НЕ СКАЗКА О ПТИЦЕ В НЕВОЛЕ

➤ ➤ ➤

Кто бы мог подумать, что чужие вопли могут быть приятны для моих ушей? Ромулус был прав: любого можно превратить в животное с единственным инстинктом. Я хочу выжить. Сколько я нахожусь в темнице? Минуты, часы, дни и недели давно слились в бесконечность, прерываемую лишь кратковременными передышками, когда моему телу позволяют восстановить силы. Шесть камер, расположенных по кругу. В охране несколько человек, и все они — чертовы садисты. Главный над всеми — Ромулус, высокий жилистый, с внешностью добродушного соседа; сразу и не скажешь, насколько прогнила его душа — это он первым придумал воплощать с заключенными свои самые больные фантазии, а остальные с энтузиазмом подхватили эту идею. Я в аду — здесь рвут, травят и ломают. Морщусь, когда тишину разрывает новый вопль Джоанны: ее клетка через одну от моей, и, если прижаться к толстому стеклу, ограничивающему камеру, то можно увидеть край ее темницы. Я бы и рад заткнуть уши, чтобы отгородиться от криков, только это не слишком помогает. Стенания и плач — излюбленные звуки на вкус нашей охраны, и они щедро делятся ими с теми, кто ждет своей очереди на расправу. У Ромулуса железное правило — «часы всегда показывают полночь»: пытки движутся только по часовой стрелке от первой камеры, в которой заточили Энни, и по кругу ко мне — последнему и любимому «мясу» Ромулуса. Вынужден признать, что Джоанна самая стойкая — или глупая, — из нас: несмотря на всю боль, она не молит о пощаде, а раз за разом сыплет проклятиями на головы мучителей. К сожалению, они смешиваются с ее беспомощными вскриками, со стонами оргазмов охранников и ударами ремней об ее поруганное тело. Вероятно, было бы лучше, если бы Джоанна плакала, как Энни — вот кто никогда не сопротивляется. Покорно принимая все, что ей уготовано, Креста похожа на безумную куклу, которая давно отрешилась от бренного мира. Ромулусу не нравится покорность, ему подавай погорячей, и именно поэтому чокнутую девушку обычно избивают и уходят, а Джоанне приходится еще и выносить домогательства со стороны мужчин. — Что б ты сдох, сука! — не сдается измученная Джоанна, а я различаю поворот ключа в замке ее камеры. С ней закончили. Невольно сжимаюсь всем телом, а изнутри, из затравленной души, поднимается волна противной дрожи. Животный страх. Камера между мной и Джоанной пустует: прошлый жилец не выдержал пыток и на днях преставился. Это означает, что я — следующий. Ромулус выходит в центр, на обозримое всеми пленниками пространство, и, заправляя рубаху в штаны, поворачивается ко мне, плотоядно улыбаясь: — Радуйся, Мелларк. Сегодня эта сучка отработала за вас двоих, тебя я трахать не буду, отдыхай. Остатки былой гордости требуют послать его к черту, но сильно обострившийся инстинкт самосохранения не дает словам сорваться с губ: сглотнув слюну, которая мешает дышать, я благодарно киваю. На самом деле к сексуальным контактам Ромулус принуждает только женщин, а меня и еще одного парня, имени которого я не знаю, он не трогает. Иногда я даже удивляюсь, почему: мы все для него не люди, а лишь куски плоти. Тела, ломая которые, он получает удовлетворение. Отворачиваюсь к стене, прикрывая глаза, и думаю о том, что надо бы поспать. Тишина теперь редкая штука, а спать под вопли просто невозможно. Однако Ромулус еще не ушел: он гремит чем-то металлическим, и я снова смотрю в его сторону. Там, где он стоит, находится нечто вроде склада инструментов для пыток: несколько столов и стеллажей, заваленных щипцами, шприцами, ножами, тисками… Перечислять можно до бесконечности, но от этого только хуже. С большинства орудий даже не смыта кровь предыдущих жертв, они валяются на всеобщем обозрении, безмолвно напоминая о своей опасности. В руках у Ромулуса кандалы — четыре крупных обруча с колечком на каждом. Эти штуки смыкают на руках и ногах заключенных и закрепляют на цепи, которая есть в каждой камере. Человек оказывается на привязи, почти без движения, скованный и беспомощный. Удостоверившись, что я наблюдаю за ним, Ромулус произносит: — А ведь сегодня у нас с тобой юбилей, Мелларк. Я напрягаюсь, не решаясь даже предположить, что это может быть за праздник и как мы его отметим. — Ты гниешь в этой камере уже два месяца, а до сих пор