчивый, мерзкий зуммер. Хосок опустил взгляд. На экране его собственного телефона, лежавшего на краю коробки у матраса, ярко высветилось чужое незнакомое имя — или, что было еще хуже, абсолютно узнаваемый, выжженный в памяти номер. Тэхён замер, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, а внутри всё окончательно рушится, превращаясь в радиоактивный пепел. Экран телефона Хосока продолжал вибрировать, отбивая ритм контрольного выстрела. Хосок медленно поднял глаза на застывшего в ужасе мужа, который скоро станет просто бывшим, в его взгляде больше не было слез — только страшная, опустошающая ясность. Он горько, хрипло рассмеялся, и этот звук полоснул Тэхёна по живому сильнее любых криков. — Так ты и мой номер телефона дал ему. Ну ты даёшь, — прошептал Хосок, отступая еще на шаг вглубь пустой комнаты, окончательно разрывая ту хрупкую нить, которую Тэхён пытался связать своими клятвами. – Как ты думаешь, что он хочет мне сказать? – спросил Хосок и, не дожидаясь ответа от мужа, принял вызов: – Я слушаю. Что вы от меня хотите? Мне тоже прийти к вам ночью на чашечку кофе? – хрипло поинтересовался, а затем звонко наигранно хихикнул, как омеги в дешёвом романе. Тэхён застыл в оцепенении, чувствуя, как от этого едкого, изломанного смеха по его спине пробегает табун ледяных мурашек. В этой фальшивой, бьющей по нервам игривости сквозило столько накопившейся боли, отчаяния и тихого саморазрушения, что Тэхёну на секунду показалось, будто земля под его ногами окончательно разверзлась. Хосок никогда не позволял себе подобного — едкого, ядовитого сарказма, срывающегося на истерику. Этот смех был чужим, вырванным из него силой обстоятельств, словно кто-то грубо вывернул его чистую, беззащитную душу наизнанку и заставил испачкать в той же грязи, в которой увяз сам Тэхён. В тусклом свете одинокой лампы лицо Хосока казалось высеченным из белого, безжизненного мрамора. Его тонкие пальцы мертвой хваткой вцепились в корпус телефона, побелевшие костяшки выделялись на фоне темного экрана. Он смотрел перед собой стеклянным, невидящим взглядом, но в уголках его глаз уже закипала новая, еще более разрушительная буря. На другом конце провода повисла тяжелая, осязаемая тишина. На секунду в динамике послышался лишь глухой, прерывистый шум чужого дыхания, а затем низкий, бархатный голос Чонгука — спокойный, лишенный прежней надменности, но оттого еще более зловещий — разрезал воздух: — Твой муж великолепен, Ким. Передай ему, что чашечка кофе отменяется. Я предпочитаю крепкие напитки и тех, кто принадлежит мне целиком, а не держится за обломки чужой совести. Вызов оборвался коротком гудком. Тишина в комнате стала густой и звенящей, почти осязаемой. Хосок медленно, словно сломанная кукла, опустил руку с телефоном вниз. Аппарат выскользнул из его ослабевших пальцев и глухо стукнулся о бетонный пол, но ни один из них даже не шелохнулся, чтобы подобрать его. Тэхён рухнул на колени перед ним, чувствуя, как горячие слезы застилают глаза, сжигая изнутри. Он протянул дрожащие руки, пытаясь коснуться коленей Хосока, но тот отпрянул назад, словно от прокажённого, прижимая ладони к груди так, будто пытался удержать руками рвущееся наружу сердце. — Хосок-а… прости… ради всего святого, прости меня… — сорванным, кровоточащим шепотом взмолился Тэхён, задыхаясь от собственной ничтожности. — Я не давал ему твой номер… Клянусь, я понятия не имею, откуда он… Он мог достать его откуда угодно, через общих знакомых, через клуб… Я всё исправлю, слышишь? Я порву его, я уничтожу… — Уничтожишь? — Хосок поднял на него глаза, и в этом взгляде больше не было ни слез, ни надежды. Только выжженная дотла пустыня. Его голос звучал тихо, страшно ровно, без единой нотки дрожи. — Ты уже всё уничтожил, Тэхён. До самого основания. Ты привел его в нашу жизнь, ты открыл ему дверь, а теперь сидишь здесь и обещаешь мне то, чего у тебя больше нет. — Я здесь! Я здесь, с тобой! — Тэхён подался вперед, пытаясь сократить разделяющее их расстояние, готовый стерпеть любые удары, любые проклятия, лишь бы не видеть эту страшную, ледяную пустоту. — Бей меня, делай со мной что хочешь! — Мне не нужно, чтобы ты был здесь из