НЕ СКАЗКА О ПТИЦЕ В НЕВОЛЕ

➤ ➤ ➤

Мне кажется, что всю ночь я не смыкаю глаз: лежу на полу и, дрожа всем телом, слушаю сдавленные рыдания Китнисс. Я смутно помню, как в отчаянье обнимаю ее голые ноги. Она не оттталкивает. Открыв глаза, обнаруживаю себя прижатым лицом к ее острым коленкам. Мои руки крепко держат лодыжки Китнисс, а ее пальцы запутались у меня в волосах. Китнисс накрыла «нас» одеялом. Несмело шевелюсь; бок, на котором я лежу, онемел от неудобной позы. Ее сон чуткий, и от моего движения она открывает глаза, а, едва поняв, что я не сплю, сразу же убирает руку и отстраняется. — Извини, — говорю я, и Китнисс, пряча взгляд, кивает. Она молчит и не смотрит на меня, когда я отхожу, чтобы одеться: из вещей у меня только штаны и белье, которое выдают в те редкие разы, когда позволяют умыться. Бросив взгляд через стекло, я понимаю, что одежда Китнисс осталась в другой камере, но и проку бы от нее было не много — разрезанной ножом. Оборачиваюсь, перехватывая ее взгляд. Китнисс смотрит туда же, и, вероятно, наши мысли схожи, потому что она привстает и пытается завернуться в одеяло, закрепив его над грудью. — Наверное, они выдадут тебе рубашку, — говорю я, вспоминая, что Джоанне и Энни после умывания полагалось по новой бесформенной, но чистой длинной рубашке. Китнисс безразлично пожимает плечами и, похоже, не знает, что делать, как себя вести. Быстро сгребаю в сторону простынь, освобождая ей место на койке. — Только не садись снова на пол, — тороплюсь сказать я. — Можешь занимать весь лежак… Я тебя не трону. На мгновение наши взгляды встречаются, и мне мерещится, что щеки Китнисс становятся пунцовыми; в клетке полумрак, так что я плохо вижу даже ее лицо, не то чтобы судить о его цвете. Она присаживается сначала на самый край, потом как будто смелеет и садится уже нормально. Не разговариваем. Я не нахожу слов, чтобы выразить, как мне жаль… Или не жаль? У меня ведь не было выбора. Если бы я нашел другой способ спасти ее, я бы и пальцем к ней не прикоснулся, однако все вышло, как вышло. — Китнисс…— пытаюсь подобрать слова, но какие? Ей не понравится то, что я скажу. — Я не хотел, чтобы наш первый раз был таким. То есть… твой, не обязательно со мной… Ах, черт!.. Отхожу к стеклу и застываю взглядом на центре зала: там, на столе, лежит неприметная на первый взгляд штука — небольшой, чуть раскрытый металлический цветок, щедро украшеный витиеватым рисунком. С первого взгляда понятно: работа настоящего мастера. Садиста. Стоит цветку коснуться твоей кожи, он захлопывает свои лепестки, сжимаясь и прикусывая плоть, небольшой кусок. Неприятно, но можно терпеть. Настоящая боль приходит потом, когда один из охранников начинает поворачивать закрытый бутон, а зажатая в нем кожа натягивается, скручивается… и рвется… Жмурюсь, стараясь отогнать от себя воспоминания. Странно, но я бы хотел повернуть время вспять: тогда было больно только моему телу, сейчас же Ромулус нашел способ, как разорвать мне душу. Резко поворачиваюсь к Китнисс. — Если для того, чтобы спасти твою жизнь, надо будет сделать это снова — я сделаю, — отрывисто говорю я. Она вскидывает голову, прожигая меня гневным взглядом, и теперь я уверен, что ее щеки пылают. — Снова изнасилуешь меня? — обиженно спрашивает она. Злюсь. Подхожу ближе, встряхивая ее за плечи. — Если понадобится, да! Китнисс фыркает, а я распаляюсь все больше. — Ненавидь меня, презирай! Но я не позволю, чтобы эти скоты прикасались к тебе! Думаешь, их будут заботить твои ощущения? Или, может, надеешься, что они не изобьют тебя «после» или «во время»? Они животные, Китнисс! Я много дней слушаю вопли Джоанны! Только ты — не она! Ты сломаешься, ты… погибнешь… Китнисс громко выдыхает, и ее брови сходятся на переносице. Мне кажется, что сейчас она наговорит мне гадостей, но вместо этого — отворачивается, дергая плечами и стараясь выбраться из моих рук. Отпускаю. Она сразу пересаживается в сторону, изредка бросая на меня сложные взгляды. Койка достаточно широкая, так что я позволяю себе скрючиться рядом с ней: моя голова возле ее ног, а руку я закладываю вместо подушки и прикрываю глаза. Сейчас только утро и, если уже привычная схема не изменится из-за появления Китнисс, то до вечера нас никто не тронет. Пытаюсь задремать, но сон не идет. Ворочаюсь, не находя удобного положения. Тянет спину, мышцы ноют, и не могу отделаться от мысли, что Китнисс наблюдает за мной. Выжидаю немного и распахиваю глаза. Серый взгляд ее глаз действительно застрял на мне: скорее всего она решила, что я сплю, иначе бы так не растерялась. Только зачем ей вообще наблюдать за мной спящим? — Если хочешь высказать, какая я сволочь, давай, облегчи душу. Китнисс покусывает губы и молчит, скользит взглядом по моему телу: я почти чувствую невидимые прикосновения к шее, груди, животу… Добравшись до края штанов, Китнисс хмурится, и ее взгляд устремляется выше, замечая, наконец, язвы на моем предплечье. Я вздрагиваю, когда ее холодные пальцы касаются воспаленной кожи вокруг. — Гноится…— тихо говорит Китнисс. Не знаю, как это выглядит со стороны, но то, что я могу рассмотреть сам, это вздувшиеся желто-красные и постоянно влажные раны. Китнисс проводит пальцами вдоль моей руки, и я покрываюсь мурашками — ворованные секунды ласки, которые она дарит мне, так неожиданны и драгоценны, что я зажмуриваюсь, стараясь запомнить их. Легкое прикосновение самыми кончиками ее ногтей, стремящееся вниз: локоть, запястье, тыльная сторона руки. Китнисс накрывает своей ладонью мою руку, и я растопыриваю пальцы: она тут же пользуется этим, сплетая наши кисти. Я крепко-крепко сжимаю ее руку, боясь что она отдернет, но этого не происходит. Секунда, минута, две… — Пит? — шепчет она. Открываю глаза, показывая, что слышу. — Я… не ненавижу тебя… Ее слова — словно ласковые поцелуи бабочки, оставленные на моей душе, которая ищет и отчаянно цепляется за любое проявление небезразличия Китнисс. Большим пальцем поглаживаю ее руку, накрывающую мою. — Я знаю, ты пытался спасти меня… Снова. На ее ресницах дрожат маленькие капли будущих слез. Тянусь к лицу Китнисс свободной рукой и смахиваю маленькие росинки. — Ты сильная, Китнисс, не плачь… Она качает головой. — Нет, Пит, я слабая, — ее голос полон уверенности, — когда меня забрали в Тринадцатый, одну, то оказалась, что Сноу понял раньше, чем я сама… — не дышу, боясь, но страстно желая поверить ее словам, — что моей силой был ты. Тяжелый выдох. Наверное, мой. Смелею, глажу ее по щеке. — Китнисс… — Нет, Пит! Сноу забрал тебя, потому что хотел сделать меня слабой… Но я всегда такой была! Люди ошиблись, когда пошли за мной, им надо было выбрать не меня… Приподнимаюсь на локте и тянусь к ней, желая обнять, но Китнисс резко выставляет между нами руку. — Не надо, — отворачивается, — я не могу… — Замираю где-то на полпути к ней. Не решаюсь настаивать. — Я не могу не думать о том, что ты… Китнисс пытается отодвинуться, но я не пускаю, перехватывая ее коленки. — Прости меня… — шепчу, а она награждает меня виноватым и грустным взглядом. — Я переживу это… Просто пока не могу. — Хорошо, — соглашаюсь, целуя ее руки. — Хорошо… Несколько часов проходят в тишине. Я так и лежу возле Китнисс. Она не прогоняет, но и не желает приласкать. Вспоминаю наши ночи, когда мы жались друг к другу, спасаясь от кошмаров: сейчас нам снова страшно, только кошмары перестали быть сном…

