Доминанта

So come rain on my parade 'Cause I wanna feel it Come shove me over the edge 'Cause my head is in overdrive I’m sorry, but it’s too late And it’s not worth saving So come rain on my parade I think we’re doomed

I think we’re doomed

And now there is no way back

{ maphra — doomed, 1:15 }

Нор-маль-но. Нормально выполняет ещё два превращения подряд, когда протокол усложняют, нормально поднимает брёвна, переносит камни, роет укрепления и останавливается, когда просят; нормально смотрит на правую вышку, когда там стоит Ханджи, и на левую — когда появляется Леви, после чего окончательно убеждает наблюдателей, что зацикленности не существует, а то была единичная, быстро сошедшая на нет, аномалия. Но себя обмануть невозможно. Лежит без сна уже час. Сминает кофту и до боли вдавливает в лицо. Затем суетливо переворачивается на живот, подкладывает её под подбородок, наваливается всем весом в надежде выжать из волокон последнее, пока в коридоре скрипит рассохшаяся половица, но в спальню никто не идёт, и нужный запах — тоже. Закрывая глаза, дышит сквозь ткань, а чувствует ноль. Чужое выветрилось без остатка, будто и не было ничего, как не было и облегчения. Подтягивая выше, сжимает зубы на вороте, — и от жалкой попытки впитать запах хотя бы слюной тихо-тихо рычит. Сама жизнь воспитала его: иди, дерись, защищай; сама жизнь дала оружие: иди, убивай, спасай. Почему всё так усложнилось? Эта обсессия — плата за силу? Вот тебе мощь, а вот — беспомощность перед ней? Несправедливо. Стать единственным, кто может сразиться с Титанами на равных, чтобы в конечном итоге почувствовать врагом именно себя… Стопа, опускающаяся в бурьян, шарф, исчезающий под ней, гипотетический треск костей — насколько велико или, наоборот, ничтожно было тогда расстояние между желанием убить Микасу и движением ей навстречу, чтобы убить? Он не помнит. Он не знает. Но что знает — и о чём напоминает себе сейчас, разжимая зубы, — так это о допуске к вылазке за Стены, которую обещают через неделю. Переворачиваясь, видит, что не единственный, кому сон не идёт: укрывшись наполовину, Армин нависает над книгой, время от времени потирая глаза и переминаясь, чтобы размять затёкшие плечи, но продолжает листать. В ушах гудит в такт страницам. Стóит дождаться, когда он уснёт, думает. Сходить в прачечную ещё раз. Одолжить себе… ещё немного времени. Капитан не заметил прошлой пропажи, значит, не заметит и этой — и вообще, наверное, не различает кофты между собой, если серая ткань вся одинакова: горловина, рукава, простой крой, никаких опознавательных знаков. Эрен никому не навредит, на время взяв одну из таких, зато спасёт сотни жизней. И вообще, обязательно вернёт обратно. Он хороший человек. — Спокойной ночи, — делает вид, что зевает. Моргнув, Армин смотрит в темноту, будто продолжает размышлять над прочитанным, а после всё же убирает книгу, задувает фитилёк свечи и укладывается поудобнее, ныряя светлой головой в сбитую подушку. — Спокойной, — отзывается сонно. Хуже нарастающей боли только стыд от того, что приходится хвататься за «костыли», не в силах разобраться с проблемой решительно… Только что делать? Вряд ли у Ханджи окажутся чудодейственные лекарства для Титана, чтобы исцелить одержимость. Вряд ли хоть кто-то может помочь ему, кроме себя самого, — но и сам он едва ли справляется. Проходит где-то около часа, прежде чем решается встать. Подхватывает ныне зазря украденное, суёт подмышку и, тихо прикрывая дверь, идёт по уже знакомому маршруту, по пути никого не встречая. На этот раз бельё высохло и снято с