чувства вины, — Хосок закрыл лицо ладонями, и плечи его забились в беззвучных, надрывных рыданиях, которые он больше не в силах был сдерживать. — Уходи, Тэхён. Пожалуйста… просто уходи к нему. Не добивай меня до конца. Эти слова ударили сильнее любого ножа. Тэхён замер, чувствуя, как мир вокруг окончательно теряет краски, превращаясь в холодную, немую декорацию его собственного падения. Тэхён не ушел. Внутри него в этот момент столкнулось всё: та самая чужая, въедливая дерзость, которой его щедро напитал Чонгук, и животный, панический ужас потерять Хосоку навсегда. Этот коктейль из отчаяния и проснувшейся доминантной жесткости сорвал с него последние тормоза. Прежде чем Хосок успел отшатнуться или произнести еще хоть одно разрушительное слово, Тэхён резким, сильным рывком подался вперед. Его руки перехватили тонкие запястья мужа и прижали их к холодному бетонному полу с такой властной, не терпящей возражений силой, что Хосок изумленно выдохнул. Вся прежняя мягкость и мольба в глазах Тэхёна сменились темным, лихорадочным блеском. — Не смей говорить мне уходить, — прохрипел Тэхён, и в его голосе прозвучали те самые опасные нотки, которые он обычно оставлял для чужих стен, но сейчас обрушил на человека, которого любил больше жизни. Не слушая больше ни сопротивления, ни тихих протестов, Тэхён рухнул следом за ним на напольный матрас, затягивая мужа в неумолимое, почти жестокое движение. Он грубо раздвинул его колени своими бедрами, наваливаясь сверху тяжелым, горячим телом, лишая возможности отступить хоть на сантиметр. Хосок попытался дернуться, в его глазах вспыхнула искра подлинного испуга от этой внезапной, незнакомой напористости, но Тэхён уже не дал ему шанса вырваться. Его губы впились в нежную кожу на шее Хосока — жадно, требовательно, почти яростно. Он оставлял влажные, глубокие следы на ключицах и пульсирующей венке, сминал пальцами податливую ткань свитера, пробираясь ладонями к горячему телу под ней. Это касалось не столько страсти, сколько отчаянной, сумасшедшей попытки запечатать собой все трещины, втереть себя в каждую клеточку чужой кожи, силой доказать право на существование рядом. Но чем исступленнее Тэхён целовал его, чем отчаяннее пытался доказать свою преданность, тем страшнее было осознание: в этом исступленном напоре не осталось ничего от их прежней чистой, уютной нежности. От неё несло тем самым чужим пеплом, дешевым табаком и той самой разрушительной энергетикой Чонгука, которую Тэхён только что принес с собой прямо в этот крошечный приют, окончательно добивая то, что еще пыталось жить. Тэхён действовал как в лихорадке, ведомый темным, собственническим инстинктом, который в нем пробудил Чонгук, но выплескивал всю эту разрушительную энергию исключительно на Хосока. Его пальцы дрожали, но движения были резкими, властными и не терпящими возражений. Он грубо ухватился за край серого свитера Хосока и единым резким рывком задрал его вверх, обнажая бледную, испуганно вздымающуюся грудь и хрупкие плечи. Хосок задохнулся от неожиданности, пытаясь перехватить его запястья, прошептать что-то опомнившееся, но Тэхён уже навалился сверху тяжелым весом, припечатывая мужа к матрасу. Секунду спустя Тэхён быстрым, отрывистым движением сорвал с себя промокшую рубашку, отбросив ее в сторону, и обнаженный торс прижался к содрогающемуся от слез и паники телу Хосока. — Что ты… Тэ, прекрати! — выдохнул Хосок, пытаясь вывернуться, когда Тэхён жестко перехватил его за бедра и рывком перевернул на живот. Хосок охнул от резкой боли в разбитых коленях и жесткого удара о матрас. Тэхён тут же придавил его всем телом, лишая любой возможности сопротивления. Его дыхание было горячим и прерывистым, а в глазах полыхал тот самый опасный, безумный огонь, который Хосок раньше видел только в чужих кошмарах. — Замолчи, — хрипло, сквозь зубы бросил Тэхён. Одним резким движением он выдернул из собственных джинсов плотный кожаный ремень — тот самый, который еще вчера помнил прикосновения другой кожи и другой ночи. Стянув руки Хосока за спиной, Тэхён туго, безжалостно затянул кожу вокруг запястий мужа, фиксируя их в одном положении. Хосок дернулся от унижения и физической