Доминанта

Break my skin, make me plead to your nature. Leave me harmed by the scars in your name. I can feel I'm draining,

there's nothing remaining. So let

me drown

as if

all

the stars

fall

deep in the abyss as time stops

to bury our sins may all I see

be your icy lips tap in my mind,

hold tight.

{ va phainon - cure (eng), 0:36}

Жар липнет к затылку. Эрен заперт глубоко в шее Титана, стянутый мышцами и сухожилиями разной длины, как в кокон. Видит его глазами. С ракурса припавшего к земле, хищно склонённого — полигон и сухой подлесок; кто-то орёт, размахивая руками, словно ветряная мельница; муравейник людей, коричневые точки в форме Разведкорпуса; телодвижения вдалеке у Стены; снова какие-то возгласы, но слушать их, понимать эмоции маленьких точек не хочется. Он превратился для многим большего. Нет, он превратился для многим меньшего, но многим большее всё время ведёт его влево, где воздух плотнее и оседает на носоглотке. Это не запах в привычном смысле, но у ветра есть вкус. Алый шарф тянется за чёрными волосами Микасы — доносит отголоски чего-то сладкого, что замешивается в слюне, но на языке раскрывается тошнотой. С каждым вздохом контраст усиливается. Как человек, он может провести аналогию с глотками затхлой воды на фоне дикой жажды. Как Титан, впивается костяшками в дёрн и резко проворачивает шею. Есть ещё один. Где. Где второй? Ищет глазами, скользит, но не находит, и только когда поднимает голову, видит — скрестив руки, Леви стоит на вышке. Эрен дёргается, беззвучно скулит и скалится одновременно. Как человек, он не может подобрать определение этому чувству, но, как Титан, понимает отчётливо: что-то с ними не так. Не так — что-то не так — и с Леви в особенности. Он уже и не помнит, для чего затевалась вся эта тренировка, в чём был смысл кусать себя за руку и снова обращаться, зачем вокруг собралось столько людей, но желание подойти ближе просто смертельное. Медленно скрежещет пальцами по земле, выдирая почву в обратную сторону от рывка, который вот-вот совершит. Приблизиться. Изучить — «почему?» Почему именно он? Она? Что такого в их крови? Хотел бы насильно отвернуться, но Титан упрямо держит шею вытянутой, глядя наверх. Чем дольше смотрит, тем громче в ушах звенит. Делает глубокий вдох через нос, выпуская облако пара. Немного покачивается из стороны в сторону, перенося вес то вправо, то влево, как в трансе. Мелодия так далеко находящихся вен, её ритм — непокорный. Эрен знает эту песню на уровне какой-то генетической памяти; знает, она бесила ещё вот когда-то «тогда», но пережила все попытки заткнуться. Утробно рычит, отчего у маленьких точек подгибаются колени, вопли становятся громче, но он — всего лишь исполнитель какой-то великой воли, что сквозь пряди нависающих на глаза волос видит перед собой только вышку: маленькая фигура на ней размыкает руки, обнажая клинки. — Эрен! Почему-то оборачивается. Ладони призывно машут в воздухе, шарф мечется за плечами, но смысл дальнейших слов неясен — не успевает понять, что от него хочет «она», если есть «он», и к кому рвануть теперь, когда в фокусе двое, но между обоими перепад высоты, — когда три троса впиваются в спину, три силуэта налетают с разных сторон, и мир взрывается болью. Рёбра гудят. Он валится мордой в землю, поднимая за собой взвесь ободранной травы, пыли и крошева камней. Последнее, что видит, прежде чем почувствовать, как человеческую оболочку силой выдирают навстречу небу, — силуэт на вышке с опущенными клинками. А первое, что слышит после, когда тьма неохотно отступает: «Очнулся!», — голосом Ханджи над головой. Нос раздирает запахом спирта. — Сколько пальцев? — трясут перед ним пятернёй. — Не знаю, — Эрен с трудом сглатывает, прижимая запястьё к брови, вжимая в череп и массируя кожу круговым движениями. Как же больно. — Ханджи… Что произошло? Тренировка… — Вот и я хочу знать, — подвигается ближе к кровати, едва не роняя с колен блокнот. — Эрен, ты качался туда-сюда как маятник и так жутко рычал, что перепугал лошадей аж до Сины. Что это было? — Не знаю, — повторяет. Как глупо: спустя всего неделю тренировок оба ждут, что ответят друг другу, не имея ни малейшего понятия, кто такой разумный Титан, почему он разумный, насколько долго разумный и разумный насколько в сравнении с самим носителем. Эрен сжимает простыню. Ладонь ещё хранит отголосок вибрации. — Первый раз видела нечто подобное… — Ханджи потирает щёку карандашом, не сводя с него взгляда. Стоит ей, Леви или Эрвину, а после и всему Разведкорпусу понять, что он не затормозил, не задумался, не заинтересовался товарищами просто так, без причины, а потерял контроль с отчаянной надеждой дорваться до них, в камере окажется быстрее, чем попытается оправдаться. О тренировках можно будет забыть. О вылазках за Стены — тоже. Его снова запрут в клетке, как животное, или хуже, отдадут военной полиции или казнят, и тогда мама останется неотмщённой, Сигансина — руинами, человечество — без последней надежды вернуть стену Марию. Так нельзя, думает, невидяще глядя перед собой. Нельзя. Он обязательно справится в следующий раз, когда попробует снова. Главное, чтобы ему оставили этот шанс. — Простите, Ханджи… Дайте минуту. Всё как в тумане, — вытирает со лба испарину. — Кто меня вытащил? — Должен был отряд Леви, но я не давала сигнала к окончанию тренировки. Спохватились впечатлительные новобранцы, — с досадой поджимает губы, — с начальным уровнем подготовки и