жив… Первое время из нас пытались выбить информацию о том, что произошло на Арене. Кто это спланировал? Кто помогал? Где Китнисс? Какие были дальнейшие планы? Мы ничего не знали, и не о чем было рассказывать. Поэтому постепенно о нас забыли, оставили, как подопытных крыс, на потеху душевнобольным. У меня возникает недоброе предчувствие — как мы отметим юбилей? Что это будет? Новая ипытка? Меня будут резать? Или сломают пальцы? Располосуют спину причудливым узором пряжкой ремня? — Я пригласил гостей, — громко говорит Ромулус и взмахом руки указывает в сторону узкого коридора — прохода, который ведет к свободе… или приводит сюда: в последний приют для тех, кто стал неугоден Сноу. Два охранника выходят из тени, волоча худое женское тело. «Еще одна игрушка для похотливого урода», — думаю я, но внутренний голос неприятно урчит. Что-то не так. Голова девушки опущена вниз, темные волосы свисают сальными прядями, а по ее рукам размазана едва подсохшая кровь. Я выпрямляю спину, стараясь рассмотреть пленницу получше, — она кажется отдаленно знакомой, но я отказываюсь ее узнавать. Не хочу. — Куколка, открой личико, — командует Ромулус, обращаясь к девушке, но та не реагирует на игривый приказ. Он кивает своим подчиненным, и один из них, с силой дернув девушку за волосы, поднимает ее голову вверх. Стон застревает у меня в горле. Китнисс. Я вскакиваю со своего места и бросаюсь вперед, с разбега врезаясь в толстое стекло, разделяющее нас. Бью кулаками по прозрачной поверхности, выкрикивая ее имя, но Китнисс реагирует заторможено: она медленно обводит взглядом камеры и даже не останавливается на мне. Стоит охраннику разжать руку и выпустить ее волосы из своих пальцев, она снова роняет голову. — Пустите ее! — кричу я, но мое внезапное отчаянье вызывает у Ромулуса лишь приступ гнусного смеха. — Кажется, куколка устала и едва стоит на ногах? Мы ведь не дадим ей упасть? — Он поднимает выше кандалы, которые все еще держит в руках. Вертит их, демонстрируя мне, наверное, наслаждаясь моей растерянностью и вспышкой непокорности, но я не смотрю на него — только на Китнисс. Похудевшую и сильно избитую. Но живую. Ромулус отдаляется от стола с инструментами для пыток и подходит к камере, которую я вижу лучше всего, — она точно напротив моей. Щелкнув выключателем, он зажигает лампу, — это тоже часть игры: обычно камеры погружены во мрак, кроме одной — той, в которой в данный момент кого-то истязают. Он открывает клетку, и его помощники втаскивают Китнисс. Ее бросают, как куклу, на пол возле дальней стены. Я различаю слабый стон, вырвавшийся у нее, а охранники уже поднимают вверх ее тонкие руки, соединяя их кандалами на цепях. Ноги Китнисс тоже оказываются зафиксированными — в случае опасности она беззащитна. Я наблюдаю за происходящим, затихнув и затаив дыхание, а сердце мучительно сжимается, ожидая продолжения. К счастью, в которое я едва решаюсь поверить, мучители не причиняют Китнисс боли, а выходят из камеры и закрывают дверь на замок. Свет в темнице Китнисс гаснет. — Неинтересно играть с бабой в отключке, — словно читая мои мысли, говорит Ромулус. — Подождем, пока она оклемается. Он кивает помощникам и разворачивается, чтобы уйти. — Спокойной ночи, Мелларк. Выспись как следует. Я все еще упираюсь лбом в стекло, пока меня затягивает в трясину реальности: если раньше мои пытки были физическими, теперь я отлично понимаю — это новый уровень. — Последуй совету, попробуй уснуть, — произносит Джоанна, и я перевожу взгляд на нее. Она вжимается в угол своей камеры, который я могу видеть, и зло смотрит на меня. У нее лысый череп и лицо в кровоподтеках. Разговоры запрещены, но Джоанна рискует ради меня. — Ты хотя бы откупорил свою Сойку? Качаю головой. К чему врать? — Ну, считай, что не успел, — Джоанна хмыкает и отворачивается, но продолжает: — Лучше не смотри, когда он будет… Черт, просто не смотри, Мелларк, не надо. Я отхожу от стекла. Усаживаюсь на пол зеркально тому, как в своей камере сидит Китнисс. К моей стене тоже прикреплены цепи, и они позвякивают кольцами, когда я случайно касаюсь их. Вглядываюсь в темноту напротив: Китнисс пришла в себя? Как она оказалась здесь? Почему повстанцы не уберегли ее? Бьюсь затылком о каменную стенку. Беспомощные слезы жгут глаза.