боли, глухо всхлипнув в потертый матрас, но ремень держал намертво. Тэхён навис над ним, вжимая связанного, беззащитного Хосока в пол, и грубо запустил пальцы в темные волосы мужа, оттягивая голову назад, чтобы заставить посмотреть на себя. В этом акте не было ни грамма прежней нежности — лишь отчаянная, слепая попытка подчинить, присвоить себе то, что он едва не потерял окончательно, даже если от этой фальшивой преданности теперь разило чужим грехом. – Меня зовут Хосоком, а не Чонгуком, – прерывисто прохрипел Хосок, зажмурив глаза, боясь следующего момента своей жизни. Эти слова полоснули Тэхёна по живому хлеще любого удара. Тяжелый воздух в крошечной студии словно замер. Тэхён внезапно задохнулся, а дикий, ослепляющий кураж, продиктованный чужой властностью и страхом потери, в один миг испарился, оставив после себя выжженную пустоту и ледяное понимание того, *что* он сейчас делает. Под ним был не чужой, дерзкий парень из полутёмного клуба, готовый отвечать на агрессию агрессией. Под ним был Хосок — его родной, хрупкий, надломленный им же Хосок, которого он только что окончательно добил своими собственными руками, перепутав любовь с грубым принуждением. Тэхён мгновенно ослабил хватку. Его пальцы, сжимавшие кожаный ремень, задрожали, а дыхание сорвалось на всхлип. Он быстро, неуклюже расстегнул пряжку и вытащил ремень из связанных запястий, отбросив его в сторону. — Прости… Боже мой, прости меня, Хосок-а, прости… — задыхаясь от подступающих слез, прошептал Тэхён. Он неуклюже завалился набок, пытаясь бережно, едва касаясь кончиками пальцев, развернуть мужа к себе, освободить его от этого унижения, которое он сам же и сотворил. Но Хосок не шевелился. Он так и лежал лицом вниз, вжавшись лбом в жесткий матрас, позволив плечам безвольно опуститься. Из его приоткрытых губ вырвался тихий, надломленный, полный абсолютного опустошения стон, в котором растворились последние остатки сил. Он больше не сопротивлялся, не кричал и не отталкивал — он просто сдался, показав Тэхёну ту самую финальную черту, за которой вернуть уже было ничего нельзя. – Закочни со мной то, что начал и, возможно, я пойму тебя и того человека, который недавно мне звонил. Но если ты сейчас остановиться, я просто пойму окончательно, что больше тебе не нужен, как партнёр в постели, а нужен лишь для того, чтобы ты рассказывал о своей вине и нелёгкой жизни, – признался Хосок и уже сам прогнулся в спине. Тишина в комнате повисла тяжелым, звенящим грузом, в котором отчетливо стучал каждый удар заведенных сердец. Слова Хосока — тихие, но пронзительные до боли, прозвучавшие не как мольба о пощаде, а как вызов на самой грани отчаяния — ударили Тэхёна с оглушающей силой. В этом предложении не было прощения, не было слепого принятия или капитуляции. Было чистое, обнаженное требование довести начатое до конца, посмотреть правде в глаза и обнажить все язвы до самого основания, не прячась за жалкими извинениями и слезами раскаяния. Хосок больше не хотел быть удобным жилетом для чужих угрызений совести. Он требовал либо честной, исступленной страсти, даже если от нее разило чужим грехом, либо полного, окончательного разрыва. Тэхён замер, чувствуя, как по венам вместо крови начинает пульсировать раскаленный свинец. Взгляд Хосока — прямой, лишенный прежней мягкости, но полный жгучей, выжженной изнутри решимости — стал последней искрой, поджегшей фитиль. Вся та накопившаяся дурь, весь липкий страх потерять его навсегда вдруг трансформировались в сумасшедшую, темную решимость. Если Хосок готов был пройти через этот ад вместе с ним, значит, они сгорят в нем дотла оба. Тэхён медленно подался вперед, чувствуя, как под его ладонями вздрагивает податливое, горячее тело мужа. Он не стал больше просить прощения. Слова утратили всякий смысл. Вместо этого он вновь навалился сверху, воплощая в жизнь то самое жёсткое, бескомпромиссное требование, которое озвучил Хосок. Его руки скользнули по телу мужа уверенно и жестко, без тени прежней нерешительности. Тэхён прижался губами к напряженному затылку, оставляя горячий, требовательный след на коже, и вложил в каждое движение всю ту бурю, что терзала его изнутри. Это не