НЕ СКАЗКА О ПТИЦЕ В НЕВОЛЕ

➤ ➤ ➤

Я еще долго слышу шаги охранников, хотя их давно уже нет. Ромулус ушел зализывать раны, но не сомневаюсь, что он вернется, чтобы восстановить свою власть надо мной. И, что еще хуже, — над Китнисс. Не прекращаю проклинать себя за то, что полез в драку. И в это же время хвалю себя. Я прав. Я виноват. Я не знаю. Мне кажется, что я схожу с ума. От боли, от страхов. От разъедающей внутренности беспомощности и от отчаянья. Они стали моими друзьями, они пытаются стать мной. Охранники вернутся, чтобы отомстить, поглумиться, поиграть. Растоптать и уничтожить. Какой я был дурак, когда считал, что физическая боль — самое страшное, что они могут со мной сделать. Китнисс ворочается у меня на руках и стонет, приоткрывая глаза. — Все хорошо, — тороплюсь соврать я, но она обессиленно опускает веки и качает головой. — Отпусти меня. Ее ладони упираются мне в грудь, но я не пускаю — Китнисс слаба, мне почти не приходится прикладывать усилий, чтобы удержать ее. — Отпусти… — ее мольба заставляет мое сердце страдать, но я поступаю, как эгоист: не позволяю себе лишиться последних мгновений, когда могу сжимать ее в объятиях. — Пит, не трогай меня… Я теперь грязная… — ее голос, переходящий в шепот, для меня громче голоса ведущего Игр Клавдия, звучавшего в небе над Ареной, и ранит он глубже, чем могло бы ранить острие ножа, пронзившего плоть. Притягиваю Китнисс к себе, обнимаю так крепко, что она кряхтит от неудобной позы, но я не могу разжать руки. — Не говори так, не говори, — прошу я, но Китнисс не слушает. Ее руки наполняются силой и толкают меня. — Пусти! Это уже приказ. Могу ли я и дальше удерживать ее против воли? Китнисс выбирается из кольца моих рук, неуверенно присаживаясь на край койки, свешивает ноги вниз. Ее лицо в кровоподтеках, на уголке губ засохшая кровь — Ромулус ударил ее, когда она укусила его за… — Почему бы им просто не убить нас? — спрашивает Китнисс, но не дожидается моего ответа и продолжает, — им нравится унижать, причинять боль… Отойдя прочь, она останавливается возле стекла и прижимается к нему лбом. Смотрит в центр зала на «игрушки» нашей охраны, наваленные на столах и стеллажах. — Они насилуют всех женщин? — Китнисс задумчиво водит пальцем по прозрачной стене. — Почему на теле Энни нет синяков, похожих на пальцы… Я отвожу взгляд: во время купания я был уверен, что Китнисс рассматривала только Джоанну, но, похоже, она успела увидеть больше, чем я предполагал. — Энни они только бьют. — Почему? Она ведь красивая, — спрашивает Китнисс, поворачиваясь ко мне лицом. Пожимаю плечами и честно говорю, что думаю: — Она покорная, а Ромулус любит, когда жертва кричит… Китнисс отворачивается, снова глядя прямо перед собой. Она долго молчит, и я уже решаю, что разговор окончен, когда Китнисс тихо произносит: — То есть, если я буду выполнять все, что он скажет, и буду… покорной, — она давится этим словом, — то… он не будет долго насиловать меня? Мои щеки вспыхивают, словно их прижгли раскаленным железом. — Китнисс! Она качает головой. — Ты же его слышал… Воздух застревает в горле, и я давлюсь готовыми сорваться с языка возражениями. Сжимаю руки, впиваясь пальцами в ладони, и морщусь от уродливой правды ее слов. — Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал, — просит Китнисс, и я поднимаю на нее