удивительным желанием погеройствовать. Просто чудо, что всё обошлось. Если бы лезвие вошло под другим углом, глубже, повредив мозг… И ты. Тоже хорош. Чуть не задавил Моблита. Эрен резко отнимает руку ото лба. — Я не… — Знаю, знаю. Падение ты не контролировал, а потерять сознание назло нам решил едва ли, но… — устало проводит пальцами вверх, ероша чёлку. — Что тут скажешь… Ты здорово напугал нас, Эрен. Какая-то часть его ещё хочет рвануть обратно, чтобы обернуть пальцы вокруг маленькой фигуры и принюхаться, а какой-то становится мучительно стыдно; она лучше прочих знает, как больно бояться Титана, и что такое сдерживаться, когда хочется дать отпор. Для присутствующих на полигоне он и правда был неуправляемым монстром, скалящим пасть. Не винит новобранцев за инициативу убить такого. — Моблит. С ним всё в порядке? Ханджи кивает. — Ссадины и ушиб плеча. Могло быть и хуже. Упираясь затылком в стену, задумывается. Хуже — это могло не быть самого плеча, могло не быть Моблита? Помимо того, что у ветра был вкус, он также уверен, что Титан не хотел убивать… Смотрит в потолок и пытается осознать себя часом ранее. Также глядит вверх. Видит скрещенные руки, разомкнутые в клинках. Чувствует узнавание. Немного раздражения. Зов сопротивления в чужих венах звучит как военный марш, смущает, злит и восхищает одновременно. Титан думает не столько прекратить его, сколько по какой-то причине накрыть ладонью, — не давить, только не дать исчезнуть, — немного приглушая, и близко-близко дышать рядом, о чём-то сосредоточенно думая, но не причиняя боли любопытством. Вот всё, чего хочет Титан — и что бы он сделал, если бы его не остановили. Эрен с облегчением принимает этот факт. В любопытстве нет ничего страшного. Его Титан не враг людям. — А остальные? — Ты не успел никому навредить, — криво усмехается. Оба точно понимают, о ком идёт речь между строк, но по какой-то неведомой причине сама Ханджи не задаёт прямых вопросов, а он — делится полуправдой: — Это хорошо. Тело почти не слушалось. Как будто… я хотел идти вперёд, а шёл наоборот назад, или хотел посмотреть на вас, узнать, что делать, а разворачивало в сторону. Ханджи, — впивается ответным взглядом, отпуская простынь, — может, что-то влияет на превращение? Что я ел накануне или как спал? — «Нарушение моторики», — рассеянно кивает, начиная вести записи. — Может. Или может, реакция нервной системы. Превращения каждый день для Разумного — кто знает, чересчур это или нет, — поправляет предплечьем очки. — Что, впрочем, не объясняет твою зацикленность на Леви... До того, как ребята принялись тебя вытаскивать, ты смотрел на вышку, где он стоял, и, как я уже говорила, рычал, — лицо темнеет. Ханджи продолжает водить карандашом по бумаге, возможно, начиная отчёт для Эрвина, а может, просто записывая наблюдения, но пальцы сжимают грифельный корпус крепче. — У коротышки нервы, конечно, стальные, он и перед пастью Колоссального не дёрнется, но тут достал клинки. Думал, набросишься. Эрен приподнимается на подушках, вместе с тем проводя ладонью по волосам. Складывается ощущение, Ханджи озвучивает это как раз для того, чтобы он оправдался — чтобы всеми силами опроверг свою опасность для человечества, пусть это глупо, и показал себя его защитником; немного наивным, раз доказывает что-то, даже не разбираясь в природе Титанов, но который всё же не намерен уничтожать дорогой ей Разведкорпус. — Как бы ни казалось со стороны, Ханджи, я бы ни за что не напал. — «Ты-человек» — разумеется, — продолжает водить по странице, — а «ты-титан»? — Тоже. Рычал наверняка от злости, что ничего не получается, — упрямо произносит, — а вышка — самая высокая точка на полигоне. Титан мог среагировать на дистанцию или… блеск УПМ, как на отражение солнца. Чистые жа такое чуят, сами говорили. В ответ качают головой. — Ты прежде отлично показал себя в Тросте, сражаясь с остальным отрядом на УПМ, где были и солнце, и высоченная Роза, и куда больше отвлекающих факторов в целом, — Ханджи больше не пишет, а только постукивает карандашом по корешку блокнота. Смотрит в окно. — Ничего не понимаю. Мне прямо не даёт покоя, почему твой Титан выделил именно коротышку. Он был так далеко, высоко, не двигался, молчал, и всё равно ты проигнорировал всех, кто был ближе, и вёл себя так, будто к чему-то готовился… Замечал когда-нибудь, как двигаются лошади во время стресса? Сначала переступают с ноги на ногу, мотают головой, тянут поводья… Эрен смотрит на неё, пытаясь определить, насколько это всего лишь догадка. Поняла ли Ханджи, для чего он хотел сблизиться? А что Титан выбрал направление задолго до клинков, высоты и солнечных бликов? Что дело было именно в Леви? — Что сами думаете? — Что если твой Титан нападёт на сильнейшего воина человечества прямо во время миссии, нам конец, — чуть улыбается, и вновь переводит взгляд на листки в блокноте. Взгляд тухнет. Уголки губ опускаются. — Этого больше не повторится, — пытается подбодрить, хотя сам не верит. Даже сейчас его невидимой нитью тянет куда-то вглубь штаба, где, нутро знает, находится Леви. Или Микаса. Кто-то из них. — И я не нападал. — Но мог бы, — без нажима, буднично, но именно поэтому спорить труднее. Ответь он, что полностью контролировал Титана — соврёт слишком очевидно; признайся, что не контролировал — подтвердит опасения. А если начнёт доказывать, что намерение не было враждебным, придётся объяснить, каким оно было на самом деле, а для этого сперва нужно