верёвок, сложено на столе отдельными стопками и рассортировано по отрядам соответствующими карточками. Даже не читая подписей, отличить, какая именно стопка принадлежит капитану, несложно: единственная высится складками уголок к уголку и бережно отложена в сторону, будто подальше от чужих локтей и неосторожных движений. Мысленно прося прощения, кладёт кофту на самый верх, намеренно не аккуратничая, решая, что так всем будет проще — случайное возникновение пропажи из ниоткуда, случайно наброшенное поверх чистых вещей. Теперь нужно взять другую, на замену… Только рука над столешницей зависает безвольно, а голову не ведёт ни в один из углов. Хм. Эрен решает прочесать помещение уже не полагаясь на инстинкты, осторожно вороша стопку за стопкой и нагибаясь ближе, втягивая носом всё, что может зацепить, однако всё какое-то… Чистое. Даже водит кончиком носа по вещам, как животное, чтобы поймать нужный ему аромат, «частоту» воздуха, и даже вдыхает ртом над чьим-то грязным бельём, только тщетно. Паника поднимается раньше, чем удаётся осмыслить последствия сложившейся ситуации. Всё постирали. Конечно, всё постирали — это прачечная. На что он рассчитывал? Что грязное бельё будут неделями хранить специально для него?.. Растерянно сжимает переносицу одной рукой, второй — упирается в стол. Надо потерпеть хотя бы денёк, до следующей стирки. Днём держаться к капитану максимально близко, ночью встать под холодную воду, утром — проверить снова. Так будет правильно, нормально, повторяет себе, направляясь к двери, а затем сердце выдаёт упреждающий удар такой силы, сметая позвоночник, что приходится привалиться к одному из тазов, и дальше уже — едва не бежать. Картинка перед глазами рябит и плывёт, пока не расцветает дверной ручкой чьей-то спальни, которую он хватает и тянет навстречу, и заходит внутрь, — и ещё некоторое время стоит в проходе, оглушённый поступком, замечая обнажённые плечи Петры, копну волос Гюнтера и ногу Элда рядом с собой. «Чёрт, спальня отряда Леви» и «хорошо, что не спальня Леви» проносится в голове одновременно, но внутри черепа так больно, что обе мысли равноценно бессмысленны — идёт только вперёд и видит перед собой только стул у дальней стены, на котором висит чей-то плащ. Возможно, Оруо. Возможно, Элда. Возможно, вообще чей угодно, неважно. Важно — как он ощущается. Хватает. Подносит к лицу. Облегчение обрушивается мгновенно. Хоть запах капитана смешан с чужим, пряным и чуть кислым, Титану плевать — находит нужное и успокаивается; как и успокаивается Эрен, тихо возвращаясь обратно, но громко дыша, укладываясь в кровать и отключаясь через пару глубоких вдохов. Утром Оруо полчаса горланит так, что слышно на весь этаж: — Я точно оставил его на стуле! — в четвёртый раз повторяет. — Он был здесь! — Может, сдал в стирку? — Но я был в нём перед сном!.. Впрочем, украденное оказывается лишь ненадолго полезнее предыдущего. Запах Оруо выветривается первым, капитана — держится ещё полдня, а потом круговерть продолжается. В следующий раз пропадает рубашка Элда. Потом — шарф Гюнтера, который капитан взял единожды, чтобы вытереть с клинка масло, и бросил обратно со словами: «Всё равно годится только на тряпки». Потом — ещё одна рубашка, снова Оруо. Нужных вещей в прачечной не оказывается и на утро, и вечером, и с рассветом вновь. Продолжает брать чужое, неизменно возвращая обратно после того, как берёт новое, ещё в течение пары дней. В один из таких, сидя за столом вместе с отрядом Леви, — по приказу Ханджи, решившей, что перед вылазкой полезно чаще взаимодействовать с людьми, которые