глаза. Ее лицо почти спокойно, даже губы не дрожат. И только в глазах плещется беспокойное серое море — волны отчаяния с грохотом бьются о берег безнадеги. — Не смотри. Я отворачиваюсь, выполняя приказ. — Нет, не сейчас, — она грустно выдыхает, — тогда, когда он будет делать все… это. Не смотри. Я не хочу, чтобы ты видел. Китнисс не выказывает страха: она не дрожит и не плачет, а я думаю, что лучше бы было наоборот — истерика, слезы, мольба — я бы понял все это и попытался утешить, но ее наигранное спокойствие делает меня совершенно беспомощным и ненужным. Ромулус устроит ей публичную казнь, и все ради того, чтобы сделать мне побольнее. Зачем я два месяца боролся, цеплялся за свою никчемную жизнь, если сейчас я утащу на тот свет еще и девушку, которую люблю? — Обещай мне, — настаивает Китнисс, и я киваю. — Хорошо. Ее ладонь скользит по заляпанной кровью рубахе, поглаживая живот. Китнисс морщится, отворачиваясь от стекла, и возвращается к койке. Она пытается лечь и недвусмысленно дает понять, чтобы я подвинулся, но кажется, я прирос к своему месту. Согнув ноги, Китнисс устраивается рядом, но я проявляю инициативу и притягиваю ее к себе. Кладу ее голову на колени, осторожно поглаживая по волосам. — Пит… Я даже себе противна, не трогай меня… Не выдерживаю, сгребаю Китнисс в охапку и, подтянув ее к груди, начинаю укачивать, как маленькую. — Прости меня, прости, прости… Я понимаю, насколько бессмысленны мои извинения, но они задевают что-то в истерзанной душе Китнисс — я не слышу ни единого всхлипа, но чувствую, как моей кожи касается холодная влага ее слезинок. Она больше не пытается отстраниться или оттолкнуть, просто принимает всплеск моих чувств. Целую ее в макушку, глажу темные спутанные прядки и шепчу, шепчу, шепчу о том, что она самое дорогое, что у меня есть. Ночь проходит, приводя за собой безрадостное утро и такой же день, полный тревог. Ни я, ни Китнисс не сомкнули глаз. Она не может найти себе место, постоянно поглаживая живот. — Болит… — изредка срывается с ее губ, и я всерьез переживаю, что пинки Ромулуса не пройдут для Китнисс бесследно. На свои собственные раны я не обращаю особого внимания. Кожу тянет там, где она повреждена, а в тех местах, где ее нет, чувствуется настойчивая пульсация плоти. Однако какая разница почти-покойнику, в каком состоянии его тело? Я на грани сумасшествия. Желудок сводит от голода — те порции, что нам обычно дают, слишком малы, чтобы надолго насытиться, а сегодня нас, похоже, решили и вовсе не кормить. Так уже бывало — это одна из пыток: лишение еды и питья, когда ты не можешь думать ни о чем, кроме куска хлеба или стакана воды. Ты становишься покладистым и готовым «к сотрудничеству». Примерно так в первые дни заключения Ромулус пытался разговорить меня и остальных: его интересовали подробности плана по вызволению с Арены Сойки-пересмешницы, но никто из заключенных ничего не знал. Только Джоанна… Это от нее и я, и охрана узнали про предательство Плутарха Хэвенсби, про мятежников в самом Капитолии и в правительстве. Она рассказала про уговор среди Победителей, которых отправили со мной и Китнисс на Бойню: каждый из них был готов умереть ради того, чтобы вытащить Сойку с Арены. Про меня в уговоре не было ни слова. Мне суждено было умереть еще там, и так было бы лучше для всех. Особенно для Китнисс.