понять, отчего вообще возникло болезненное желание поймать и удерживать рядом. Вдруг странная вибрация поднимается по ножкам кровати, проходит сквозь матрац и оседает в позвоночнике. В ушах чуть звенит. — Эрен, — вдруг зовут спустя паузу, — я не пытаюсь тебя обвинить, а хочу понять, как избежать этой ситуации в будущем, потому что за Стенами у отряда не будет трёх новобранцев-самоубийц и Моблита, готового принять удар на себя — у нас будут только мы, ты и задача. — Кажется, я уже говорил: я помню достаточно, чтобы быть уверенным, — произносит осторожно, — что не хотел никому навредить. Так же, как сейчас уверен, что не хочу убивать вас, Ханджи. — Спасибо. Сравнение неудачное, — щурится. — Сейчас ты слаб. Она, безусловно, права — тело ослаблено, плечи потягивает, на затылок словно давит невидимая ладонь, — но что-то нечеловечки сильное, запертое внутри костей, может и хочет похвастаться силой. Знакомая тяжесть поднимается от живота, расползаясь по рёбрам с одним только отличием, что прежде этому чувству предшествовал укус в кисть. Он ведь не превратится сейчас? Это невозможно. Это… это просто не имеет смысла. Носоглотка начинает пульсировать; слизистую покалывает. — Эрен? — Голова, — выговаривает, стараясь не меняться в лице, — болит. — От меня? — Ханджи хмыкает. — Погоди ещё. Без отчёта Эрвин не даст добро на продолжение тренировок, а военный трибунал… Ну, не будем о нём, — поправляет плечо, раскручивая сустав; скрещивает ноги и перехватывает блокнот покрепче. — Вернёмся к моменту самого превращения. Если, мы предполагаем, проблема заключается в реакции нервной системы… Гул становится громче, дорастает до крещендо, и фантомный вкус чего-то неописуемого раскрывается на языке — как откусить кусок облака или лизнуть стекло. Что-то будто безвкусное, но это не так. — …всё изначально должно было пойти наперекосяк. Попробуй вспомнить, что было до вспышки, когда ты себя укусил, и что первым почувствовал после. Это было похоже на сон или… Паниковать бы не хотелось, но, прокатывая простынь между подушечек пальцев так сильно, что кожа становится гладкой-гладкой, чувствует, как учащаются дыхание и сердцебиение. Оказаться всего в секунде от неизбежного и не смочь его избежать — знакомое по Сигансине чувство. Ладони потеют. Тук-тук-тук. Он усилием воли держит лицо, которое так и норовит стать гримасой, и уже не хочет храбриться; в голове стучит, надо предупредить Ханджи, когда очередная волна с привкусом неба цепляет корень языка… И вдруг обрывается, а в ушах звенит тишина. Дверь хлопает; в лазарет входит Леви. Без плаща и ремней УПМ — объективно у́же в плечах и совокупно меньше, но для глаз Эрена он один соразмерен всей комнате. Как и Титан не считал Леви маленьким, видя точкой на вышке, но ощущая равным полигону вокруг. — Допрашиваешь? — прислоняется к косяку. — Собираю анамнез и провожу исследование, — Ханджи цокает, возвращаясь на страницу назад, и зачитывает: — «Кратковременная потеря контроля на фоне нервной перегрузки, предположительно единичная реакция. Рекомендовано дальнейшее наблюдение и увеличение временных промежутков между превращениями», — возвращает страницу обратно. — Знаешь, коротышка, как бывает, когда долго сидишь в неудобной позе, а потом не чувствуешь ногу? Вот у него так же, только со всем телом Титана. Нужно больше времени на адаптацию. — Сколько? — Я тебе кто, провидец? — качает головой, мол, «опять он за своё» и вновь утыкается в записи. — Две недели, может, месяц, если возьмём интервал в несколько дней… Приходи позже, — ведёт плечом. — Он и без тебя носом клюёт, а я хочу ещё кое-что выяснить. Нет, капитан не должен уходить. В памяти всплывает: «ты качался туда-сюда как маятник». Эрен и сейчас хочет. И не знает почему. — Всё нормально, — не сводя глаз с капитана, вдруг булькает. — Я и сам хочу поговорить. Хочу… извиниться. Там, на тренировке… Я понимаю, как это выглядело. Не меняясь в лице, Леви молча скользит по нему и его рукам, сжимающим простыню, краем глаза, затем всё-таки отталкивается и входит в комнату. — Как попытка меня сожрать. — Нет, — торопливо, — я не хотел никого убивать. Сосредоточился на одной точке и не смог переключиться. Леви останавливается у изножья соседней кровати. — Почему точкой оказался я? Высота, блеск клинков, движение, угроза в лице сильнейшего — ни один из возможных аргументов не выдержал бы двух уточняющих вопросов сразу, а некоторые и вовсе могли бы погубить. — Возможно, потому что я ещё помню суд, — поэтому он пробует новое; и с периферии замечает, как вскидывается Ханджи. — Тогда вы остановили военную полицию и доказали, что можете меня удержать. Возможно, Титан… Я зацепился за это воспоминание и ждал, когда вы меня вытащите? Поэтому смотрел. Капитан фыркает, отводя взгляд; зато Ханджи замирает. Карандаш перестаёт постукивать по бумаге. Она медленно поднимает голову, и лицо светлеет. — Боже мой, — выдыхает, — конечно… Ну конечно же! — хлопает ладонью по блокноту. — Фиксация на человеке, который ассоциируется с безопасностью! — глаза за стёклами становятся огромными, глядя на Эрена. — Ты потерял контроль, не мог освободиться сам и искал того, кто однажды уже доказал, что способен тебя остановить! — и добавляет почти умилённо: — Титан не собирался нападать. Он ждал по-мо-щи. — Я не уверен, что… — Всё сходится, — перебивает, лихорадочно листая записи. — Держал дистанцию, мялся, ждал в ответ... Ну-у. Как дитя малое. — Дети так не скалятся, — роняет