➤ ➤ ➤

Ночь проходит беспокойно. Я не сплю ни минуты, вслушиваюсь в звуки, надеясь и одновременно страшась понять, что Китнисс пришла в себя. Ближе к утру она начинает стонать, что-то бессвязно бормочет, кого-то зовет. Я снова оказываюсь возле стекла и пытаюсь разговаривать с ней, как-то успокоить. Вероятно, Китнисс не слышит меня, потому что молчит. — Мелларк, тебя давно током не шарахало? — рявкает охранник, выглядывая из прохода. — Правила еще никто не отменял — разговоры запрещены, так что заткнись и сиди тихо! Я невольно морщусь, отступая на шаг, потому что мое тело помнит, как больно, когда через тебя пропускают ток. Ты корчишься и дергаешься, как цыпленок, живьем насаженный на вертел. Бросаю на помощника Ромулуса затравленный взгляд и все-таки выполняю приказ: отхожу к своей койке и забираюсь на нее с ногами. Это довольно широкий лежак, у меня даже есть подушка и старое одеяло. Много часов после этого я наблюдаю за Китнисс: она пытается встать, дергает руками и ногами, вижу, что плачет, но я ничем не могу ей помочь. Не свожу с нее глаз, будто если посмотрю в сторону, то в эту же секунду ее заберут, украдут, обидят. Нас кормят раз в сутки; совершенно безвкусная, но хоть какая-то еда. Сегодня это пресное подобие каши — вязкая масса серого цвета, — но я с жадностью поглощаю ее, потому что завтра кормежки может и не быть — Ромулус уже несколько раз «забывал» покормить своих зверюшек. Китнисс, едва попробовав кашу, морщит нос и отталкивает тарелку от себя. Провожая тарелку взглядом, Китнисс поднимает глаза на стекло, и наши взгляды, наконец, встречаются. На ее лице отражается удивление и смятение. — Пит!.. — она выкрикивает мое имя и с силой подается вперед, но цепи не пускают. Охранник в мгновение оказывается возле ее камеры и, угрожая палкой со сверкающим электрическим зарядом на конце, велит заткнуться. Китнисс подчиняется, затихая, но все равно не сводит с меня глаз. Я отвечаю тем же: пытаюсь передать ей хоть каплю своего тепла, пусть не боится, пусть верит, что отсюда можно выбраться. Надежда сильнее страха. Китнисс должна верить, что есть путь на свободу. К сожалению, мой внешний вид вряд ли ее утешит: волосы отросли и давно не мылись, торс обнажен и почти весь грязно-фиолетового цвета. Мой мучитель любит освежать краски побоев, а я — его полотно. На левом предплечье несколько незаживающих язв — еще в первые дни моего пребывания в камере Ромулус оставил на мне отметины и периодически раздирает раны, не давая коже восстановиться. И все равно пересохшими губами я шепчу Китнисс ласковые слова, молясь, чтобы она их поняла. Я с ужасом осознаю, что близится вечер: Ромулус всегда приходит примерно в одно и то же время. И сегодня он верен себе: гогоча над собственными шутками, Ромулус и двое охранников — его любимчики — выходят в центр зала. Они долго и громко спорят, какие из инструментов выбрать на этот раз. Нас в темницах пятеро, и мы все реагируем на приближение боли по-разному. Энни громко всхлипывает в своей камере — ей всегда достается первой. За ней безымянный и уже беззубый парень — зубы ему вырвали две недели назад. Он всегда причитает и жалобно молит о пощаде, которую все равно не получает. Джоанна материт своих насильников, предрекая им скорую и мучительную смерть, а Китнисс испуганно молчит. В ее лице появляются какие-то безумные черты: глаза бегают из стороны в сторону, ни на чем не задерживаясь, а губы шепчут что-то короткое. Мне мерещится, что это мое имя. Порывшись в горе орудий для пыток, Ромулус выбирает