➤ ➤ ➤

Время тянется, Китнисс тоже голодна и жалуется на головную боль. Мы почти не разговариваем, потому что это и не нужно — и она, и я знаем, что стоит над Капитолием сгуститься сумеркам, Ромулус и его прихвостни вернутся, чтобы воплотить свои угрозы в жизнь. Я не переживу сегодняшнюю ночь — он обещал. А Китнисс?.. Я вздрагиваю, когда она начинает тихо петь, в полумраке и почти звенящей тишине ее голос кажется чистым и проникающим в душу. Пепел легок и светел. Я не заметил, как время прошло. Чары силу теряют и превращают жемчуг в стекло. Слезы рисуют дорожки на моих щеках, когда Китнисс подходит и ложится рядом, сама кладет голову мне на колени. Она прикрывает глаза, а ее губы все еще шевелятся, произнося последние слова. Я, я не один, но без тебя просто никто. Мои пальцы касаются ее кожи, глажу Китнисс по лбу, по щекам, прячу за ухо прядь выбившихся волос. Эта клетка станет нашей могилой. Тишина. И только мерное дыхание задремавшей Китнисс нарушает полное беззвучие окружающего меня мира. Мы под землей, спрятаны ото всех под слоем камня и отгорожены стеной охраны. Наши тела искалечат и изуродуют, душу вывернут наизнанку, кромсая ее на мелкие куски. Китнисс всхлипывает во сне, на кончиках ее ресниц блестят не высохшие слезы. Секунды, которые, кажется, остановили свой бег, по-прежнему безжалостны, — ночь приближается, как и час расплаты. Я слышал крики Джоанны, когда Ромулус и остальные насиловали ее. Звонкий голос Победительницы до сих пор временами звучит в ушах. Китнисс не переживет подобного. Она слишком чистая, слишком светлая. Ромулус сломает ее… Одной рукой я глажу Китнисс по волосам, а второй сжимаю в пальцах свою подушку. Спину ломит, хорошо бы прилечь. Перевожу взгляд на грязно-серую наволочку, в которую укутана подушка. Кое-где пятна крови. Все вокруг меня в крови. Это начало агонии. Из клетки нет выхода. Смерть стоит у прозрачной стены, я уже вижу ее оскал и слышу, как рвется ткань на рубашке Китнисс, оголяя ее хрупкое тело. Над ней надругаются, заставят пройти через унижения и страдания. И все равно убьют. Тупик. Беспросветная мгла. Выхода нет. Костлявая с косой уже на пороге. Крепче сжимаю в руке подушку и поднимаю ее с кровати. Переношу через голову Китнисс, аккуратно положив ее ей на грудь. Китнисс не просыпается, только недовольно морщится, отчего ее брови почти сходятся на переносице. Я не знаю другого способа спасти ее. — Я люблю тебя, — шепчут мои губы. Подушка опускается на лицо Китнисс, и я придавливаю ее сверху, перекрывая доступ воздуха. Китнисс мгновенно просыпается и дергается, ее руки взлетают вверх, накрывая мои ладони, а острые ногти впиваются в мою кожу. Давлю сильнее, напрягая колени и приподнимая их, пытаясь вдавить Китнисс в подушку снизу. Различаю ее сдавленные попытки вдохнуть, глухой хрип и отчаянно громкое биение сердца. Не отпускаю — на моей стороне преимущество: Китнисс не ожидала нападения. Мои кисти кровоточат, разодранные ее ногтями, а руки уже дрожат от напряжения, но Китнисс все не затихает — она урывками хватает воздух и не прекращает борьбу за свою жизнь. Секунда. Еще секунда. Мгновения, которые заканчиваются громким вздохом Китнисс — мои нервы не выдерживают, и я отпускаю подушку, позволяя Китнисс скинуть ее. Она сразу же оказывается на ногах, отскакивая в сторону. Я не двигаюсь, не пытаюсь догнать ее. — Пит! — вскрикивает Китнисс, прокашлявшись и едва обретая способность ровно дышать. — Ты! Ты пытался убить меня! Не оправдываюсь, прижимая к груди злосчастную подушку, и утыкаюсь в нее лицом. Выхода нет. Тупик. Тупик. Я не вижу, что делает Китнисс, вокруг стоит давящая тишина, а я различаю только редкий стук своего ноющего сердца. Не верю сам себе, когда понимаю, что теплая ладонь Китнисс