было актом нежности — это был отчаянный диалог без слов, попытка выбить из головы любые мысли о ком-то другом, стереть чужие тени и доказать, что сейчас, в этой тесной комнатке под звуки дождя, существуют только они двое. Хосок прерывисто вздохнул, сильнее прогибаясь в спине под этим тяжелым, властным давлением, принимая на себя всю боль, всю горечь и всю извращенную правду их надломленных отношений. Каждый толчок отзывался в тишине комнаты глухим эхом, стирая грань между наказанием и искуплением. Они оба знали, что этот вечер не вернет им прежнюю безмятежность и что шрамы от этой ночи останутся с ними навсегда. Но пока их тела сплетались в этом грубом, лихорадочном танце на холодном полу, они продолжали отчаянно цепляться друг за друга, пытаясь отвоевать свой разрушенный мир у самой пропасти. Темнота и душная сырость заброшенной студии сжались до размеров одного матраса на полу. Воздух между ними был настолько густым и раскаленным, что горло драло от каждого вдоха. В этом пространстве больше не осталось места для долгих прелюдий, ложной стыдливости или лавандового уюта прошлых лет. Была только чистая, оголенная плоть, пропитанная отчаянием, болью и дикой, разрушительной похотью. Тэхён навалился не первый раз сверху тяжёлым, мускулистым телом, полностью лишая Хосока возможности двигаться. Его руки, хранящие суровую жесткость и властность, с силой сжали худые бедра мужа, заставляя того прогнуться еще сильнее, подставляясь глубокó и откровенно. Тэхён не стал тратить время на слюну или долгую подготовку — в нем полыхал настоящий пожар, распаленный отчаянием и яростным требованием Хосока. Измазав пальцы в имеющемся смазочном геле, который он вслепую выдернул из кармана куртки, Тэхён безжалостно, грубо вогнал сразу два пальца внутрь, заставляя Хосока выгнуть шею и зайтись в рваном, громком стоне. — Тэ… ах! — вырвалось у Хосока, когда пальцы Тэхёна внутри него начали растягивать горячие, узкие мышцы с откровенной, бесстыдной интенсивностью. Тэхён не давал ему привыкнуть. Добавив третий палец, он резкими, глубокими толчками проникал до самого предела, нащупывая чувствительную точку внутри и заставляя Хосока судорожно сжимать пальцами простыню, выгибаться в пояснице и судорожно глотать воздух. Тэхён нависал над его обнаженной спиной, тяжело, прерывисто дыша в мокрый затылок, и оставлял на лопатках и шее мужа багровые, сочные засосы, мешая ласку с откровенной меткой собственности. Выдернув пальцы, Тэхён освободил свой уже до предела напряженный, вибрирующий от пульсации член. Он упёрся головкой в растянутое, влажное кольцо мышц Хосока и, удерживая его за талию мертвой хваткой, вошел внутри одним мощным, беспощадным движением до самого основания. — А-а-агх! — громкий, сорванный крик Хосока потонул в сухом воздухе комнаты. Глаза старшего затуманились от резкого, ослепляющего ощущения полноты. Внутренние стенки судорожно и узко обжали чужой ствол, пытаясь отторгнуть и одновременно сжимая Тэхёна с сумасшедшей силой. Тэхён замер на секунду, тяжело скуля от дикого наслаждения, когда горячие тиски Хосока сжали его член до боли. Он зарылся пальцами в бедра мужа, оставляя на бледной коже красные следы от ногтей, и начал наращивать темп. Это был грубый, грязно-откровенный и исступленный секс. Тэхён двигался жестко и глубоко, выходя почти полностью и с глухим, влажным хлопком кожи о кожу вбиваясь обратно до упора. Каждый толчок заставлял матрас скрипеть, а Хосока — беспомощно подаваться вперед, глушить стоны в скомканной ткани и откровенно, бесстыдно стонать на всю комнату. Тэхён подминал его под себя, заставлял принимать самые откровенные позы, перекручивая бедра, чтобы проникать еще глубже, попадая точно по чувствительной зоне внутри, отчего Хосок терял рассудок, вжимаясь затылком в его грудь и всхлипывая от непрерывного оргазмического напряжения. — Смотри на меня… Хосок, смотри! — хрипел Тэхён, поворачивая его лицо к себе за подбородок и впиваясь в его губы жадным, мокрым, глубоким поцелуем, переманивая в свой рот его стоны и тяжелое дыхание. Тэхён одной рукой обхватил истекающий смазкой, полностью встающий член Хосока и начал быстро, ритмично дрочить его в такт своим