капитан, но как-то индифферентно; двумя пальцами смахивает пыль со спинки и только после этого опирается ладонью. — Коротышка, у него нет губ, чтобы улыбаться. А рычал… Потому что звал тебя? — смеётся совершенно счастливо, после чего вдруг вся обмякает, вытягивает ноги и прижимает блокнот к животу. Тревога, ещё несколько мгновений назад стягивавшая лицо, исчезает без следа, оставляя полную облегчения улыбку. Сколько она, видно, ни пытается поджать губы, уголки тут же расползаются обратно: Эрен, потерявшийся в Титане и ищущий Леви, чтобы тот спас его, убедили в безобидности инцидента окончательно. — Это даже мило, — заключает. А Эрену делается тошно. Просто Эрен точно знает: всё было не так. Он вовсе не ждал, когда его вытащат. Не чувствовал себя потерянным или испуганным. В памяти нет облегчения или надежды — зато есть мучительное желание, приближаясь, понять, почему одно только существование капитана вызывает столько противоречивых эмоций. Это что угодно другое, только не невинная мольба о спасении. — Значит так, — вновь раскрывает свои записи и торопливо дописывает несколько строк, пока чудесное объяснение не успело забыться под влиянием момента. — Дезориентация, поиск внешней опоры, бессознательное обращение к человеку, способному прекратить превращение. Никакой, — карандаш звучно подчёркивает последнее, — мотивированной агрессии. Леви лениво кивает, словно заранее не возлагал особых надежд на её объяснение. — Допустим. — Тогда следующую тренировку проведём через три дня, — довольно хмыкает Ханджи. — И, если что, выдёргивать будем уже сразу, а не когда Эрен решит перекопать землю лицом. — Через три? — Минимум, — его ужас принимают за нетерпение. — Хотела дать неделю, но адаптация без практики тоже не наступит. Главное исключить накопительный эффект и проверить, повторится ли ступор после отдыха. Эрен тупо кивает. Отчасти ему и правда легче: тренировки продолжатся, его не вернут в подвал и не отдадут военной полиции — эпизод уже превратился в несколько безобидных строк, подчёркнутых карандашом. Но облегчение оказывается неполным. Леви только отнимает ладонь от спинки кровати, а он уже невольно подаётся вперёд. Через три дня снова укусит руку, и, почти уверен, всё повторится; что хуже — стоит капитану выйти из комнаты сейчас, гул поднимется снова. Он знает это точно и чувствует кожей. — А кто будет присутствовать? Ханджи удивлённо моргает. — На тренировке? — Да. Вы, Моблит, новобранцы… — Новобранцев и близко больше не подпущу, — фыркает, качая головой. — Возьмём опытных разведчиков. И Эрвин, может, придёт посмотреть. Ждёт продолжения, но то — всё. Приходится спросить почти в лоб: — А отряд капитана? Леви переводит на него нечитаемый взгляд. — Зачем тебе мой отряд? — Если вдруг проблема повторится, — тщательно подбирает слова, — лучше, чтобы рядом были те, кто знает, что делать. — У Ханджи достаточно людей. — Но сегодня они не справились без… — Я буду там, — слова ударяют наотмашь. — Прекрати ходить кругами и спрашивать о моём отряде, когда тебе нужен я. Сам прослежу. Ханджи заинтересованно ведёт носом, точно гончая, но, к счастью, ничего не говорит. — Мне не… — Три дня, — мазнув по изголовью и, разворачиваясь, Леви выходит из лазарета. Сначала остаётся тишина, в которой Эрен слышит удаляющиеся шаги, а затем под рёбрами натягивается знакомая нить. Тонкая и недовольная. Часть его уже начинает считать расстояние. — Грубиян, — Ханджи ещё несколько секунд смотрит на дверь, прежде чем оборачивается. — Он всегда так. — … Натяжение становится сильнее; тянет внимание вслед за шагами, мимо соседней палаты, дальше, где звук растворяется среди голосов, перебора бумаги, лязганья флаконов с настойками и лекарствами. Но он старается не прислушиваться. Отбрасывает постельное бельё подальше и касается пола ступнями. Смотрит под ноги. — Ты что-то вспоминаешь в течение разговора, да? — интересуются сбоку. — Может, теперь даже вспомнишь, что именно чувствовал, когда увидел коротышку? Облегчение, узнавание? Уверенность, что скоро всё кончится? — напряжение между ними спало; поднимает взгляд: Ханджи пишет легко, размашистыми буквами. — Наверное. — «Наверное» относится ко всему сразу, или есть что-то конкретное? — Ко всему. Ложь выходит бесцветной. — Поняла. Тогда... Если фиксация вызвана поиском помощи, нам достаточно заранее определить человека, на которого ты сможешь ориентироваться. В идеале какие-нибудь голосовые команды — один короткий сигнал для остановки, ещё один для извлечения… Что-нибудь простое, чтобы ты понял его наверняка. — Капитан будет подавать сигнал? — Он, или я, или ещё кто-то. Посмотрим, на кого реакция окажется устойчивее. Нить неприятно дёргается. — Но вы сказали, я выбрал его. — Ты сказал, — поправляет Ханджи, — я только признала гипотезу разумной. — …Логично, чтобы это был капитан. — Логично или нет, а наука любит проверять даже очевидное, — отмахивается. — В следующий раз поставим Леви на прежнее место, а меня — на другую вышку. Попробуем понять, следишь ты конкретно за ним или просто за тем, кто контролирует тренировку в целом и может помочь, — поднимается, убирает карандаш за ухо и поправляет сбившийся ремень, стискивая блокнот. Стул со скрежетом отъезжает от кровати. Эрен сглатывает и смотрит на дверь. Шагов уже не слышно, но от этого мутит только сильнее, чем от их приближения. Рокот в ушах напоминает далёкий гром. — Хорошо, — отвечает с опозданием. — Без проблем.