ложится на мое голое плечо. — Пит? — зовет она, но я не реагирую. — Пит! Я не могу посмотреть на нее. Что я скажу? Я жалок и подавлен. Я ведь действительно пытался ее убить, отнять жизнь у единственного существа на свете, без которого я не смогу жить. Я слаб. Я ничтожен. — Пит! Китнисс дергает меня за плечо, заставляя повернуться в ее сторону. Она вырывает из моих рук подушку и швыряет ее куда-то в сторону. Поднимаю на нее обреченные глаза, плохо вижу из-за пелены слез. — Не смей так делать! — грозно говорит она, я нерешительно моргаю. — Я запрещаю тебе выбирать за меня, понял? Ты не имеешь на это права! — она толкает меня, ощутимо ударяя кулаком прямо в язвы на предплечье. Потревоженные раны отзываются адским пламенем, охватившим руку, но это спасительная боль: сосредоточившись на ней, я немного прихожу в себя. Смахиваю с глаз слезы, различая, наконец, лицо Китнисс. Она не плачет, смотрит с осуждением. — Прости… — шепчу я. Китнисс соскакивает с места. — Ты собираешься умереть здесь? — спрашивает она. — Собираешься позволить Ромулусу добить тебя там, где Сноу не смог? — Мы оба покойники… — слабо спорю я. Китнисс злится. Не понимаю, откуда в ней, такой хрупкой, столько внутреннего огня, который распаляет и ее саму, и, кажется, добирается до меня. — Я не сдамся, — заявляет она. — Когда-нибудь весь этот ад закончится, нас оставят в покое, отпустят… — Нет! — я тоже начинаю злиться, встаю следом за ней. — Никто нас не отпустит, Китнисс! Оглянись! Мы заперты в клетке! Заперты навсегда! Она подлетает ко мне, с силой толкая в грудь. От неожиданности я отступаю назад, упираясь спиной в холодную каменную стену. — Даже если так, даже если мы погибнем здесь… Не смей сдаваться раньше времени! Не смей!.. Внезапно ее огонек гаснет, и Китнисс переходит на шепот. — Не смей… Она плачет, я обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе. Китнисс покорна, не скидывает моих рук. Мы обречены, но если она готова бороться, я буду бороться вместе с ней. До конца. До последнего вздоха.

➤ ➤ ➤

К ночи никто не приходит. Я растерян, Китнисс удивлена. Что это, новый, более изощренный способ насилия? Ожидание неизбежного, растянутое и оттого еще более напряженное? Минует день, за ним следующий. За все это время в камеры не заглянул ни один охранник. Это становится все меньше похоже на случайность: или нас всех решили уморить голодом, или наверху — на столь желанной и недосягаемой свободе — что-то происходит. Вчера я слышал раскаты грома, отголоски которого добрались и до наших подземелий. Китнисс считает, что это не гром, а взрывы. Я не настолько оптимист — месяцы лишений начисто отбили у меня веру в светлое будущее. Стараясь сберечь силы, никто из заключенных не общается между собой: нас не тянет на разговоры и обсуждение происходящего, каждый лежит на своей койке и молча коротает оставшиеся дни. Временами Китнисс различает чьи-то голоса и крики, но ни я, ни Джоанна ничего не замечаем: у Джо повреждено левое ухо, а у меня вторые сутки не прекращается сильнейшая головная боль, так что я просто не способен сосредоточиться на чем-то. Почти все время я рядом с Китнисс: держу ее за руку, дотрагиваюсь до волос или, как сейчас, пристраиваюсь вдоль ее тела, когда она спит, обнимая за талию. Сама она ведет себя отстраненно — не касается меня первой, не пытается обнять или даже сказать что-то ласковое. Ей снятся кошмары, и я знаю, что мой образ преследует ее в этих снах. Для ее незащищенной души насилие, совершенное над телом, оказалось слишком тяжелым ударом. Ночами Китнисс плачет, а я делаю вид, что крепко сплю, чтобы не стеснять ее своими неловкими извинениями, но сам, бывает, часами лежу, упершись взглядом в ее затылок и чувствуя, как родное тело содрогается от слез.