будут отвечать за его безопасность, — едва не давится, слыша: — Так. Завёлся извращенец, — это сообщает всем Оруо, с хлопком опуская тарелку на столешницу и с размаху залетая на скамейку, перекидывая ноги. — Опять забрали. Рубашку на этот раз. Сначала мой плащ, тряпки Элда, — брезгливо ведёт рукой, — удавка Гюнтера, а теперь это. Что дальше? Подштанники Петры? Кашляет в кулак, чувствуя, как кусок хлеба царапает горло на пути не туда. Петра, сидящая напротив, поднимает глаза от тарелки. — Оруо, — произносит строго, — поговори мне. Вернули же. Значит, примерили и разочаровались. — Вот именно — вернули! А что ещё с ними делали до этого? — Всякие извращенства, которые ты только можешь себе представить, — невозмутимо произносит Элд, размазывая кашу по бортикам. — Тёрлись шарфом, как мочалкой, обтирали причинные места, а об рубашки ноги вытирали. Гюнтер, передай воды. — Вам что, вообще всё равно? — задетый незаинтересованностью, пыхтит. — Эй, Йегер, а у тебя ничего не пропало? — оборачивается. — Вроде нет. — Конечно, нет, — мрачно, — кому нужны обноски… А может, видел кого? Ты ж частишь в наше крыло. Замечал кого-нибудь подозрительного? «Себя», думает. — Нет. В этот момент разговоры волной стихают от ближайших столов к дальним: в столовую входит Леви. Ни на кого не смотрит, только взглядом скользит по поверхностям, отмечая крошки, пятна, чужие локти, — и всё равно Эрену кажется, глаза в первую очередь задерживаются именно на нём. Сам-то он давно почувствовал приближение капитана. Ощущал ли тот нечто подобное тоже — нить, гул, иголочки в пальцах, учащённое сердцебиение, зов?.. Несёт небольшую папку с документами — подходит, кладя бумаги прямо перед Элдом: — Проверишь маршрут третьего построения, — говорит тихо. Перекрикивать больше некого. — Эрвин изменил восточный участок. Здесь, — указывает, — два узких прохода и заброшенная деревня, уведёшь правый фланг севернее. К вечеру хочу знать, сколько времени потеряем. — Хорошо, сделаю. Бросив короткое «спасибо», уже собирается уходить, сапоги разворачиваются к выходу, но Оруо решает — момент подходящий: выпрямившись, что аж лопатки сходятся, и приняв донельзя серьёзный вид, чеканит: — Капитан, опять одежда пропала! Успевает сделать ещё полшага, прежде чем возвращает ногу обратно, оборачиваясь через плечо. — Какая трагедия, — а глаза: мёртвые. — Меня это как-то касается? — Четвёртый раз! — Если считать шарф Гюнтера — пятый, — Петра вздыхает, — но, пожалуйста, не волнуйтесь, всё возвращают. — Грязными? — выгибает бровь. — Нет, такими же. — Рваными? — почти все одновременно мотают головами; Эрен запаздывает, повторяя. — Тогда?.. Издеваетесь? — Никак нет, капитан, — наконец Гюнтер откладывает ложку, расставляя локти, и сам становится похожим на того, к кому обращается: взгляд из-под бровей, недовольная линяя губ, насупленность. — Последние дни даже специально следили за тем, что куда кладём. Вещи пропадают, а потом через несколько часов или на следующий день возвращаются туда же. И главное — зачем возвращать? Если украл, так оставь себе. — Мы думаем, кто-то из новобранцев шутит. — Над нами, — с нажимом уточняет Оруо, как бы объясняя серьёзность преступления. — Завидуют, понятное дело. Близости к капитану Леви. Нашим навыкам. Количеству убитых Титанов. — Твоим тряпкам, — пряча усмешку за кружкой, подсказывает Элд. — Очень смешно. А тебе не будет смешно, когда в следующий раз пропадут штаны. Ещё на слове «новобранцев» капитан переводит тяжёлый взгляд на Эрена, игнорируя остальных. Эрен смотрит в ответ, не моргая, даже когда начинает