две длинные и достаточно толстые палки. Перекладывает их из руки в руку, примеряется и наконец поворачивает голову в сторону Энни, которую я не вижу из-за того, что у наших клеток общая стена. Улыбнувшись, Ромулус говорит: — Нравится, детка? Девушка начинает всхлипывать сильнее. — Ну, ну, милая, — ухмыляется мерзавец, перемещаясь в ее сторону, — тебе ведь доставалось и побольше, ничего — переживешь и это… И снова время замирает, пронизанное криками, а позже и парня без имени. Его стегают розгами. Он хрипит и давится, но мне кажется, что их пытки заканчиваются быстрее, чем обычно. Я уверен, что не ошибся, потому что глаза Ромулуса горят азартом: ему не терпится поиграть с новой зверюшкой — Китнисс. Я оказываюсь возле своего стекла быстрее, чем охранники доходят до ее камеры. Колочу кулаками по прозрачной стене. — Не трогайте ее! Ромулус! Мучители только посмеиваются, распахивая двери в клетку Китнисс. Ее глаза широко распахнуты от страха, а сама она, что есть сил, вжимается в стену — убежать невозможно, она прикована цепями. — Давай договоримся, — кричу я Ромулусу, — возьми меня! Слышишь? Делай со мной что хочешь — не трогай ее! Реакции никакой. Ромулус склоняется над своей жертвой и, стискивая ее подбородок тонкими пальцами, заставляет посмотреть на него. — Куколка, а ты сегодня бодрее, чем вчера, мне это нравится, — он говорит негромко, но я весь превратился в слух, и меня передергивает от его слов. — Согласись, было бы неинтересно отыметь тебя, символ долбанной революции, а ты бы даже не вспомнила этого? Китнисс дергается и визжит, когда Ромулус резким движением разрывает на ней майку — под ней ничего. Грудь Китнисс обнажается, а охранники, посмеиваясь, принимаются обсуждать ее форму и размер. — Ну, я ожидал большего, — говорит один. — А ты, Сэм? Они оба ржут, а их начальник, вынув из кармана нож, проводит им по щеке Китнисс. — Ты ведь будешь покорной, куколка? — шепчет он любовно. — Сделай мне и моим ребятам хорошо… — Отстань от нее, козел! — выкрикивает Джоанна, и хотя оказывается, что своим вмешательством она только раззадоривает мучителей, я все равно благодарен ей за попытку помочь. — Заткнись, лысая! — отзывается Ромулус. — Не ревнуй, что сегодня я буду трахать не тебя! Из глаз Китнисс льются слезы, когда холодное лезвие разрезает ткань ее штанов. Я яростно бьюсь об стекло, но я не могу помочь той, которую люблю. Грязные лапы охранников проходятся по ее обнаженному телу, блуждая и ощупывая. Китнисс скулит и извивается, но насильников это заводит еще больше. — Прекратите! — кричу до рези в горле. — Ромулус, не надо! Начальник охраны громко гогочет, издеваясь над моими тщетными попытками защитить Китнисс, и внезапно замолкает, видимо придумав новую игру. Он хитро смотрит на голую девушку и на меня, а потом приказывает своим ребятам освободить Китнисс из кандалов. — Тащите ее к нему, — командует Ромулус. — Развлечемся. Я не верю в реальность происходящего до тех пор, пока мои руки не сжимают в объятиях ее худое и вздрагивающее от страха и слез тело. Инстинктивно прижимаю Китнисс к себе в защитном жесте и, чмокнув ее в лоб, смотрю на мучителей поверх ее головы. — Спасибо… — шепчу я, искренне благодарный за, наверное, первый на моей памяти добрый поступок Ромулуса. Я понимаю, что у всего есть цена: раз он отпустил Китнисс, мне придется расплачиваться за двоих, только это малая плата за то, чтобы ее не трогали эти уроды. Я готов: мое тело уже прошло по всем кругам ада — его жгли, ломали и обдирали — ничего нового