жестким, разрушительным толчкам. Двойное стимулирование довело Хосока до грани за считанные минуты. Он неконтролируемо дрожал, мышцы внутри него сжались с такой животной силой, что Тэхён чуть не кончил прямо в этот момент. — Тэ! Тэхён-а, я… я сейчас!.. — сорвался на визг Хосок, выгибаясь дугой. С громким, горловым криком Хосок кончил прямо себе на живот и на пальцы Тэхёна, заходясь в мелкой судороге спазмов. Изнемогающие, пульсирующие сокращения его внутренних мышц стали последней каплей для Тэхёна. Сделав ещё три глубоких, исступленных толчка, вбиваясь на самую глубину, Тэхён рыкнул, закинул ноги Хосока себе на плечи и с семенным толчком разрядился глубоко внутри него, затапливая горячими волнами семени. Они рухнули на протертый матрас без сил, тяжелые, мокрые от пота и семени, задыхающиеся в тишине. Тэхён не спешил выходить, оставаясь внутри обмякшего, дрожащего тела Хосока, прижимаясь губами к его мокрому лбу и чувствуя, как от их недавней чистой нежности действительно не осталось и следа — теперь их связывала эта отчаянная, отравленная и грязная страсть, смыть которую было уже невозможно. Тишина в комнате звенела, нарушаемая лишь тяжелым, сбитым дыханием и редкими звуками дождя за окном. Тела всё еще хранили жар недавней бури, но липкое, удушливое напряжение никуда не исчезло. Оно трансформировалось во что-то более страшное — в холодную, жаждущую правды определенность. Хосок лежал на животе, уткнувшись лицом в скомканную простыню, но вопрос, сорванный с его искусанных губ, повис над ними непреодолимой стеной. – Расскажи мне, что вы ещё делали, что ты боялся делать со мной? – спустя несколько минут молчания, прохрипел Хосок, поворачивая к мужу только лицо. Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как внутри снова поднимается волна липкой тошноты. Вопрос ударил наотмашь, потому что он знал: Хосок не просто так задал его. Он требовал полной, нефильтрованной изнанки, раз уж они перешагнули эту черту. — Всё то, о чем ты даже думать боялся, Хосок-а, — хрипло, едва слышно выдавил Тэхён, глядя в пустой темный потолок. Его голос дрожал, выдавая весь тот стыд, который он пытался заглушить еще минуту назад. — С тобой я всегда боялся сделать больно. Я оберегал тебя, как хрупкое стекло, боялся надавить сильнее, сделать резкое движение, заставить тебя подчиняться. Я думал, что любовь — это когда берегут каждый твой вздох. Тэхён сглотнул вязкую, горькую слюну и повернул голову, глядя на профиль мужа. — А с ним… с ним не нужно было беречь. Чонгук сам требовал жесткости. Он ломал меня, а я ломал его. Мы связывали друг другу руки, оставляли синяки на бедрах, кричали друг на друга в пустых бетонных коробках и выжигали всю злость дотла. Там не было нежности, Хосок. Там была чистая, животная ненависть к самим себе, которую мы выплескивали через секс. Я никогда… — он запнулся, чувствуя, как к горлу подступают слезы, — я никогда не хотел приносить это в наш дом. Но в итоге разрушил всё сам, пытаясь усидеть на двух разных полюсах. – Тогда считай, что ты сейчас эти полюса объединил во мне, – прошептал Хосок, и в его охрипшем голосе прозвучала такая обезоруживающая, всепоглощающая сила, от которой у Тэхёна внутри рухнули последние внутренние барьеры. Не давая мужу опомниться или найти новые слова для оправданий, Хосок резко подался назад, преодолевая остатки физического изнеможения, и властно накрыл губы Тэхёна своими для нового, глубокого поцелуя. В этом прикосновении не было прежней отстраненности или обиды — это был осознанный, выстраданный выбор человека, решившего пройти сквозь пепел ради того, чтобы возродить то, что казалось окончательно утраченным. Сперва он целовал мягко, почти невесомо, вытирая губами остатки недавних слез на лице Тэхёна, словно смывая святой водой всю грязь минувших недель. Эта нежность была наполнена тихой болью и прощением, от которого сердце Тэхёна заходилось в сумасшедшем, болезненном ритме. Но затем поцелуй изменился. Хосок слегка прикусил нижнюю губу Тэхёна, требуя ответа, вкладывая в движение всю ту накопившуюся ревность, тоску и отчаянную решимость удержать то, что принадлежало им обоим. Напор нарастал: поцелуй стал