щипать, и, поздно замечает, жевать тоже перестаёт. Челюсти сжимаются друг на друге. Ноготь указательного вдавливается в ладонь. Невозможно, чтобы он догадался. Никаких следов не оставлял, вещи возвращал ночью. Никто не просыпался. Армин заметил его лишь раз, и то не видел саму кофту. Подозревать просто не за что. Нет причин. Да быть того не может. Дёсны чешутся. — Как доедите, — капитан отводит взгляд первым, — построить всех во дворе. — Всех? — взволнованно переспрашивает Петра. — Всех, кто имеет доступ в наше крыло. Вы неделю не можете разобраться, кто шарится по комнате. Просто, — выплёвывает, — разберитесь уже. Всё в нём натянуто — видно. Плечи держатся жёстко, взгляд, как сталь. Должно быть, только вернулся с очередного собрания, где долго спорили, путали очевидное и заставляли повторять одно и то же по нескольку раз. — Хорошо, — активно кивает Оруо. — Спасибо, капитан, — и провожает его до самой двери с нескрываемым благоговением в ответ на сухое: «Не за что». Эрен — тоже, с непониманием. Зачем он решил вмешаться? Не тот человек, чтобы тратить время на поиск какой-то одежды, не тот уровень, так какого чёрта жалоба туповатого Оруо воспринялась им всерьёз? В спальне отряда помимо личных вещей хранилось что-то ещё, важное для Разведкорпуса: документы, схемы, письма? Но шума было бы больше. Личное оскорбление: подчинённые расписываются в беспомощности перед такой ерундой? Но нет смысла устраивать показательную порку для остальных с построением. Значит, просто презрение к воровству как явлению? А вдруг, — мысль едко застилает глаза пеленой, как от дыма, — пока все новобранцы, и он в частности, будут равняться шеренгами перед штабом, остальная часть гарнизона проверит и тумбочки, и шкафы, и матрацы в их комнатах, таким образом ища виновного?.. Находя. Потому что он не прятал последнюю вещь, а просто затолкал под одеяло, уверенный, что лезть к кровати попросту некому. — Ты ничего не съел, — вдруг Петра мягко кладёт ладонь на плечо, заглядывая в тарелку. — Что ж это, невкусно? — Не голоден, — на секунду подвисает, глядя на неё; а потом — через стены, где под одеялом лежат приговор и петля. — М-м. А я вот люблю кашу, — утягивает за воротник. — Давай, пошли. Поможешь своих отыскать, быстрее всех соберём. Быстрее всех соберём, быстрее всё кончится. Следом начинают подниматься и Гюнтер, и Элд. Нет, нет, нет. — Мне надо… — отстать и побежать. — В туалет надо. Петра только фыркает, окликивает Оруо, легко машет рукой: «Подождёт», и подталкивает, разворачивая к выходу. Всё, что делает Эрен на это — машинально передвигает ногами вперёд. В такт шагам позади. Одна комната начинает сменять другую, коридоры — лестницы, лестницы — коридоры. Приходится стучаться, изображая вежливость, окликать тех, кто корпеет над письмами родным или возится с ремнями, ждать, пока они нехотя поднимутся и выйдут в коридор. «Если рвануть сейчас, я ещё спрячу, я…», — а Петра увлекает всё дальше, и с каждым новым человеком, которого они находят, каждой новой минутой, потраченной на общее благо, становится ясно: не успеет. Не спрячет. Что бы ни делал. Элд пихает локтём в бок: «Эй, ты чего застыл? Осталась последняя». И он идёт за ними снова — на этот раз, потому больше некуда. Через двадцать минут к штабу стекается целая гурьба: все выпускники сто четвёртого, «четвёрка Леви» и несколько разведчиков, имевших несчастье дежурить поблизости в последнюю неделю — Эрен даже находит в себе силы удивиться: он-то никого не встречал. Шеренга выстраивается кривовато, пошатываясь от смеха. Новость, что кто-то таскает тряпки