➤ ➤ ➤

К третьей ночи жажда становится едва непереносимой. При каждом вдохе горло режет битым стеклом, а в теле слабость и полная апатия. Шум снаружи стал чаще и громче: похоже, на Капитолий обрушились проливные дожди, гром повторялся несколько раз; но то, как порой дрожали стены моей камеры, вселило в меня призрачную, но такую желанную надежду — это не дождь. Снаружи идет война. И от того, кто победит, зависит, выживем ли мы все, удастся ли нам увидеть когда-нибудь бескрайнее небо над головой. Не нахожу себе места: я бы многое отдал за глоток воды, хоть за маленькую каплю. Неожиданное решение предлагает Джоанна: она окрикивает меня и Китнисс, и, поддерживая друг друга, мы добираемся до стекла. Лысая девушка победно улыбается, показывая нам свою руку — на ее запястье красуется свежая почти круглая рана. — Способ не загнуться раньше, чем мятежники доберутся до нас, — говорит она. — Кровь не вода, конечно, зато не сдохнешь! — Это помогает от жажды? — с сомнением спрашиваю я. Китнисс стоит рядом, неуверенно поглядывая на свои руки. — Ну, моча помогает куда лучше, но это не для тебя и Сойки: вы у нас из нежного теста! — даже в темнице Джоанна не теряет свой боевой настрой. Китнисс, вздохнув, возвращается к кровати, а я усаживаюсь рядом. — Второй вариант не годится, — уверенно говорит Китнисс. Я киваю, хотя… Отвергаю свои мысли: это крайняя мера, только когда другие варианты не помогут. Но я запомню — раз уж мы решили бороться до конца, то все средства подойдут, а пока… Протягиваю Китнисс руку, тыльной стороной ладони вверх. Она поднимает на меня недоуменный взгляд. — Прокуси, — объясняю я. — Если Джоанна говорит, что это поможет, надо попробовать. — Пит, пить кровь это… не по-людски, — сопротивляется Китнисс. — У тебя есть предложение получше? — настаиваю я. Китнисс растеряна, но она, как и я, где-то на грани: еще чуть-чуть, и наши собственные тела откажутся подчиняться, покорившись наступившей слабости. Китнисс неуверенно сжимает своими пальцами мою руку — кисть и ближе к локтю — и наклоняется ртом к моему запястью. Она медлит, но все-таки прикусывает мою кожу. Чувствую острие ее зубов, они продавливают мою плоть, вгрызаясь в тело, и я уже жду, как вот-вот кожа лопнет… Но внезапно Китнисс прекращает. Она отстранятся, вытирая ладошкой свои губы. — Я не могу, Пит, — оправдывается она. — Я еще не хочу пить, честно-честно. Мы оба знаем, что она врет. Но молчим. Ложусь на спину, увлекая Китнисс за собой, и она разрешает мне обнять себя, ложась сбоку.

