Дорогой актёр одной роли, мы снимем что-то похлеще «Головы-ластика»!

Тошинори сидит за столом. Экран ноутбука бросает голубоватый свет на его лицо — уставшее, но всё ещё хранящее следы того самого образа, который сорок лет смотрел на зрителей с экранов. Он прокручивает почту. Спам. Спам. Приглашение на интервью — «Вспоминаем легендарную роль». Приглашение на фан-встречу — «Символ мира: встреча с кумиром». Ещё одно интервью. Ещё один радио-эфир. А вот на совместное интервью можно сходить, подать пример, вызвать верные ассоциации! Надо будет не забыть сообщить агенту. Тошинори записывает на клочке бумажки дату и время, помечает день недели и продолжает листать почту дальше. Щурится на компьютерные строки, тайно гордится, что смог разобраться с техникой. Снова спам. Спам. Ни одного предложения о съёмках. Ни одного сценария. Ничего, что позволило бы ему снять костюм. Он не злится. Он давно перестал злиться на индустрию, которая видит в нём только одну роль. Он просто устал. Актер одной роли. Сорок лет на экране. Он устал от этого амплуа. Палец зависает над клавишей «удалить все». Но вместо этого он открывает следующее письмо. Письмо от старого знакомого. Короткое, деловое. «Яги-сан, вы просили сообщать о необычных проектах. Есть один режиссёр. Молодой. Странный. Набирает актёров на новый фильм. Кастинг закрытый, но я могу устроить вам встречу. Если интересно — дайте знать. Название проекта пока не разглашается. Режиссёр — Айзава Шота». Тошинори замирает. Имя ему знакомо. Айзава Шота. Он знает это имя. Не потому что следил за современным артхаусом и пост-мета-модерн-шизо-пропеллен-непонятным-кино — он не следил. Не потому что видел фильмы этого молодого режиссера, подающего индустрии надежды — он не видел ни одного. А из-за прозвища. Ластик. Голова-Ластик. Тошинори помнит, как услышал его впервые. Кто-то из молодых актёров на вечеринке рассказывал: «Этот режиссёр — ты представляешь! — пришёл на премьеру своего дебюта с копной волос, как у Линча. Вылитый. И весь вечер молчал, а потом на единственный вопрос ответил, что его любимый фильм — "Голова-ластик". Ну, "Eraserhead". И журналисты, конечно, сразу прозвали его Ластиком. Eraserhead. Так и прилипло». Тошинори тогда посмеялся. Молодой, дерзкий, подражает Линчу. Сколько их таких было? Сколько исчезло после своего дебютного — первого и последнего же — фильма? Айзава пытался появиться вновь. Упорство подкупало, но, кажется, желающих сняться у молодого режиссера было не очень много. Тошинори понимал это предельно просто: для такого кино нужен был не только особый сорт зрителя, но и команда. От актеров до операторов. Специфика никогда не пользовалась широким спросом: именно специфичные запросы сложнее всего, но и проще всего выполнить. Они понятны, они конкретны, они кажутся необычными, эпатажными, сложными, но в их основе лежит (и это Тошинори очаровывало сильнее всего) простота. И очень сложно найти людей, которые готовы погрузиться в это с головой и работать без оглядки на мейнстрим. Единомышленников. Тех, кто не побоится оказаться отвергнутым, посрамленным, непонятым. Тошинори, к слову, не очень любил Линча. Не потому что считал его плохим режиссёром. Наоборот. Тошинори просто очень хорошо понимал: если он позволит себе погрузиться в кино такого тонкого и высокого уровня, если он позволит себе прочувствовать то, что чувствуют герои Линча — люди без брони, люди без суперсилы, люди, которые просыпаются утром и не знают, зачем, — он не сможет вернуться. Не сможет натянуть улыбку для миллионов зрителей на больших и маленьких экранах. Не сможет играть героя, который всегда побеждает. Потому что увидит фальшь. Свою собственную. Он охранял себя от правды, которая могла разрушить его карьеру. Но больше сохранять было нечего. Он больше не тот, кто улыбается с экранов по три часа в день. Шоу закончилось. Контракт истёк. И теперь он сидит перед ноутбуком, просматривая почту, в которой нет ничего, кроме приглашений вспоминать былое на радость воспитанной на его улыбке толпе. И что-то в этом письме его зацепило. Может быть, слово «странный». Может быть, «закрытый кастинг». Может быть, имя — Айзава Шота, Ластик. Человек, который любит Линча. Человек, который, возможно, снимает то самое кино — тонкое, высокое, смелое, отчаянное. Смелое кино стало бы отдушиной после той стерильности, в которую его загнал по глупости подписанный много десятков лет контракт. Тошинори смотрит на экран. Его палец всё ещё висит над клавишами. Он думает о том, что завтра у него интервью. Послезавтра — встреча с фанатами. Через неделю — ещё одно интервью. И так до бесконечности, пока он не умрёт в костюме героя, которого играл сорок лет. Ведь если не он, Тошинори Яги (то есть... Яги Тошинори, но это не важно), примет удар внимания журналистов на себя, этот удар придётся по юноше, который стал его заменой на голубом экране. По его неопытной спине. По его ещё не окрепшей улыбке. Тошинори выбирал смягчить удар, помочь юному дарованию, несмотря на собственное выгорание от улыбки, стать новым любимцем публики. Он выдержит! Он нажимает «Ответить». «Благодарю за предложение! Долгих лет жизни!!! Я согласен пройти кастинг! Устройте мне встречу! Что от меня потребуется?» Удаляет "лишние" восклицательные знаки, как его учил Изуку. Заменяет их на точки, чтобы не выглядеть в интернете "грубым" или "неумелым". Отправляет. Закрывает ноутбук. Смотрит в тёмный экран — и видит своё отражение. Уставший человек. Выцветшие волосы. Мрачные тени под печальными глазами. Он, довёдший улыбку, браваду и смех до автоматизма, больше не хочет быть заложником одного образа.