властным, требовательным, заставляя Тэхёна перехватить инициативу, задохнуться от этого напора и подчиниться уже знакомой, но теперь исцеляющей силе. Хосок перебирал пальцами его растрепанные волосы, втягивал в себя его дыхание, стирая грань между болью и экстазом, между прошлым грехом и настоящим искуплением. А в самом конце бури этот исступленный шторм вновь плавно растаял, перетекая в трепетную, бесконечно нежную ласку, в которой растворились последние следы чужих теней. Каждое движение губ, каждый вздох и мягкое касание пальцев к щеке Тэхёна были молчаливым, но оглушительным заявлением: ради их общего счастья, ради спасения их разрушенного, но такого родного мира Хосок был готов стать кем угодно. Быть хрупким фарфором и жестким стержнем, безумным любовником и преданным мужем, вынести любую боль и принять любую правду, лишь бы этот человек оставался рядом, разделяя с ним каждую трещину их общего сердца. Тэхён ещё не успел до конца осознать всю глубину этого безграничного, незаслуженного прощения, как Хосок, пересилив накатывающую усталость, резко изменил положение тел. Одним плавным, но исполненным скрытой доминантной силы движением он перекинул ногу через бедра Тэхёна, усаживаясь сверху. Его обнаженное, покрытое легким испариной тело нависло над Тэхёном, заслоняя собой тусклый свет лампы. В глазах Хосока больше не было тени сомнения — только темный, манящий огонь человека, решившего забрать свою любовь обратно со всеми ее шрамами и изъянами. Тэхён шумно выдохнул, замертво вжавшись затылком в матрас, когда Хосок, приподнявшись на коленях и уперевшись ладонями в его грудь, навел всё еще горячий, влажный от недавней семенной жидкости член мужа прямо себе в разгоряченное, готовое принять его нутро. Хосок медленно опустился вниз, принимая Тэхёна внутрь до самого основания. Внутренние мышцы сожгли остатки воздуха в легких обоих глубоким, тугим кольцом. Хосок шумно простонал, запрокинув голову назад, обнажая длинную, усыпанную багровыми метками шею, и зажмурился от острого, пронзительного чувства наполненности, которое мгновенно отдалось сладкой судорогой внизу живота. Не давая Тэхёну опомниться, Хосок перехватил инициативу полностью. Он начал ритмично и глубоко оседлывать его бёдра, резко взмывая вверх и с силой падая обратно на твердую плоть. Каждый его нисходящий толчок сопровождался влажным, гулким шлепком кожи о кожу, заставляя Тэхёна сходить с ума от открывающейся перед глазами картины. Тэхён вскинул руки, вцепляясь пальцами в его узкую талию, направляя и подстраиваясь под этот бешеный, отчаянный темп, но Хосок уже не нуждался в подсказках. Он двигался уверенно, жадно, выбивая из Тэхёна хриплые стоны. Его бёдра бешено ёрзали, выписывая сложные круговые движения на члене Тэхёна, заставляя того тереться о самые чувствительные внутренние точки. Тэхён задохнулся от этого бесстыдного, первобытного напора. Его взгляд приковался к вздымающейся груди мужа и, в особенности, к уже затвердевшим, темно-розовым соскам, которые вибрировали в такт каждому дикому прыжку. Не выдержав этого визуального и тактильного экстаза, Тэхён резко подался корпусом вперед, перехватывая Хосока за затылок, и впился зубами в его левый сосок. Хосок сорвался на громкий, сорванный визг, его спина выгнулась крутой дугой, а бедра замерли на долю секунды от пронзительной, ослепляющей волны удовольствия. Тэхён не отпускал, продолжая методично, властно покусывать чувствительную кожу, языком размирая пульсирующий сосок, доводя Хосока до исступления. Острые зубы оставляли легкие, дразнящие следы, а горячее дыхание обжигало грудь. Под этим двойным прессингом — изнутри и снаружи — Хосок окончательно потерял рассудок. Он зажмурился ещё сильнее, блаженно жмурясь и раскачиваясь на Тэхёне в бешеном ритме, подстраиваясь под каждое новое покусывание. Его руки заскользили по груди Тэхёна, царапая плечи и шею, оставляя следы ногтей в знак того, что теперь они квиты. — Тэ… ох, Тэхён-а, Боже… да, сильнее, кусай меня… — срываясь на плач и безумный экстаз, бормотал Хосок, ускоряя движения бёдер до абсолютного предела. Он прыгал на нем, дико и бесстыдно требуя продолжения этой боли, переплавленной в чистейшее