➤ ➤ ➤

Ближе к вечеру из коридора заявляется отряд из пяти охранников: Китнисс испуганно сжимается, но я пытаюсь ее успокоить. — Вероятно, нас отправят умываться. И действительно, всех пленников выпускают из камер и под присмотром отправляют в душевую. Она тут общая: большое помещение, выложенное белой плиткой, которая местами треснула или отвалилась. По периметру с потолка стекает вода — не слишком теплая, но и это кажется приятным. Меня с Китнисс, Джоанну, Энни и парня без имени заводят в комнату и сообщают, что на все про все у нас пятнадцать минут — потом придется вернуться в камеры. Джоанна, не дожидаясь остальных, быстро скидывает свою нехитрую одежду и встает под воду. Я тоже раздеваюсь, хотя опасливо поглядываю на Китнисс — остальных я не стесняюсь, но она… после того как… Однако Китнисс как будто не обращает на меня внимания и во все глаза смотрит на Джоанну. А зрелище не для слабонервных: гладко выбритый череп, опухшее лицо, а тело сплошь покрыто коростами и синяками. На ее шее и груди темно-коричневые отпечатки мужских рук. — Чего пялишься? — бурчит Джоанна, не оборачиваясь, чувствует взгляд. — Радуйся, что до тебя пока не добрались. Китнисс вспыхивает и опускает голову. Легко касаюсь ее плеча, привлекая внимание: — Надо успеть умыться. Она с опаской оглядывается на остальных: Энни и безымянный уже разделись и намыливают свои тела, стараясь отскрести засохшую кровь. Никто не стесняется — каждый из нас знает вопли друг друга, знает, какие кошмары преследуют изо дня в день… Да и стеснение — оно для тех, кому есть, что терять, а мы, скорее всего, в ближайшее время умрем, тогда какой смысл? Китнисс медлит, но все-таки развязывает одеяло и, стыдливо прикрываясь ладонями, движется в сторону водной стены. Я замечаю, как наши товарищи по несчастью намеренно не смотрят на Китнисс, проявляя уважение к ее растерянности, и благодарен им за это. Тру свое тело, пытаясь отмыть недельную грязь: кожа горит огнем, раны саднят. Выворачиваю руку в тщетной попытке дотянуться до спины, но недавно вывихнутый сустав не позволяет. Вздрагиваю, ощущая несмелое, легкое прикосновение возле лопаток. Удивленно оборачиваюсь, перехватывая напряженный взгляд серых глаз. — Я могу помочь, — говорит Китнисс. — У тебя там кровь… Я протягиваю ей свою мочалку, и она принимает ее, стараясь, чтобы наши пальцы не соприкоснулись. Китнисс аккуратно моет мою спину, водя мочалкой вдоль позвоночника, но, когда она доходит до места едва затянувшегося ожога возле поясницы, я получаю порцию ее настоящих прикосновений — заботливые пальцы ласково протирают больную кожу. — Все, — говорит Китнисс из-за спины, протягивая мне руку с мочалкой. — Тебе самой помочь? Пару секунд Китнисс молчит, размышляя, но все-таки отказывается. После умывания всем выдают чистую одежду: мне и безымянному белье и штаны, а девушкам длинные мешковатые рубахи. Китнисс с явным облегчением прикрывает свою наготу, и, хотя за все время купания я старательно избегал смотреть на ее обнаженное тело, сейчас все-таки успеваю заметить синяк на правой груди — следы лап одного из охранников. Переживаю, что по возвращению в камеры нас с Китнисс разлучат, но, похоже, что распоряжений на этот счет не было, так что мы снова запирают вместе. Она устраивается на краю койки, как воробушек на насесте, и, поджав колени к груди, замирает, уставившись в одну точку. Мы думаем об одном и том же?.. Время безжалостно, и с каждым мгновением приближает визит Ромулуса и сотоварищей. Китнисс различает их шаги раньше моего: она буквально втягивает