Ромулус со мной не сотворит. — Ха, спасибо мало, — смеется мучитель, — а вот отыметь ее — в самый раз. Мне кажется, что я ослышался. Замираю на нем взглядом, крепче прижимая к себе плачущую Китнисс, но Ромулус и не думает отказываться от своих слов. — Не боись, Мелларк, мы с ребятами, — он кивает на других охранников, — подскажем, что и как. Снимай штаны! — Нет. Возражение вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать. Нет! Точно нет. Никогда. — Женишок, — тот, кого зовут Сэм, вспоминает мою старую кличку, — а Ромулус дело говорит: или ты ее, или мы. Все по очереди. — Или разом, — добавляет от себя третий. Китнисс слышит наш разговор, и ее руки с буквально нечеловеческой силой сжимаются вокруг моей талии. Я машинально поглаживаю ее по спине, отвлекая, но сам уже начинаю дрожать. С каждой секундой, вглядываясь в их безумные лица, я понимаю, что они не шутят. — Я не могу… — выдыхаю я, и Сэм мгновенно перехватывает инициативу в свои руки: сжав в тисках своих пальцев плечо Китнисс, он пытается дернуть ее на себя. — Тогда мы сами, слабак! Резко отступаю назад, увлекая за собой любимую девушку. Они не получат Китнисс. — Не прикасайся к ней! — приказываю я, мертвой хваткой вцепившись в свое сокровище. Охранники смеются, один из них даже пытается стянуть свои штаны, но Ромулус останавливает его. — Подожди, дружище. Может, Мелларк все-таки сам отважится? Ну подумаешь, делов-то, завалить куколку и сделать ей приятно! Китнисс ревет в голос, прикусывая мое плечо, а я застываю будто парализованный. Лихорадочно глажу ее по голове, пытаясь оттянуть время. Как я могу уберечь Китнисс? Развязать драку? Я ослаблен: два ребра еще не срослись, настоящая нога прихрамывает. Боец из меня никакой, только разозлю их, а свою злость они, скорее всего, выместят на Китнисс — такая уж природа у этих скотов: издеваться над слабыми. — Дай-ка я помогу тебе принять решение, — говорит Ромулус, поднимая вверх руку с пистолетом. Оружие нацелено в голову Китнисс. — Ну, так что? Поиграем, или мне сразу пристрелить эту сучку? Китнисс испуганно поворачивает голову, глядит прямо в прицел и тут же снова прячет лицо у меня на груди. Я слышу, как оглушительно громко вокруг опускаются пылинки. Вижу тупую похоть во взглядах охранников, когда они пялятся на Китнисс. И чувствую, как затравленно бьется сердце девушки, которую я люблю. Она меня возненавидит. Но хотя бы будет жить. — Хорошо, — говорю я не своим голосом. Услышав мой ответ, Китнисс вскидывает голову и, еще горше заливаясь слезами, шепчет исступленно: — Нет, пожалуйста, нет… Я с трудом сдерживаю дрожь отвращения к самому себе. Ромулус взводит курок, омерзительно скалясь. — Раз уж мы договорились, Мелларк, можешь положить даму на койку, — предлагает он. — Или лучше приковать ее цепями? Не сбежит куколка от твоей страшной рожи? Стискиваю челюсти, так что зубы начинает нестерпимо ломить, и через силу отрываю от себя впившиеся в кожу пальцы Китнисс. «Прости», — шепчу я одними губами, не смея произнести это громче. Мой лежак тянется вдоль стены, и я подтаскиваю к нему Китнисс, стараясь постоянно быть между ней и мужчинами — как могу, прячу ее наготу от чужих глаз. Под их ржание стягиваю с себя штаны, оставаясь совершенно голым, но не поворачиваюсь к Китнисс — выслушиваю ядовитые комментарии Ромулуса по поводу моего протеза и того, насколько смешным ему кажется все, что находится у меня между ног. — А ты вообще справишься, Мелларк? — рассуждает Ромулус. — Больно у тебя там все скукожилось. Меня бьет крупная