наслаждение. Внутренние стенки Хосока запульсировали с бешеной силой, сжимая Тэхёна в судорожных тисках. Невероятный спазм подкатил к горлу Хосока, и он, издав звенящий, надрывный крик, кончил прямо на живот Тэхёна, заходясь в глубоких судорогах. Это стало триггером и для Тэхёна: издав утробный рык, он вжался бедрами в ответное движение на самой предельной глубине и залил горячим семеем самые недра изнемогающего от счастья тела Хосока, навсегда скрепляя их разрушенный и заново собранный по осколкам мир. Дыхание всё еще сбивалось, возвращаясь в привычное русло, а по комнате расплывался тяжелый, сладковатый запах переплетенных тел, пота и разделенной до дна страсти. Но исступленная буря не собиралась затихать — она лишь трансформировалась, перетекая в новую, не менее жадную плоскость взаимного насыщения. Тэхён медленно, с тягучим внутренним сопротивлением подался назад, покидая изнемогающее, горячее нутро Хосока. Тихий влажный звук рассоединения эхом прокатился по пустой студии. Хосок судорожно выдохнул, чувствуя, как внутри мгновенно образуется острая, звенящая пустота, но отдышаться им было не суждено. Тэхён, перехватив инициативу с темной, неукротимой грацией, перевернул мужа, заставляя того опуститься на колени и занять зеркальное положение. — Повернись ко мне, милый, — хрипло, почти приказав, шепнул Тэхён. Они синхронно легли на бок, а затем перевернулись в классическую, до предела откровенную позу шестьдесят девять. Их лица и паховые зоны оказались напротив друг друга, стирая любые границы личного пространства. Хосок, приподнявшись на локте и тяжело сглотнув вязкую слюну, без колебаний опустился лицом к паху мужа. Его глаза, потемневшие от возбуждения, впились в лицо Тэхёна, прежде чем он подался вперед. Тэхён не стал терять ни секунды. Стоило Хосоку перевернуться и подставить свои бедра, как Тэхён рывком развел его ноги шире, обнажая самую уязвимую, чувственную часть его тела. Он прижался губами к расслабленному, влажному кольцу ануса Хосока, который шумно и судорожно выдохнул от этого неожиданного, обжигающего контакта. Не давая мужу опомниться, Тэхён вовсю задействовал язык. Он проник внутрь глубоким, влажным мазком, вылизывая чувствительные складки, заставляя Хосока вздрогнуть всем телом и глухо застонать прямо себе в пах. Тэхён действовал дерзко и требовательно: его язык работал быстро, проникая внутрь на всю длину, дразня и разогревая стенки, а когда Хосок отчаянно прогибался в пояснице, требуя большего. Тэхён резко впивался зубами в нежную кожу вокруг ануса, оставляя легкие, жгучие следы от зубов, чередуя грубые укусы с нежными, успокаивающими ласками горячего языка. В этот же момент Хосок отчаянно и самозабвенно работал сверху. Его горячее дыхание опаляло пах Тэхёна, а пальцы уже впивались в твердый, налившийся кровью и обильно смазанный предэякулятом член мужа. Хосок взял его в рот одним плавным, глубоким движением, заглатывая до самого основания, так что Тэхён задохнулся от внезапной волны ослепительного наслаждения и выгнулся дугой. Хосок мастерски управлялся с ритмом: он то глубоко нанизывался горлом на горячую плоть, закатывая глаза от удовольствия, когда зубы Тэхёна внизу особенно чувствительно сжимали его кожу, то принимался активно работать языком, сосредоточившись на самой уязвимой точке. Его свободная рука не была без дела: пальцы Хосока бережно, но уверенно обхватили тяжелые, тугие яички Тэхёна, слегка сжимая их и катая между ладонями, пока большой палец находил и настойчиво тер нежную, сверхчувствительную уздечку. Каждое движение пальцев отзывалось у Тэхёна диким звоном в ушах, заставляя его язык внутри ануса Хосока двигаться еще яростнее, проникая глубже и жестче. — Ах… Тэ… Ох… — срывался на сдавленные, звенящие стоны Хосок, захлебываясь слюной и собственным стоном на члене мужа. Его бедра мелко дрожали в такт движениям головы, а внутренние мышцы рефлекторно сокращались от каждого нового укуса Тэхёна снизу. Это был взаимный обмен безумием, где каждый из них одновременно отдавал всего себя и забирал партнера без остатка. В тесном пространстве комнаты раздавались лишь влажные, сбивдивые звуки их страсти, тяжелое трепещущее