голову между плеч, прикрывая глаза. Из вчерашних охранников один сменился: сегодня Ромулуса сопровождают Сэм и какой-то тощий длинный. Ромулус проходит в центр зала, и я знаю, что взгляды всех пленников прикованы к нему. — Добрый вечер, господа, — улыбаясь, говорит он. — Я скучал по вам! Джоанна брезгливо морщится, а Ромулус тянет руку к столу со своими «игрушками». Недолго думая, он выбирает толстый кусок резины и поворачивается к девушке: — А это, лысая, для тебя. Отхожу тебя сегодня по полной программе. Я вижу, что Китнисс дрожит от волнения, и, обняв ее за плечи, притягиваю к себе. Она покорно прячет лицо у меня на груди, однако это не укрывается от взгляда Ромулуса. — Голубки! Не начинайте без нас! Вы сегодня на сладкое! Сэм заходится в приступе гнусного смеха, а я чувствую, как спина Китнисс, которую я глажу двумя руками, становится каменной от напряжения. Первой достается, как обычно, Энни. Ромулус никуда не спешит и позволяет нам в полной мере насладиться криками избиваемой девушки. Парень из второй камеры проходит испытание огнем и довольно быстро вырубается от боли. Джоанну колотят тем самым куском резины, который выбрал Ромулус. Пару раз мне приходилось на себе испытывать, насколько это больно: синяков не остается, но вот агония длится, даже когда все уже заканчивается; побои дубинками куда менее болезненны. Джоанну не насилуют. И радость за нее для меня отравлена страхом за девушку, которую я сжимаю в руках. Стать десертом на ужине извращенцев — пытка похлеще прижигания раскаленным металлом. Китнисс не смотрит, когда Ромулус и два охранника подходят к моей камере. А вот я слежу за каждым их движением. Я отлично знаю, что палка в руках Сэма бьет электрическим током, а тонкий шнур, который Ромулус сжимает в ладони, больно прижигает кожу, срезая верхний слой. Стоит клетке открыться, я пересаживаю Китнисс так, что она оказывается за моей спиной. — Заждались? — виновато спрашивает Ромулус. — Я торопился, как мог. Китнисс ищет у меня защиты, стараясь скрыться от враждебных глаз. — Ну что ты, куколка, не стесняйся нас, — шутит Сэм. — Мы вчера уже всю тебя видели, чего ж теперь мяться? Заведя руки за спину, я пытаюсь обнять Китнисс и чувствую, как она дрожит. — Иди сюда, — командует Ромулус. Китнисс не двигается. — Люблю строптивых девок. Что может быть лучше, чем выдрать когти кошке, которая считала, что может исцарапать твою руку? Его помощники ржут, а я чувствую, что в камере становится жарко. — Ромулус, не трогай ее, — говорю я, вставая на ноги. Ромулус смиряет меня ехидным взглядом. — Но мы с парнями еще не собирались по домам. — Если ты хочешь кого-то избить, давай меня, — отчаянно предлагаю я. Ромулус хмурится, делает вид что размышляет. — Избить? Нет… Я собирался кого-нибудь трахнуть, хотя… А давай, Мелларк! — внезапно говорит он. — Задница у тебя тоже ничего. Снимай штаны и становись раком! Кровь приливает к лицу, обжигая щеки. Дыхание сбивается. — Что? Охранники переглядываются, подмигивая друг другу. — Ты слышал, Мелларк. Становись к девке передом, ко мне задом. Нет. Нет, нет. Я. Не. Могу. Даже. Ради. Китнисс. Не. Могу. Отчаянно хлопаю ресницами и стараюсь захватить как можно больше воздуха. Кислорода не хватает. Они не шутят. Чувствую, как Китнисс отстраняется — ее руки больше не касаются моей спины. В камере так жарко, что начинает сдавливать легкие. И тихо. Очень тихо. Я вижу, как шевелятся губы охранников, и логика подсказывает, что они смеются, но я не слышу их. Я оглушен громоподобным стуком собственного сердца. Бешеный ритм пульсирующей крови, вызывает дрожь во всем теле. Не могу. Даже ради Китнисс? — Парни, бросим