из спальни элитного отряда, обросла нелепыми деталями ещё до построения: Конни уже беззвучно трясётся, глядя в затылок стоящего впереди; Саша зажимает рот ладонью, плечи ходят ходуном; кто-то шепчет «трусы Петры» и давится воздухом. Даже Армин, стоящий по левую руку, прячет неловкую улыбку в воротник, признавая абсурдность ситуации. Один Эрен — прямой как штырь, вбитый в камень. И он. — Один из вас, — усмешка, — или двое, мне почём знать, сколько таких, — усмешка исчезает, — решил, что имеет право «одалживать» вещи моего отряда без разрешения, — капитан встаёт напротив шеренги, скрещивая руки и расставив ноги на уровне плеч. Монументальный. Солнце скользит по волосам, будто гладит ладонью любимого сына, самого беспощадного из. — Может, у вас не хватает одежды, или кто-то страдает слабоумием, забывая, где его койка, шарясь по чужим? Может, среди нас есть фетишисты. Живот сводит. Конни фыркает; Жан толкает его бедром. — Весело? — Простите, капитан, — с подрагивающими губами. — Просто… — кашляет в кулак. — А нижнее бельё случаем… — смешок прорывается, — я хотел… Э-э. Просто думаем, кому подошла бы одежда Оруо. — Эй! — возмущается тот. Саша громко шепчет: — Армину. Они оба сто семьдесят. Кто-то прыскает. Затем ещё один. По строю проносится сдавленный, но оттого более заразительный смех, что каждый второй пытается спрятать, и каждый первый — не в состоянии. Армин краснеет до ушей. — Почему сразу я? — Закончили, — негромко произносит Леви. А на Армина так и не смотрит. Смотрит на кого — непонятно. — До мисси за Стены четыре дня. Выяснять, кто же из вас играет в переодевания, времени нет, а прилюдно вор не признается. Не идиот же, — чуть улыбается. Сапоги впечатываются в землю. — Восточный коридор с сегодняшнего вечера запирается. Оба входа. Ключи будут у Гюнтера, — кивок в сторону, — как у главного по этажу, он же будет отмечать всех, кто заходит и выходит после отбоя. Хотите кого-то навестить — идёте через него, не хотите — спите у себя. Считайте это временем на размышления и чтобы перебеситься. Если по возвращению хоть одна вещь пропадёт, искать виновного будем уже не разговорами. Это понятно? — Да, капитан! — отвечают хором. Все услышали главное: виновного искать некогда, наказывать — тем более, а значит, ничего серьёзного не случилось. Подумаешь, закроют часть штаба на несколько ночей, подумаешь, придётся отметиться у Гюнтера, если приспичит сходить к товарищу. Нелепая возня вокруг каких-то рубашек, не более. Завтра будут обсуждать другое. А у него внутри — клинок. Вошёл под рёбра на слове «запирается», провернулся на слове «Гюнтер», и теперь сидит там, холодный, мешая дышать. Это всё настолько глупо. Нелепо. Зачем запирать целое крыло? Почему не поставить дежурного в коридоре и не дождаться, пока он придёт за следующей вещью? Не устроить засаду в самой спальне, не спрятаться за шкафом, не поймать за руку вот так просто, по-солдатски? Любой из присутствующих, даже Конни, предложил бы вариант эффективнее. Отсутствие логики в словах капитана вопиющее, но остальным плевать, их это мало касается, есть дела поважнее. Эрен же смотрит на солнце, запутавшееся в чёрных волосах, и не может избавиться от ощущения, что всё вышесказанное говорилось ему одному. При всех. — Свободны, — кивает Леви и шагает обратно в штаб; в ногу с Оруо, который тотчас пристраивается сбоку. Строй распадается — кто к тренировкам, кто в столовую добрать недоеденное, кто поболтать, пользуясь свободной минуткой. «Придурки, которым больше всех надо», «мне бы тоже пары-две новых штанов», «а пойдём лошадей