***

На следующую ночь просыпается из-за раздражающего негромкого, но ритмичного шороха прямо рядом с собой. Армин сопит в противоположном углу, Жан спихнул половину одеяла на пол; с верхней койки свешивается рука Конни. Наверное, мышь забралась под деревянную обшивку между стен, думает. Переворачивается на другой бок, натягивает одеяло на ухо, но спустя несколько секунд понимает, что звук идёт изнутри, и лежит неподвижно, прислушиваясь к себе до тех пор, пока воздух снова не приобретает вкус. Ни сладкий, ни солёный, ни горький. Взъерошив чёлку, садится, промаргиваясь, и смотрит на дверь, за которую так просится тело. Глупо бродить по штабу только потому, что почудилось, а ещё глупее идти на зов, происхождение которого он не понимает. Надо лечь обратно, убеждает себя, стискивая края матраца. Но шуршание над желудком становится настойчивее. — Да заткнись ты, — цедит сквозь зубы. Конни ответно мычит, забирая руку под одеяло. Ему не обязательно подниматься, чтобы проверить догадку, решает, если так же можно дойти до уборной, умыться и, если не поможет, навестить спортплощадку. Нагулять сон. Мама так делала, когда боролась с бессонницей — намеренно посреди ночи шла заниматься повседневными делами, будь то мытьё посуды или стирка, лишь бы довести себя до кондиции и мирно уснуть от усталости. Как же он скучает. Свет луны ложится на доски длинными прямоугольниками, оставляя промежутки непроглядной черноты. Тело само выбирает направление — Эрен идёт так, босиком, придерживая рукой стену, как будто с её поверхности может считать какие-то выскобленные стрелки навигации по Разведкорпусу. Вперёд, вперёд, налево, вниз, вперёд, направо. На первом этаже вкус становится отчётливее; проходит мимо столовой, затем кухни и снова замирает — пусто. Значит, ошибся. Значит, в относительном порядке. Собирается уже повернуть обратно, но в последний момент оборачивается на приоткрытую дверь подсобного помещения, где из щёлки льётся свет и слышится плеск воды вместе со странным шуршанием, и… подходит ближе. Перетерпеть зудящее любопытство невозможно. У ног — ведро, в руке — жёсткая щётка: закатав рукава до локтей, Леви сидит в полуприсяде и сосредоточенно оттирает плинтус возле стены. Вот такая картина. Больше всего в происходящем потрясает даже не абсурдное поведение капитана, а собственное. Списать его больше не на что. На полигоне ещё мог обмануться, что форма Титана искажает восприятие, а в лазарете, что тело не отошло от превращения, но сегодня он человек. Проснулся человеком, ел, разговаривал, выполнял поручения, даже смеялся со всеми, подтрунивая над Сашей, — а всё равно стоит здесь. Гул стихает, обнимая тишиной. Недолгой. — Долго пялиться будешь? — Леви макает щётку в воду. Зайти? Это слишком. Повернуть назад? Не сможет. Притвориться дурачком-сомнамбулой? Не хватало ещё одного диагноза. — …Простите, — наконец отрывается от проёма и, неловко потирая бровь, переступает порог. — Я помешал? — Чего пришёл? «Титан привёл». И без монолога под запись Ханджи понимает: закономерность в его поведении есть, но едва ли здоровая. Выслеживать человека по запаху — так делают только животные. Относительно хищники. Возможно, монстры. Он — монстр? Потоптавшись на месте, оглядывает помещение — повсюду полки, заваленные провизией, упаковки мыла, мочалки, полупустые коробки, кажется, с луком, стопки кухонных полотенец, поволока паутины. Не за что зацепиться. — Пить хотелось. Леви медленно оглядывается на металлическую тару рядом с собой, где мутнеет вода с опустившейся пеной. — Отсюда? Несколько секунд смысл вопроса не доходит, настолько серьёзным остаётся лицо капитана, а после из груди вырывается смешок. Эрен опускается на корточки рядом, обхватывая колени ладонями. Вблизи становится заметно то, чего было не разглядеть с порога: капитан разбивает поверхность на воображаемые квадраты, проходясь по каждому вначале по контуру, затем по центру, и снова по контуру. Ритм гипнотизирует. В подсобке пахнет зацвётшей водой и мокрой древесиной; под потолком гудит одинокий светильник; на чужой скуле — крошечное пятнышко то ли пыли, то ли золы. Странная ночь. Странный капитан. Странный он сам. — Раз пришёл, — Леви бросает быстрый взгляд через плечо, ополаскивая щётку, — и не уходишь, бери тряпку. — Что?.. — Что слышал, — хмыкает и отворачивается обратно. — Трудотерапия на сон грядущий. Тебе полезно. Наверное, без вопросов согнуться в три погибели, перебирая ветошь на дне ящиков в надежде понять, какую из них капитан не сочтёт слишком грязной для уборки — не худшее, чем можно заняться на фоне помешательства. Наверное, в ночи оттирать кладовку рядом с ним всё же лучше, чем обезумевшим Титаном скрести пальцами землю с намерением до него же добраться. Без слов они начинают с разных концов помещения: капитан продолжает методично вычищать плинтус, чему-то изредка ухмыляясь, а Эрен снимает из угла ящики и коробки, запоминая порядок, чтобы потом поставить на место, и принимается драить пол. Пыль скатывается под тряпкой серыми жгутиками; лук в коробке сухо шелестит; то скрипят сочленения древесины, то капли с шумом валятся по стенкам ведра, выжимаясь капелью из ткани. В этом однообразии мысли постепенно теряют остроту — двигаясь вдоль грязных пятен, не нужно понимать, что и почему привело его к капитану, а только не оставлять разводов. — Так ты насквозь протрёшь. — Но здесь пятно, — усиливает трение. — Это сучок. Хмурясь, Эрен отнимает руку: под тряпкой действительно темнеет витиеватый узор с овальными вкраплениями. Ладно. — Вы давно так делаете? — оставляет натерпевшуюся половицу в покое и принимается за другую. — Убираетесь, когда не спится? — Уборка упорядочивает мысли. Вскоре движения находят общую параллель: Леви подвигает ведро ближе, когда Эрену приходится тянуться, Эрен — придерживает коробку, освобождая капитану угол у стены, и одновременно борется со странным желанием… поговорить ещё. Он прежде не любил пустых разговоров, причин для которых не находил: с Армином говорил только по делу, с Микасой — потому что вечно приходилось объясняться, с Жаном — чтобы спорить. У слов всегда была самоцель, но сейчас, казалось, дело было не в словах и их смысле, а в их звуке. Достаточно будет, если Леви их просто… услышит. — Мне сегодня тоже не спалось, — произносит раньше, чем успевает определиться, а стоит ли потакать зуду в голосовых связках, — хотя обычно я засыпаю быстро, даже когда парни храпят. Жан особенно. Он свистит носом, а потом всхрапывает, как будто захлёбывается. Армин иногда его даже пинает. Вытирая лоб предплечьем, капитан поднимает на него глаза. Эрен тут же делает вид, что очень занят, принимаясь сосредоточенно складывать ветошь вчетверо, хотя чистая сторона ещё осталась. Кончики ушей горячеют. Какого чёрта он рассказывает капитану о храпе Жана? — Полезные сведения, — сухо замечает Леви. Эрен кивает — и молчит. Терпит. Проводит тряпкой вперёд, назад, переворачивает; собирает пыль у ножек стеллажа; подсовывает глубже, широкими движениям выуживая самые дальние комки, затем стряхивает в подготовленный заранее кулёк и смачивает вновь. На поверхности ведра видны тонкие волоски и маленькие кусочки засохшей еды. Слова накапливаются за зубами. Прижимает язык к нёбу в надежде удержать их, но: — Мама тоже любила убираться ночью, — выжимает ткань до белизны ногтей, проклиная себя, и начинает рассказывать дальше, как она также не любила оставлять посуду до утра, и про маленькую трещину в кухонном окне, которую отец всё собирался промазать перед зимой, и про доску возле стола, скрипевшую, если наступить на самый край, — и про утро в Сигансине, когда осознал, что больше не будет ни того, ни другого, ни третьего, потому что дом разрушен, мама мертва, а отец исчез. Эрен понимает, что выставляет себя идиотом, но потребность издавать звуки не исчезает. В щели между досками маячит застрявшая нить от мешковины; подцепляет её ногтем, вытаскивает, пока та не рвётся, и говорит — снова. О погоде накануне. Что лошадь Саши кусается только за левый рукав. О треснувшей ступени у входа в штаб, которую давно обещали заменить новой. Что в сегодняшней похлёбке было слишком много моркови, хотя Конни утверждал, это тыква. О тренировочных манекенах, один из которых перекошен и при ударе разворачивается лицом к нападающему, как будто осуждает за насилие. Темы цепляются друг за друга без всякого порядка, и, едва одна заканчивается, он тотчас хватает следующую. Иногда наоборот повторяется и возвращается к предыдущему эпизоду, чтобы уточнить несущественную деталь: сколько именно ступеней скрипит, какого цвета была заплатка на рукаве Саши, с какой стороны манекен потерял кусок деревянной руки. Капитан ничего не говорит, коротко хмыкает, иногда бросает «ясно» или «а потом?», но в основном молчит. Продолжает уборку, перемещаясь вдоль стены, и Эрен незаметно для себя следует по пятам, точно приклеенный: передвигает коробки, протирает освободившиеся доски, снова ставит на место. Когда меняют участок, оказывается ближе, когда тянутся за ведром, уже подаёт его — и всё это время говорит. Голос обволакивает движения, ложась поверх скрежета щётки, входит в ритм воды. Странное чувство — будто капитана необходимо поместить внутрь звуков из своего горла и очертить со всех сторон. На миг в голове вспыхивает образ, как по городской площади, заполонённой рядами людей, прокатывается оглушительный рокот, и сотни тел поворачиваются, как одно, но быстро гаснет в очередном: — Я рассказывал про манекен? — Дважды, — усмехаются.