➤ ➤ ➤

Я сплю, ослабшей рукой прижимая к себе Китнисс, когда замутненное сознание среди звуков, уже ставших привычными, выхватывает топот нескольких пар ног. Распахиваю глаза, обнаруживая, что Китнисс уже не спит. Почти одновременно мы принимаем сидячее положение и успеваем как раз к тому времени, когда в центр зала забегают Ромулус, Сэм и тот третий, который был с ними в прошлый раз. Их униформа в полнейшем беспорядке. Там, наверху, точно идут бои. Вероятно, повстанцы напали на Капитолий. Только вот раз Ромулус и его ребята здесь, скорее всего, никому из пленников не светит встреча с мятежниками. Мы умрем раньше, чем они сумеют нам помочь. За считанные минуты Сэм и третий вытаскивают из камер безымянного и на этот раз во всю упирающуюся Энни. Парень упрашивает не причинять им боли, но его вопли внезапно обрываются, как и мольба Победительницы из Четвертого. Уверенным движением Сэм перерезает горло им обоим. Побросав трупы друг на друга, троица направляется к дверям моей камеры. Китнисс вскакивает на ноги, я тоже не медлю: снова пытаюсь закрыть ее своим телом, но Китнисс отходит. — Встань за мной, — командую я. — Нет, они снова изобьют тебя, — отказывается Китнисс, увеличивая расстояние между нами. — Привет, голубки, — начинает Ромулус, взглядом, полным ненависти, глядя прямо на меня. — Скучали? Его товарищи не ждут приказа — уверенным шагом они надвигаются на меня, и я выставляю вперед руки, собираясь сражаться. Сэм замахивается, а мне удается увернуться, но, к сожалению, это дает мне всего секунду форы, потому что почти сразу третий припечатывает кулаком мне в нос, отчего я на мгновение теряюсь в пространстве. Чувствую, как крепкие руки хватают меня за предплечья и тащат к стене, рывком бросая на пол. Пока я барахтаюсь, пытаясь не дать охране возможность заковать меня в цепи, вижу что Ромулус стоит почти вплотную к Китнисс. Она напряжена и не сводит взгляда с его лица. — Я скучал по тебе, куколка, — произносит он, касаясь ее волос. — А ты? Скучала по папочке? Неожиданно он наматывает прядь ее темных волос себе на руку и дергает вперед. Китнисс пытается устоять на ногах, но все-таки валится на четвереньки. — Вот такая ты мне нравишься больше, сучка у моих ног, — язвит он. Я выкручиваю руки, стараюсь вырваться, но охранники явно сильнее. На моем правом запястье уже захлопнулись кандалы, и левую руку ждет та же участь. — Не трогай ее! — кричу я, отвлекая внимание Ромулуса на себя. Мне это удается: он оборачивается, глядя мне в глаза. — Ты ведь помнишь, Мелларк, я всегда выполняю свои обещания, — говорит он. — Мы с ребятами пришли поразвлечься с твоей птичкой. Посмотрим, такая ли она горячая, как говорят. Сползаю ниже, упираясь позвоночником в стену, и сколько хватает сил пинаю третьего в живот. Он не ожидал нападения и, раскачиваясь, падает на спину. Ровно возле Китнисс. Я даже сообразить не успеваю, что происходит, когда вижу, как Китнисс подается вперед, выхватывая из-за пояса третьего нож, и всаживает его в живот поверженному мужчине. Тот резко выгибается дугой, из его рта вырывается поток булькающей крови, и спустя мгновение он затихает, распластавшись на полу. Китнисс уже на ногах и готова снова атаковать, но Сэм опережает ее: за волосы дернув меня вверх, он, не прицеливаясь, вонзает свой собственный нож мне в предплечье. Я не сдерживаюсь и кричу — от неожиданности и резкой боли. Китнисс замирает с занесенным для удара ножом, нацеленным в спину Ромулусу. — Еще одна глупость, сука, и я вспорю парню пузо! — угрожает Сэм. Китнисс часто дышит, по ее оружию стекает кровь убитого врага, но она не решается что-то предпринять. — Китнисс, нападай! Защищайся! — хриплю я, но она напротив опускает руку, сжимающую нож. — Нападай! — дыхание перехватывает, и мне трудно говорить, но у Китнисс есть шанс спастись — она должна попытаться! — Убей