монетку, кто лишит зад Мелларка девственности? — пробивается в мое сознание гнусавый голос третьего охранника. Теперь меня попеременно бросает то в жар, то в холод. — Я бы с большим удовольствие трахнул Сойку, — рассуждает Сэм. Ромулус не согласен. — Мы же за справедливость, — вступается Ромулус. — Дай парню сделать выбор, чей зад сегодня в игре: его или его подружки? Господи. Ради Китнисс? Я различаю глухие всхлипывания у себя за спиной, но не решаюсь обернуться. Я или Китнисс? А спасет ли это Китнисс? Что им мешает поиздеваться сначала надо мной, а потом над ней? — Че тянем, Мелларк? — гаркает Ромулус. — Мы заждались, — он проводит рукой по своему паху и, высунув язык, облизывается, глядя прямо на меня. Меня сейчас вырвет. — Короче, становись в позу, — командует третий охранник и, резко приблизившись, с силой толкает меня в плечо. Оказывается, мое тело почти окоченело — я не могу сбалансировать удар и, пошатнувшись, падаю на четвереньки. Кто-то из охраны награждает меня увесистым пинком сбоку в живот. Скрючиваюсь от боли и позволяю отчаянному стону сорваться с губ. Китнисс всхлипывает и кидается ко мне, стараясь обнять. Ее теплые ладони накрывают мои плечи, и она притягивает мою голову к себе, так что та оказывается лежащей у нее на коленях. — А куколка-то переживает за Мелларка, — говорит Ромулус. Он поворачивается к своим парням, они что-то обсуждают, посмеиваясь. Придя к решению, охранники снова обращают свое внимание на нас с Китнисс. — Мелларк, подъем, хватит валяться. Китнисс неуверенно разжимает руки, давая возможность мне выполнить приказ. Я встаю на ноги, и она пытается подняться следом, но у Ромулуса другие планы. — Тебя, куколка, я попрошу остаться как есть. Мы с Китнисс обмениваемся удивленными взглядами, не понимая к чему все идет. — Раз уж мы выяснили, что ты потеряла невинность по нашей вине, — произносит Сэм, — то с нас и обучение тебя премудростям любви. «Неужели снова?» — думаю я. Хотя на что я надеялся? Что они просто уйдут? Китнисс смотрит на них затравленными глазами, оставаясь сидеть на коленках. — Приласкай его, — командует Сэм. Китнисс бросает на меня непонимающий взгляд. — Сними с него штаны и поработай ротиком, милая. Глаза Китнисс расширяются от ужаса, а щеки покрываются бардовым заревом. Она не сделает этого, мы оба это знаем. Охрана, видимо, тоже знает, потому что Сэм решает дать Китнисс дополнительную мотивацию: посмеиваясь, он приближается к ней, сверкая электрическими вспышками на конце своей палки. Я не успеваю предупредить ее, когда оружие касается оголенной шеи. Китнисс вскрикивает, отшатываясь в сторону, и выходит, что она подается на меня, рефлекторно хватаясь за ткань моих штанов. — Куколка, не зли дядю Сэма, — предупреждает Ромулус, — он ведь может эту палку тебе и между ног засунуть. Не хочется поджарить тебя «там». Если только ты будешь настаивать на этом… Лицо Китнисс находится ровно напротив моего паха, она не поднимает головы, но я буквально чувствую обреченность и отчаянье, волнами исходящее от нее. Сэм, похоже, раздражается ее упорством и награждает новым ударом тока. Китнисс всхлипывает, я вижу сверху, что она закусила губы, стараясь не сорваться на плачь, но остается недвижимой. — Соси, сука. Она стискивает ткань моих штанов в кулаки, но не пробует раздеть меня, а наоборот, собрав волю в кулак, говорит упрямое: — Нет. Я стою, как истукан, опасаясь испортить все еще больше. Обвожу взглядом камеру — вдруг где-то появилась дверь, которую я не замечал ранее? Надежда, глупая надежда, которая… Неожиданно в районе сердце вспыхивает огонь. Я ахаю, опуская взгляд, и запоздало