дыхание и глухие стоны, сливающиеся в единую симфонию греха и искупления. Они исступленно доводили друг друга до самой черты, стирая последние границы дозволенного, чтобы в финале этого дикого танца сгореть вместе окончательно и бесповоротно. Тэхён не выдержал первым. Отчаянные, захлебывающиеся стоны Хосока сверху, влажное тепло его рта, умело играющего с уздечкой и тяжело налитыми яичками, в сочетании с тем, как собственные зубы и язык терзали податливое, сжимающееся нутро мужа, полностью отключили у Тэхёна инстинкт самосохранения. Он резко высунул язык, втягивая Хосока глубже в себя мощным толчком губ, и, резко вынырнув из позиции «шестьдесят девять», перехватил инициативу. Тэхён рывком приподнял Хосока, заставляя того перевернуться на спину, и навис сверху, дико, по-звериному скалясь от переполняющего его экстаза. — Кончай для меня, Хосок-а, — прохрипел Тэхён, впечатывая свое горячее, влажное от слюны тело в пространство между его бедрами. Не давая мужу опомниться, Тэхён в один мощный рывок вбился внутрь уже раскаленного, готового принять его до дна Хосока. Комнату заполнил громкий, гулкий шлепок и сорванный на крик стон Хосока, который в тот же миг выгнулся дугой, закинув ноги на плечи Тэхёна. Тэхён начал двигаться с безумной, неистовой скоростью — жёстко, глубоко, без капли прежней нежности, выбивая из них обоих последние крупицы рассудка. Хосок, захлёбываясь собственными стонами, судорожно вцепился ногтями в плечи Тэхёна, оставляя на коже красные полосы, и зашелся в диком, слепящем оргазме, когда Тэхён наотмашь ударил по самой чувствительной точке внутри. С последним утробным рыком Тэхён вжался до упора, сжигая всё вокруг горячей волной кончившегося семени, и они рухнули друг на друга, сгорев дотла и наконец-то обретя долгожданный мир на осколках своего прошлого. Огонек ночника отбрасывал длинные, причудливые тени на потрескавшиеся стены студии, выхватывая из полумрака их изможденные, но непостижимым образом успокоившиеся лица. Тяжелый, раскаленный воздух постепенно остывал, смешиваясь со свежим дыханием ночного дождя, проникавшего через едва приоткрытую форточку. – А ты меня так и не укусил, но я всё равно тебя простил, – смущённо прошептал Хосок и закрыл свои красные от смущения щеки ладонями. Тэхён замер, приподнявшись на локте, и всерьез всмотрелся в лицо мужа. Хосок лежал на спине, сметенный, уставший, с растрепанными прядями волос, прилипшими ко лбу, и ладонями, которыми он так отчаянно пытался закрыть свои пылающие румянцем щеки. Этот жест — такой мальчишеский, беззащитный и невероятно домашний — мгновенно вернул их на несколько лет назад, в тот самый уютный мир с ароматом лавандового кондиционера и мятного чая, который Тэхён едва не разрушил до основания. Сердце в груди Тэхёна сделало болезненный, пронзительный кувырок. Все эти часы безумия, ярости, исступленного поиска прощения и покаяния сошлись в этой одной точке. Хосок не просто простил его; он добровольно пропустил через себя всю эту темную, удушающую бурю, впустил в свое сердце чужие тени, чтобы сжечь их дотла и возродиться заново. Тэхён с тихим, надломленным вздохом качнулся вперед. Его пальцы мягко, но настойчиво обхватили запястья Хосока, бережно отнимая его руки от лица. Он не позволил ему спрятаться. — Исправлюсь, — прошептал Тэхён, и в его голосе больше не было ни капли прежнего надрыва — лишь благоговение и бесконечная, выстраданная нежность. Он наклонился ближе, запечатлевая медленный, трепетный поцелуй на самых кончиках пальцев Хосока, затем на влажном от слез и поцелуев подбородке, и наконец — на тех самых раскрасневшихся, смущенных щеках. Тэхён чуть подался ниже, впитывая этот родной, заново обретённый запах, и отчётливо, не спеша, прижался зубами к мягкой коже на самой границе челюсти и шеи. Он укусил легко, почти невесомо, оставляя едва заметный, но вполне ощутимый след — метку преданности, которую больше никогда не придется делить с кем-то ещё. Хосок шумно выдохнул, зажмурившись от этого слабого укуса, и его руки, больше не пытаясь закрыться, обвились вокруг шеи Тэхёна, притягивая его ближе к себе, окончательно стирая последние границы между их израненными душами.