его! — приказываю я. К сожалению, ее нож с леденящим душу грохотом падает на пол. Она расписалась под своим приговором. — Молодец, куколка! Ты ведь будешь послушной? — удовлетворенно говорит Ромулус. Я замечаю, как Китнисс меняется в лице. Мороз пробегает по коже, когда я вспоминаю наш с ней разговор о покорности. Прикрываю глаза… Китнисс не будет сопротивляться? Сэм выворачивает мне руку, вызывая сильную боль в раненом плече, и закрепляет ее в кандалы. Теперь я повержен. Беспомощен. Жалок. — Ты ведь не будешь делать глупости, да, милая? — интересуется Ромулус у Китнисс. — За все твои фокусы я буду отрезать по куску от твоего приятеля. Он наблюдает за ее реакцией, и ни от него, ни от меня не ускользает дрожь, пробежавшая по телу Китнисс. — Ты ведь не хочешь, чтобы я отрезал Мелларку ухо или нос? Китнисс молчит. — Отвечай, когда тебя спрашивают! — рявкает Ромулус. — Не делайте ему больно, — быстро произносит Китнисс. — Отлично, нам всем понравится игра… — тянет Ромулус. — Слушай, давай скорее, — обрывает его Сэм. — Ты хотел трахнуть девку, так давай быстрее и пошли. Его слова слабой надеждой отзываются у меня в груди: если охрана торопится, этому есть причина. Мятежники рядом? Перевес на стороне повстанцев? — Не ломай кайф, Сэмми, — спорит Ромулус. — Можно подумать, ты сам откажешься отыметь эту куколку? Сэм хмыкает. — Все равно пошевеливайся. Быстрее закончим, дальше уберемся отсюда. Они смеются, Сэм оттаскивает тело третьего в угол, а Ромулус, облизываясь, поворачивается к Китнисс, приподнимая пальцами ее подбородок. — Раздевайся. Она громко выдыхает, тянет время, но стоит Сэму поднять руку с ножом и сделать шаг в мою сторону, Китнисс сдается и, скрестив руки на груди, подцепляет пальцами ткань своей рубашки и тянет ее вверх. Я с замиранием сердца наблюдаю, как все выше и выше оголяется ее тело… Стройные бедра, плоский живот, небольшие груди. Я ласкал ее тело на потеху этим скотам. Мы не спаслись, все было напрасно. То тут, то там на ее теле темнеют синяки и следы побоев, которые остались после прошлого визита Ромулуса. Китнисс через голову стягивает с себя рубашку, а Ромулус тут же выхватывает ее и бросает в мою сторону. Плотоядно улыбаясь, он прижимается к спине Китнисс, заведя ей руки за спину, и, обхватив ее своими лапами, скользит ими вдоль ее тела, сжимает грудь, накрывает рукой темный треугольник волос внизу живота. — Пит! — громко говорит Китнисс, заставляя посмотреть ей в глаза. — Ты обещал! Я сглатываю, вспоминая свои слова. Не смотреть. Тогда я согласился, а сейчас мне кажется, что если я отвернусь, то оставлю ее совсем беззащитной. Это иллюзия — я и так бесполезен. — Ты обещал! — настойчиво повторяет она, а ее голос звенит, как колокольчик. — Что за?.. — удивляется Ромулус, а я отворачиваюсь, прикрывая глаза. Я не знаю, что он делает Китнисс, но она охает, отчего я едва сдерживаюсь, чтобы не нарушить обещание. — Мы так не договаривались, — злится Ромулус, поняв, в чем дело. — Я ведь обещал, что ты, Мелларк, сдохнешь, только насладившись зрелищем. Мое слово крепко. Я сцепляю зубы, но не открываю глаз. — Дай я… — говорит Сэм, и по шагам я понимаю, что он отходит от меня и приближается к Китнисс. Проходит секунда, и Китнисс не сдерживает болезненного стона: распахиваю глаза и резко оборачиваюсь к мучителям. От ключицы Китнисс между грудей к животу тянется свежий красный порез, из которого уже выступила кровь. Китнисс закусила губу и тяжело дышит, а Сэм продолжает водить ножом по ее обнаженному телу. — Правила просты, парень, — сообщает он, — стоит мне заметить, что ты не смотришь, я буду украшать девицу узорами. Ей пойдет, я уверен. Хочешь проверить? Качаю головой. — Вот и отлично, — кивает Ромулус, а его руки уже пускаются в путешествие по телу Китнисс, то сдавливая ее кожу, то пощипывая, скручивая и проникая, куда не