соображаю, что Ромулус пустил в ход шнур. Короткие, но болезненные укусы сыпятся один за другим, и крохотные фрагменты кожи срезает с плеч и около ключицы, оставляя покрытые сукровицей ранки. Они крохотные, но чрезвычайно болезненные. — Не бейте его! Пожалуйста! — вскрикивает Китнисс. Охранники довольно переглядываются, понимая, что брешь в ее обороне пробита. Удары прекращаются, и я чувствую, как Китнисс упирается лбом мне в бедро, пряча залитое слезами лицо. Непроизвольно глажу ее по волосам в тщетной попытке успокоить, но делаю только хуже — она дергается, скидывая мою ладонь, и, сверкнув глазами, яростно пытается стянуть с меня штаны. Ее ногти царапают мою кожу, но это ничто по сравнению с тем, какие рваные раны остаются на моем сердце с каждым открывающимся сантиметром кожи. Едва Китнисс достигает цели, то в упор смотрит на мой член, и я вижу на ее лице отвращение. — А теперь, куколка, возьми его в рот. Вся смелость Китнисс будто испаряется, она медлит. Ромулус настроен решительно: он хлещет меня шнуром, оставляя новую рану на животе, но я не вскрикиваю, только морщусь, превозмогая боль. К сожалению, Китнисс видит струйку крови из нового «укуса». Она так резко втягивает воздух, словно готовится нырнуть на глубину, и внезапно касается меня губами. Возле самого кончика, но я все равно вздрагиваю. — Умница, детка, давай поглубже. Китнисс давится слезами, но под шуточки охранников открывает рот, пропуская меня внутрь. Там тепло и запретно приятно. Я прикрываю глаза, борясь со своими ощущениями. Китнисс плотно сжимает губы, упираясь в меня языком, наверное, она инстинктивно пытается вытолкнуть мой член, но от ее движений тело покрывается мурашками. И я наслаждаюсь. Не имея на это не малейшего права, но наслаждаюсь. Даже гогот охраны будто перестает меня беспокоить — я бессовестно погружаюсь в секунды, когда мое тело не бьют и не истязают. А любят. Пусть и по приказанию. Китнисс плачет. Это разъедает меня изнутри. Ее насилуют, даже больше — ее насилую я. Пытаюсь отстраниться, как-то помочь, но охранники расценивают это по-другому. — Не халтурь, куколка, соси так, чтобы нам стало завидно. Лицо Китнисс красное от стыда и унижения, изо рта стекает слюна, но она не прекращает движения головой. Мне приятно. Я предатель. Я не хочу такого удовольствия. Из глубины моей проклятой души поднимается стон наслаждения. Ненавижу сам себя, но начинаю двигать бедрами навстречу Китнисс. — А парень-то тащится, — ржет Ромулус, наблюдая. Он толкает Сэма локтем и что-то шепчет товарищам. Почти мгновенно эти двое делают шаг вперед, хватая меня за руки и оттаскивая в сторону, а сам Ромулус снимает штаны, вываливая наружу свое достоинство. Применяя грубую силу, он ловит Китнисс. Она испуганно взвизгивает, выставляя вперед руки, но это не помогает ей. Я кричу, дергаюсь, но не могу вырваться — у охранников стальная хватка. — Открывай рот, сучка, — приказывает Ромулус. — Порадуй папочку. Китнисс вопит и упирается, пока он, намотав ее волосы на руку, не прижимает ее лицо к своему члену. Я вижу, как на боках Ромулуса проявляются красные царапины — Китнисс защищает себя, разрывая его кожу. — Когти убери! — требует Ромулус, но она не сдается. Я толкаюсь вперед, извиваюсь в руках охранников, но Сэм, изловчившись, прикасается ко мне палкой с током. Тело содрогается от боли, но плевать! Во мне будто сил прибавилось — я вырываю руку из лап третьего охранника и кидаюсь к Китнисс, однако по собственной глупости путаюсь в спущенных до колен штанах и падаю вперед. К большему идиотизму ситуации именно Сэм, все еще стискивающий мой локоть, не дает мне распластаться на каменном