***

Дни до следующей тренировки превращаются в пытку наблюдением. Каждый в Разведкорпусе знает, что капитан помешан на чае, но никто, кроме Эрена, не следит за ритуалом так пристально: кружка всегда стоит ручкой влево, Леви берёт её правой рукой, обхватывая ладонью целиком, и делает ровно три глотка, прежде чем поставить обратно; между вторым и третьим — короткая пауза. О чём он думает в эти несколько секунд, Эрен не знает, но с раздражением признаёт, что хотел бы. Если его окликивают, не опуская чашки, безошибочно быстро находит источник, потому что никогда не сидит спиной к двери, а чаще лицом к выходу или хотя бы боком. Поднимается, допивая чай до самых чаинок и рассекает путь до коридора, начиная с левой ноги. Возможно, она же ведущая для манёвров с УПМ, мысленно ставит галочку — в списке, которого не существует, но который пополняется ежедневно. Знания в нём бесполезны, никому не нужны и не помогут человечеству. В нём также есть учёт, как часто капитан упоминает его имя. В среднем — от нуля до одного и почти всегда в негативном контексте: «Эрен, убери за собой», «Эрен, опоздал на построение», «Эрен, это никуда не годится». Но сегодня Леви бросил Петре: «Передай Эрену, тренировка будет в девять», — и это «Эрен», сказанное не ему, а кому-то другому, прозвучало нейтрально-приятно. Хотя не то чтобы вслушивался. Он не рыскает по штабу ради встреч, скажем, намеренно, но повседневные обязанности всё чаще приводят в те же места. Нужно отнести ремни в мастерскую — как раз тогда, когда Леви проверяет снаряжение. Нужно помочь у конюшен — капитан оказывается там, меняя подковы своей лошади. Нужно забрать у Эрвина список участников будущей тренировки и передать Ханджи — дорога к её кабинету проходит мимо лестницы, на которой Леви останавливается поговорить с Петрой. Каждой такой находится объяснение. Объяснения Эрен придумывает заранее. Иногда сам меняет маршрут, а затем так убедительно обманывает себя, что почти верит в случайность. Иногда кажется, проще всё-таки было бы в камере — там хотя бы стены, решётки, ограничения, которые берут ответственность на себя, а здесь, на свободе, он каждую минуту вынужден делать выбор: пойти туда, куда надо, но где нет капитана, или туда, куда не надо, но где капитан непременно появится. И каждый раз выбирает второе. Пробует поговорить об этом с Армином. Ну, почти. — Как ты думаешь, — сидя на подоконнике, сжав голову между коленей, бубнит, — что делает человека… интересным? — В каком смысле? — Ну, вот смотришь на кого-то и хочешь… узнать его. Понять. И понять, почему самого это так зацепило. — Ты про Микасу? — Нет, — отвечает быстро. — Вообще. Абстрактно. Армин щурится. — Тебе кто-то конкретный интересен? — …Забудь. Спрыгивает с подоконника и уходит. Сразу же злится — за упоминание Микасы, потому что Титан помнит и её запах тоже, а Эрен боится ещё одной одержимости, на себя, за поспешный уход, так друзья не делают, и на сам вопрос, который вообще задавать вслух не стоило. Теперь кажется, умный Армин обязательно догадается. Весь остаток дня ходит дёрганый, не находя себе места, хотя объективных, ненадуманных причин для тремора нет, а руки всё же подрагивают. На общей разминке мазохистически затягивает УПМ, передавливая себе бедро; срывается на Конни, когда тот просит помочь с креплением; дважды не слышит окрик Райнера, потому что в противоположной части двора мелькает невысокий силуэт, и потом злится ещё сильнее оттого, что вообще его заметил. Цепляясь за мелочи, раздражение ищет выход. С Жаном они сталкиваются у оружейной. Тот бросает привычное про «задумчивую рожу» и предлагает смотреть под ноги, на что Эрен разворачивается, также язвит про рожу, но «лошадиную», толкает плечом, и Жан, конечно, не уступает, бодая в отместку. Через несколько секунд оба стоят вплотную, обмениваясь репликами одна хлеще другой. Мучительно хочется, чтобы Жан ударил первым, — тогда получится ответить в полную силу, не ища себе оправданий, — но их растаскивают раньше: Райнер хватает Кирштейна за локоть, Энни встаёт между, и Эрен ещё долго чувствует в ладонях зуд по несбывшейся драке, возвращаясь в корпус, поигрывая желваками. С Имир выходит ещё глупее. Криста предлагает чистую перевязку вместо той, что он успел разодрать о крепление, и резче, чем нужно (но именно так резко, как хочется), огрызается, будто справится сам. Имир тут же вклинивается, интересуясь, обязательно ли рычать на человека, который пытается помочь; он парирует, что сторожевых собак не нанималось, и та как-то нехорошо улыбается, интересуясь, не попутал ли. Возможно, у слов нет двойного дна, но попадают они ровно в цель, доводя до пограничного состояния. Сам не знает, как удаётся сдержаться в итоге. Может, из-за Кристы, умоляющей успокоиться, а может, боится, укусит себя и сорвётся к месту, где действительно хочет быть, вместо того, чтобы исступлённо пытаться получить по лицу. Этой же ночью — лежит без сна, слушая, как Жан присвистывает носом, Конни сквозь сон бормочет про хлеб, а