дрожь, но я постоянно поглядываю на пистолет, который он все еще держит в руке. Может, кинуться на него и нарваться на первую пулю? Нет, нельзя — я не могу оставить Китнисс на растерзание этим животным. — Эй, мне надоело ждать, — встревает Сэм. — Давай уже, полапай ее, женишок. Я медленно оборачиваюсь к Китнисс, которая вся сжалась, обняв согнутые ноги руками, и плачет, раскачиваясь из стороны в сторону. Тяну к ней ладонь, стараюсь как-то показать, что постараюсь все сделать аккуратно. Китнисс в панике — она не замечает моей осторожности, а только дергается в сторону, как от удара. — Пит, прошу, не трогай меня… Я хочу умереть прямо сейчас, и если бы это спасло Китнисс от унижения, сделал бы это, не раздумывая. Но в ушах, так некстати, звучат вопли Джоанны — ее эти скоты насиловали много раз и всегда возвращались снова. Разве я могу отдать им Китнисс? Пусть я буду ей отвратителен, но, по крайней мере, не буду ее бить или истязать. — Ущипни ее за сосок!.. — Раздвинь ей ноги!.. Советы сыпятся на меня, как из рога изобилия, и я пытаюсь выполнить приказы, смягчая их насколько это возможно, однако каждое мое прикосновение отзывается новым приступом рыданий, вырывающихся из горла Китнисс. Без команды я целую ее в шею, стараюсь быть нежным и хоть как-то успокоить, но все, что получаю взамен — истерику и лихорадочную дрожь тела. Мне кажется, они забавляются с нами целую вечность — я давно потерял счет минутам. Тело Китнисс влажное от моих поцелуев, ее грудь напряжена, потому что я много раз касался розовых сосков, но ее сердце закрылось для меня в ту же секунду, когда я согласился играть по правилам Ромулуса. — Хватит уже наглаживать куколку, — комментирует Ромулус, который, истекая слюной, пялится на нас буквально в паре шагов. — Пора переходить к пестикам и тычинкам. Этого момента я боялся с того мгновения, когда понял, что мне придется подчиняться. Если соитие поможет, наконец, завершить муки Китнисс, то я должен это сделать, только мое тело отказывается быть таким же предателем, как я. Подо мной любимая девушка, ее ноги раскрыты для меня, ее аромат дурманит, но мой член остается глух к тому, что происходит. Я не хочу причинять Китнисс боль. Я не могу унижать ее изнасилованием. — Вставь ты ей уже, женишок несчастный! — Да он не может, Сэм, ты глянь, — охранник тыкает в меня пальцем, — там нечего вставлять. У него не стоит. Они ржут. Китнисс плачет. А я исхожу от бессилия. Я не знаю, как защитить Китнисс от них. И от самого себя. — Слазь, неудачник, — говорит Ромулус приспуская свои штаны и оголяя стоящее во всю мощь достоинство. — Я научу тебя, как надо трахать девку. Я сгребаю Китнисс в охапку, подминая ее под себя, и распластываюсь над ней, расставив руки. — Не прикасайся Что-то в моем голосе заставляет Ромулуса остановиться. Он совсем рядом, трет свой член, но не пытается больше столкнуть меня. Отвратительная догадка пронзает меня и, стараясь не смотреть в лицо Китнисс, я касаюсь себя рукой, начиная движения вверх-вниз. Слезы жгут глаза, потому что желание все-таки приходит, но мой разум не имеет к этому ни малейшего отношения — тупая физиология. Касаюсь Китнисс в самом сокровенном месте, а она, в тысячный раз всхлипнув, упирается мне ладошками в грудь и пытается отползти. Я придерживаю ее за талию и, примостившись, погружаюсь в ее тело. Китнисс вскрикивает и вонзает ногти мне в лицо. Она успевает оставить на моих щеках глубокие царапины прежде, чем я перехватываю ее руки. — Двигай задом, Мелларк, — подначивает