полу. К пояснице сзади прижимается наконечник оружия, и я получаю новую порцию тока — охранник не стесняется и не прекращает пытку, даже когда я начинаю орать. В какой-то момент я понимаю, что крики Китнисс прекратились. Выворачиваю голову, с безысходностью обнаруживая, что Ромулус дергает голову Китнисс туда-сюда, а она лишь упирается в его бедра согнутыми руками. — Пусти ее! — ору я, но моя мольба смешивается с новым воплем от разряда тока. Секунды скручиваются, сплетая мгновенья, и внезапно кричать начинает сам Ромулус. — Ах, ты, сука, кусается! — орет он, отталкивая от себя Китнисс, и с силой швыряет ее об стекло. С глухим стуком и вскриком, она ударяется о прозрачную стену и падает на пол. Я даже сообразить ничего не успеваю, как нога Ромулуса, обутая в тяжелый сапог, врезается в тело Китнисс. Снова и снова он пинает ее, безуспешно пытающуюся прикрыть лицо от сыплющихся ударов, а я кричу до хрипоты, рвусь, отбиваюсь, не глядя, и, в конце концов, Сэм и третий охранник не удерживают меня, и я, в секунду поправляя штаны, чтобы снова не грохнуться, бегу в сторону Ромулуса. Будто со стороны, я наблюдаю, как мои руки сжимаются вокруг его шеи, сдавливая и лишая врага кислорода. Что-то хрустит под пальцами, Ромулус пытается ухватить ртом воздух и царапает мои руки. Я не реагирую на удары тока и не ощущаю, что раны на плече и спине раздирают, добавляя к ним новые. Мне горячо, кожа горит огнем, и лишь краем сознания я понимаю, что тепло обманчиво — это моя собственная кровь, покидающая тело. Противник затихает, он почти не сопротивляется, не калечит меня и рвано дышит. Еще секунды, и все будет кончено… — Отпусти его, Мелларк! — свирепо приказывает третий, и что-то отчаянное в его голосе вынуждает меня обернуться к нему. Охранник стоит возле стекла и, приподняв избитое ослабшее тело Китнисс, держит большой нож прямо у ее горла. — У тебя три секунды, тварь! — распаляется он, а на шее Китнисс проявляется красная полоса — он вдавливает лезвие в нежную кожу, разрезая ее. — Раз! Тело, подпитанное адреналином, не желает разжимать рук. Сколько раз Ромулус бил меня, резал, прижигал и травил? И вот его гнусная жизнь в моих руках: трепещет, бьется, как птица в клетке, и плещется паникой в широко распахнутых глазах. — Два! Я лихорадочно соображаю, успею ли убить Ромулуса, а после этого выбить из рук третьего нож? По блестящему лезвию стекает капля алой крови Китнисс. Ромулус кряхтит, сдаваясь и прикрывая глаза. — Три! — Отпускаю! Делаю шаг назад, разжимая руки, и Ромулус резко оседает на корточки, хватаясь за горло. Он жадно-жадно вдыхает, а третий раздраженно отбрасывает ко мне Китнисс. Я успеваю поймать ее, не позволив удариться об пол, и прижимаю к себе. Быстро пячусь назад, зверем глядя на охранников. — Ты пожалеешь об этом, Мелларк! — хрипло шепчет Ромулус, когда Сэм помогает ему встать. — Ты сдохнешь в этой камере! — обещает он, разворачиваясь, чтобы уйти. Третий открывает двери, и они с Сэмом выходят, Ромулус же медлит и, обернувшись ко мне, прищуривается и добавляет: — Мой личный подарок: перед смертью я позволю тебе, Мелларк, насладиться видом того, как я и ребята будем трахать твою птичку во все щели! Они уходят, а я, наконец, оседаю на пол, крепко прижимая к груди Китнисс. Она вся перепачкана в крови. Своей и моей. Ее волосы спутаны, лицо мокрое от еще не высохших слез, а я сам в буквальном смысле горю от боли — кожа изодрана и изранена. Но мы живы. Еще живы. Ромулус не бросает слов на ветер. Вероятно, я могу умереть еще до наступления следующей ночи. И может быть, было бы лучше, если бы Китнисс не дожила до возвращения нашей охраны.

➤ ➤ ➤