где-то в другом крыле здания капитан, возможно, также не спит и надраивает очередную дверную ручку. Расстояние между ними метров сто, но ощущается как пропасть — притихший было днём гул возобновляется и начинает тянуть прочь из спальни с точным понимаем, куда и зачем. Садится на кровати, зажимая нос и рот ладонью, но вкус с языка не уходит, а нить неизменно натягивается. «Не надо», говорит себе — нить дрожит. «Это идиотизм». Нить звенит на высокой ноте, и тогда Эрен остервенело встаёт, отпихивает одеяло, придерживая покрытый испариной лоб, никого не ищет, ни за кем не идёт, а спускается в общую душевую и долго стоит под холодной водой, пытаясь унять боль в груди. У одной из раковин негерметично закрыт кран: вода собирается на носике, тяжелеет и падает с одинаковым промежутком, слышными даже сквозь шум в кабинке — Эрен считает до ста таких, и на сорок шестом боль немного отступает. На семьдесят первом ослабевает настолько, что можно свободно вдохнуть, а на девяносто третьем уже кажется, отпустило, но затем на этаже выше хлопает дверь, по трубам проходит вибрация, и всё начинается заново. Давит ладонью на грудину, но чёткой точки, которую следует сжать, промассировать не существует — она необъятна, одновременно под рёбрами, в дёснах и за глазами; то стягивает диафрагму ремнём, то разливается по рукам до самых ногтей. Прижимается лбом к кафелю и скалится в стену. Жмурится до цветных пятен. Так жить невозможно. Но — терпеть?.. Он же сносил как-то боль от укусов, переломов, заново отрастающих конечностей; это — всего лишь новая её разновидность и также несмертельная. Он справится. Справится. Должен. Однако в висках, доказывая обратное, пульсирует только сильнее. Боль быстро отнимает гордость. Сначала становится трудно вдохнуть, затем — сидеть неподвижно. Ноги нервно переступают по кафелю, плечо дёргается в сторону двери. Ловя ледяные капли губами, немигающе глядя в проём, Эрен уже не рассуждает, а торгуется: не идти к капитану — только подняться на нужный этаж; не искать — просто пройти мимо комнаты; не останавливаться — убедиться, что Леви действительно там. По отдельности сами уступки звучат невинно. Вместе — складываются в неадекватное поведение. Ну не получится же так, чтобы капитан оказывался рядом всякий раз, когда начнёт выворачивать, понимает с яростью. У него — свой отряд, рабочие обязанности, дела в других городах и, в конце концов, отдельные миссии за Стены. Следующая мысль приходит набатом: капитану и не придётся, если найти замену его присутствию. Взять малое, чтобы не потребовать большего? Выключая воду, нетвёрдо ступает на пол. Хватая воздух поверхностно, вытирается первым попавшимся полотенцем, кое-как, оставляя волосы мокрыми, и кофту натягивает прямо на влажную спину; оставляет завязки штанов как есть; выходит, придерживаясь за стену. Следующая дверь по коридору. Ему нужна следующая, но расстояние в несколько шагов кажется издевательством. Ноги подкашиваются, в глазах темнеет по краям. Босые ступни шлёпают по полу, оставляя мокрые следы, что всё же обещают высохнуть к утру, не выдавая разведчикам его сумасшествия. В прачечной ожидаемо пусто. Запахи, которые сейчас чувствуются особенно остро, густо намешаны чем попало — щёлоком, сыростью, горячим железом от остывающих утюгов, пóтом. Эрен двигается наощупь, не включая свет и ориентируюсь по теням: несколько корзин у стены, длинный стол, тазы с замоченным бельём и верёвки под потолком, на которых обвисают чужие брюки, куртки, носки, но чужие в более глубоком понимании слова. Руки ворошат стопку грязного белья, рецепторы сосредотачиваются на кончиках пальцев. Мягкость хлопка. Жёсткость бляшек ремней. Плотный материал накидок. Гладкость плащей. И вот — разряд проходит сквозь ладони до барабанных перепонок, будто капитан окликнул по имени. Нашёл. Стискивая в кулаках, прижимает чёрную кофту ко рту, носу, дыша сквозь неё влажно и часто. Чай. Газ. Мыло. Пот. Земля. Дождь. И отпускает. И становится легче. Приваливается бедром к столу, затем съезжает по стене вниз — и дышит, дышит, дышит, ошеломлённый от облегчения, когда боль полностью исчезает. Гул испаряется, как будто его никогда и не было. Готовые рвануть к капитану ноги расслабленно вытягиваются вдоль досок. Нутро и радо обмануться суррогатом. Он сидит так ещё минут десять. Ловит вдох за выдохом, запахи, отголоски оттенков внутри ткани, готовый едва ли не разрыдаться от чувства объятой лёгкости — и даже почти задрёмывает, разморённый, прямо там, в тени нависших штанин, но всё же поднимается, комкает кофту сильнее и бредёт лунатиком к выходу, не отнимая ту ото рта. Коридор плывёт мимо серыми стенами и полосами света луны. Наспех вытирая ноги друг о друга, забирается на койку, накрывается с головой, как в детстве, когда прятался от грозы, и прижимается к кофте вплотную, умиротворённо закрывая глаза. Под одеялом жарко, душно, влажно от дыхания, но оттого и запах становится плотнее, убаюкивая колыбелью тысячи голосов, в которой он быстро забывается.