Ромулус, постанывая. Я наклоняю голову, утыкаясь носом в шею Китнисс. Я плачу. От унижения. От безысходности. От того, что мучаю любимую девушку. И от того, что внизу живота появляется настойчивая пульсация — мое тело поддается соблазну. Начинаю раскачиваться, пытаюсь целовать Китнисс возле ключицы, в подбородок… Губы она прячет, и мне остается покрывать нежеланными поцелуями ее лицо, соленное от влаги. — Глубже, давай!.. — командует мой мучитель, и я, даже не глядя, догадываюсь, что он близок к собственной разрядке. Его помощники тоже помогают себе руками. Девушка подо мной жалобно стонет. Каждое мое движение для нее — пытка. Она в кровь искусала свои губы, но уже не плачет — наверное, у нее просто не осталось на это сил. — Ох… — громкий возглас Ромулуса символизирует пик его удовольствия, и белая струйка брызгает прямо на мою койку, едва не попадая на волосы Китнисс. Я замираю почти сразу, надеюсь, что раз Ромулус получил разрядку, он отпустит нас. Нет. Пытка длится, наверное, несколько часов. Нас заставляют заниматься сексом в разных позах, перекладывая туда-сюда, как живые игрушки. Китнисс давно затихла — не отбивается, не сопротивляется моим насильственным ласкам. Что-то внутри нее надломилось, стекая девственной кровью между ног. Сообразив, что Китнисс была невинной, Ромулус и его дружки не упускают возможности поглумиться над тем, что «ее целочка досталась одноногому покойнику», и наши мучения возобновляются с новой силой. Ромулус успевает получить удовольствие еще несколько раз. Дружки Ромулуса то и дело норовят прикоснуться к Китнисс, которую я из последних сил прикрываю своим телом. Меня щипают, тыкают чем-то острым, я периодически срываюсь на слезы слабости, за что получаю новые порции издевательств. Кошмар прекращается только глубокой ночью. Улюлюкая и поправляя одежду, Ромулус и его прихвостни покидают мою камеру, оставляя истерзанное мной тело Китнисс в моей же клетке. Я инстинктивно прижимаю ее к себе, стараясь приласкать и успокоить и самому найти утешение, но лезвия ее ногтей внезапно больно врезаются мне в горло. — Отпусти меня, — шипит Китнисс, почти прокалывая мою кожу. Я откатываюсь в сторону, и она мгновенно выползает из-под меня. Китнисс дрожит всем телом, ее ноги подкашиваются, но она упрямо добирается до дальнего угла и обессиленно падает на каменный, ничем не покрытый пол, сворачиваясь клубочком. Чувствую себя не меньшей тварью, чем те уроды, которые заставили меня совершить насилие. Китнисс не нужны мои слова успокоения, я — причина ее боли. И все-таки я несмело приближаюсь к ней. Серые глаза прожигают ненавистью. Руки Китнисс отчаянно прикрывают от моего взгляда ее тело — тело, которое я осквернил. — Извини, — бормочу я. Она не отвечает. — Пожалуйста, иди на койку, Китнисс. На полу холодно. Она отворачивается, делая вид, что меня не существует. Возвращаюсь к постели, беру одеяло, сбившееся в сторону пока мы… — черт! — и несу его Китнисс. — Хотя бы укройся, я очень тебя прошу. Ты заболеешь. Китнисс вздрагивает и зажмуривается, когда я наклоняюсь к ней, пытаюсь укрыть одеялом. — Китнисс… Неожиданно она оживляется, почти вставая на ноги. — Оставь меня в покое! Я не хочу тебя видеть! — Я… — Пошел вон! Прочь! Не подходи! Не приближайся! Она кричит, проклинает меня. Обзывает. Я молча опускаюсь на колени и тихонечко ложусь рядом с ее ногами. Все еще голый. И покорный для ее ненависти. Я заслужил. — Я ненавижу тебя, ненавижу… — повторяет она исступленно. Я не отвечаю. Она права в каждом слове. Я заслужил.

➤ ➤ ➤