следует. — Отвернись, — как молитву повторяет Китнисс, но я твердо решаю нарушить свое слово. Не моргая, смотрю ей в глаза. Серые омуты полны слез, влажные дорожки покрывают ее щеки, смачивая багровый румянец, но, я уверен, не уменьшая физической боли. Мое плечо ноет от нанесенной раны, я сам плачу, до крови прокусывая губы, но не отвожу от Китнисс взгляда. Она глухо стонет, зажмурившись, а я пытаюсь не замечать, как Сэм по-хозяйски распоряжается беспомощной девушкой, пойманной в его сети. Стараюсь не видеть, как раскачивается тело Китнисс, подталкиваемое резкими движениями Ромулуса. Мечтаю не слышать, как оглушительно громко звучат удары голых тел друг о друга. Сколько длится этот кошмар? Насильники возбужденно дышат и, торопя свою разрядку, не заботятся о том, чтобы смягчить боль Китнисс. Временами она не справляется и жалобно скулит. Как никогда ясно я понимаю, что такое бесконечность — вот она, я мог бы ее пощупать, если бы сумел протянуть вперед руку. Но я прикован к стене. Теперь я знаю, что такое боль, после которой ты не станешь прежним. Даже если каким-то чудом я и Китнисс переживем эту ночь, ничего не вернуть. Толчки не прекращаются, тело Китнисс распято и больше не принадлежит ей самой. Различаю животный крик, полный нестерпимой муки и страдания. Он рвется из моего горла и не смолкает до тех пор, пока воздуха в легких совсем не остается. Я не закрываю глаз. И вижу каждую секунду боли и унижения, через которую проходит Китнисс. Я впитываю это. Запоминаю. Она плачет, и я вместе с ней. Внезапно что-то меняется: ритм мужских движений сбивается, Ромулус и Сэм отвлекаются, повернув головы в сторону коридора. Выстрелы, запоздало понимаю я. Мятежники рядом. Сэм быстро отстраняется от Китнисс, натягивая штаны, и подначивает Ромулуса последовать его примеру. Они спорят, но Ромулус не готов выпустить свою жертву — его игра еще не завершена. Выругавшись, Сэм обзывает Ромулуса идиотом и стремительно покидает мою камеру, торопясь спасти свою шкуру. Ромулус снова обращает свое внимание на Китнисс. Она лежит перед ним на полу, стыдливо свернувшись калачиком, но он хватает ее за руки и дергает, заставляя встать на четвереньки. — — Хороша куколка… — говорит он, глядя на меня. Каждое слово предназначается мне — это нож в моем сердце, и он безжалостно вращает его. — Такая тесная. Такая мокрая. Даже жалко… — Лезвие ножа, сверкнув в полутьме, быстро проходится по шее Китнисс. Она успевает изумленно вытаращить глаза и, не устояв на подогнувшихся руках, падает навзничь. Ее ладони пытаются прикрыть рану, но кровь бешеным потоком прорывается между пальцев и фонтаном брызжет вокруг. Я глохну от собственного крика, но Китнисс не реагирует: пару мгновений она бьется в конвульсиях и затихает. Я схожу с ума: выворачиваю себе руки, в кровь раздирая прикованные запястья, но цепи не пускают. Не могу дотянуться до Китнисс! Ору и не замечаю, как приближается Ромулус. Он слишком близко, но мне все равно, я даже не смотрю на его занесенную для удара руку. Мне все равно. Китнисс не двигается. Нож врезается мне в живот, и Ромулус тянет руку вверх, вспарывая мясо. И снова мой вопль, тонущий в хрипе. Нечем дышать. Я умер и попал в ад. Китнисс мертва. Но я буду с ней. Боль настолько сильная, что я перестаю реагировать на происходящее. Почти стеклянными глазами наблюдаю, как Ромулус бросается к коридору, но на полпути вспоминает про Джоанну, и я вижу, что он возвращается, собираясь добить и ее. На столе, среди орудий для пыток, он выбирает пистолет и, взводя курок, направляется к камере Победительницы. Выстрел, крики, борьба. Остатками плывущего сознания я понимаю, что Джоанна еще жива: она напала на Ромулуса, и, вероятно, сейчас они борются. Снова смотрю на Китнисс. Вокруг нее темно-красная лужа крови. Повстанцы не успели, и чуда не случилось. Все кончено.

➤ ➤ ➤