***

Ночь без сновидений. Утро до общего подъёма. Лёгкое поскрипывание веток за окном. Ленивая тяжесть в отлёжанной руке. Долго смотрит в голубо-серое небо за окном, не понимая, что не так, — почему так хорошо, — а как вспоминает, ладонь тянется к щели между основанием кровати и матрацем на мышечной памяти, воспроизводя, куда спрятала то, что так крепко сжимала часами ранее. Ткань успевает нагреться. Эрен вытаскивает кофту за рукав, делает один быстрый вдох, прижавшись к горловине, и воровато засовывает обратно. Запах на месте. Слабее, чем ночью, но есть. Армин уже не спит. Лежит на боку, подложив ладонь под щёку, и смотрит сквозь полуприкрытые веки, позёвывая: — Что там? — Да простынь рукой свёз. —?.. — переводит взгляд на выпирающий край матраца, когда в коридоре раздаются попеременно бодрые или сонные шаги, койки начинают скрипеть, Райнер в соседней комнате ругается на Бертольда, запнувшегося о ковёр, и, стирая остатки сна, следующий вопрос не озвучивает. Каждый собирается по своим делам. До девяти остаётся чуть больше часа. Когда отряд, заранее отобранный на тренировку, покидает штаб, утро окончательно высветляет небо до лазурной голубизны. Почти безоблачно. Ночная сырость ещё держится в земле; бурьян вдоль дороги темнеет от росы, сапоги быстро покрываются грязными брызгами. Ветер гонит по полю дым от трубы с кухни. Сегодня на полигоне значительно меньше людей, чем в прошлый раз: разведчики переговариваются тут и там, Моблит ходит вдоль ограждения, сверяясь со списком, Эрвина нет, зато Ханджи уже забралась на правую вышку, перегнувшись через перила, и нетерпеливо оглядывается по сторонам, поверх очков надставив ладонь козырьком. На левой — Леви. Как и обещал. Ветер иногда шевелит короткие пряди у виска, но воздух сегодня на вкус как ранее утро, и не более. Чуть улыбаясь, Эрен подходит к обозначенной черте и получает последние инструкции. Относительно простенький даже для «начинающего» Титана протокол легко выучить наизусть. Пройти до дальнего края поля. Остановиться. Поднять руку. Опустить. Перенести три подготовленных каменных блока с одной площадки на другую. По команде развернуться, вернуться и сесть наземь; при потере контроля — подать условный сигнал, дважды ударив ладонью в грудь. Когда кисть почти касается зубов, думает о кофте, и прокусывает себя без сожалений. Белая вспышка боли, полигон исчезает во всполохе смещающегося пространства, перед глазами взрывается небо, прежде чем зарастает новыми веками, и всё меркнет темнотой. Внутри огромного тела сознание расправляется медленно. Сначала ощущается тяжесть. Потом — тепло. Потом — влажный грунт под ступнями. Эрен открывает глаза Титана, исходя паром и распрямляясь. Несколько мгновений просто стоит, расставив ноги на ширине плеч и свободно свесив руки вдоль тела. Грудная клетка жадно раздувается, втягивая воздух вместе с запахом топей, дыма, животных, травостоя и множества маленьких тел вокруг; затем сжимается, из ноздрей выпуская протяжный выдох. Если бы Ханджи не подала сигнал, так бы и остался на месте, разглядывая, как ветер склоняет луговину к земле. — Вперёд! — кричат сквозь рупор. Почва проседает под пятками, по краям отпечатков выступает вода. Раз шаг, два. Равномерно, осторожно. Третий. Ему слышно, как вдалеке стрекочут повозки, едущие в Трост, трещат доски под ногами людей и бьётся множество сердец единым нестройным хором, но все эти звуки одинаково незначительны, — и в том числе пульс Микасы, что движется параллельно ему, то пропадая за спиной, то появляясь сбоку. Алый шарф — за ней. Сладко-тошнотворный запах — следом. Не сдвигая головы, лишь поворачивает глаза: она неотрывно смотрит в ответ, вжимая ладонь в УПМ, точно готова вот-вот обнажить клинки, наброситься за спину, «спасти»… И это почему-то кажется утомительным. Можно наступить. Мысль возникает как очевидное продолжение движения, где он делает ещё полшага в сторону, опуская стопу, и шарф исчезает в бурьяне вместе с телом. Кости сломаются раньше, чем она почувствует боль. Возможно, успеет отскочить. Возможно, нет. Эрен лениво рассматривает такую вероятность и идёт дальше. Слишком много усилий. Ему так хорошо, так спокойно. К тому же убить можно любого. Кого угодно. Когда угодно. Безразличие обволакивает. Нет милосердия сильнейшего. Нет агрессии непобедимого. Только слабое любопытство к командам и ещё более слабое — надолго ли хватит терпения их выполнять. — Остановись! Эрен останавливается. — Подними руку! Поднимает: огромные пальцы заслоняют часть неба, и между ними плывут облака. На костяшках после превращения кое-где осталась трава; стебельки медленно отслаиваются, падая вниз — следит за ними до самой земли и едва не пропускает команду: — Опусти! Опускает. Доходит до блоков, наклоняется. Пальцы обхватывают первый камень небрежно, отчего тот трескается по краю, крошкой осыпаясь под ноги. — Осторожнее, Эрен! Ну ты и силище несусветное, надо аккуратно! Ослабляет хватку. Камень лёгкий. Всё здесь лёгкое: камни, брёвна, люди. Переносит блок на вторую площадку, затем возвращается за следующим, пока по пятам несётся алый шарф, треща тросами. Пускай. Все они могут оставаться там, где хотят, двигаться, мельтешить, пока не мешают всерьёз. Медленно переносит третий и продолжает выполнять остальные команды: идёт до отметки, разворачивается, возвращается. Садится, медленно подгибая ноги, кладёт руки перед собой, опускает голову. Пар поднимается от плеч, размывая в мареве контуры окружения. Он мог бы остаться надолго так, думает, несмотря на непривычку превращений — часами, днями. Спокойствие приятно. Даже голос Ханджи не раздражает, когда велит поднять голову, поворачиваясь то в одну сторону, то в противоположную: выполняет первое и второе, а на третьем… Мышцы напрягаются. Влево — значит, к вышке, где стоит капитан. Жар слюны опаляет язык. Челюсти размыкаются. Эрен не может держать рот закрытым, когда внутри поднимается этот звук. Взглядом скользя по опорам, перекладинам, тёмным доскам настила, останавливаясь у самых подошв сапог и поднимаясь быстрее с нарастающей жадностью, замирает. Огромное сердце стучит ярче: ветер трогает чёрные волосы, прижимает рубашку к груди, обрисовывая плечи, и доносит до носоглотки плотность, с которой воздух меняет свою природу, когда в нём стоит Леви. Смотрит ещё мгновение, понимая, как легко сейчас отпустить себя. Забыть Ханджи, команды, Микасу, людей у ограждения, оставить во всём мире только вышку и необходимость добраться, — но невероятным усилием, от которого сводит шею, заставляет взгляд скользнуть в сторону. Рычание захлёбывается внутри, и перед ним снова оказываются трава — тени от облаков поверх зелени — коричневые точки. Они издают единогласный гул одобрения. Эрен рассеянно фиксирует успех тренировки и принимает удобную для извлечения коленопреклоненную позу. Пока тросы вонзаются в спину, думает, что будет делать завтра, когда кофта капитана потеряет в половине исходного запаха, послезавтра, когда запах исчезнет совсем, но за чваканьем расползающейся плоти приходит боль, — и ослепительная белизна под радостный вопль Ханджи: «Какой молодец! Самый послушный Титан на свете!» выключает голову вместе с мыслями.