посмотрим», «спать охота, но Райнер обещал…». Дальше удаляющихся слов не разобрать. Остаётся на месте ещё несколько долгих секунд, глядя на поворот, за которым исчез капитан. Ладони влажные. В висках стучит. И идёт в противоположную сторону. Какое-то безумие. Даже комнату не проверили. Остаток дня пролетает незамеченным, будто прожитый кем-то другим за него же. Тренировка на полигоне: сделай то, сделай это, не делай того, не делай этого; капитана на ней нет. Тренировка на УПМ: подъём, разворот, спуск, снова подъём. Чистка снаряжения: масло на тряпке, тряпка на стали, круг за кругом. Ежедневная встреча с Ханджи: разговоры ни о чём, разговоры конкретно о Титанах, разговоры в отсутствии даже тем для разговоров, чтобы заглушить тишину. Поздний ужин: хлеб, овощное рагу, слишком близко сидящая Микаса, но лимит разговоров кончился ещё с Ханджи. Банные процедуры: душ, бритьё, чистка ушей. Когда за окном густеет ночь, наконец возвращается в спальню, мысли о которой впустую бредили голову, сдёргивает мокрое полотенце, комкает, швыряет в угол. Осталось сиротливо прижаться к рубашке Оруо, думает, наутро готовясь выкинуть насовсем — вернуть теперь не получится — и окончательно разложиться морально, предвидя будущие бессонные ночи в отсутствии пока ненайденных альтернатив. Срывает одеяло, готовый нырнуть в спасительное «ничто» и снюхать жалкие остатки с рукавов… …и не находит рубашки Оруо. Вместо неё на простыне лежит серая кофта. Та самая. Которую он возвращал в прачечную в свой первый раз и которую не думал увидеть вблизи раз повторный. Рука тянется медленно, как во сне. Смыкается на ткани. Подносит к лицу. Губы вцеловываются в ворот. Эрен не верит. Железо. Воск. Крошево кирпича. Из горла вырывается не то всхлип, не то стон, не то сдавленный вой, пойманный в складках, чтобы не разбудить весь этаж: свежий, плотный, такой густой, будто скользнул с горячей кожи на простынь только что, запах, по которому он так изголодался, окутывает слизистую чистым восторгом. Кажется, он урчит. Кажется, рычит. Кажется, дышит так громко, что слышно через стену. Выглянет ли кто в коридор на странный звук, зайдёт ли Армин, возвращаясь из библиотеки, проснётся ли Конни, — пусть хоть весь гарнизон соберётся в дверях: разорвёт любого, кто помешает эйфории расползаться по венам. Титан разорвёт любого. ТИТАН.

РАЗОРВЁТ.

ЛЮБОГО.

Вдруг чужая-своя-чья ярость впивается Эрену в челюсть, опаляя невидимым паром. Запах. В нём — что нельзя согнуть. Источаясь, стоит прямо там, где живое должно падать ниц, смотрит в ответ, не забывая своего имени, пока осыпаются белые стены, фигуры гнутся у подножия трона и кровь беснуется на камнях. Чьё-то огромное унижение: как смеет плоть не повиноваться плоти, созданной повелевать? Его собственное: как можно желать уничтожить то, что пахнет так правильно? А потом злоба, плитой поверх мыслей, пытающаяся похоронить всё, что было до неё, осыпается подобно белой стене, и силуэт видится не коленом у ног — плечом у плеча. В памяти, которой у Эрена не может быть, но которая наращивается огромный каркасом вокруг сердца, земля содрогается от тяжёлых шагов, небо — чёрное от дыма, вокруг рушатся целые цивилизации, а тонкая фигурка всё равно остаётся у самого его уязвимого места, шеи, где огромная сила слепа, и режет всех, кто подходит близко, и пахнет именно так, как кофта сейчас: спокойствием живого существа, которому доверили стоять на плече чудовища, защищая — и которое в ответ обещает выбирать его снова и снова, жизнь за жизнью, тысячелетие за тысячелетием. Оба — связанные общим врагом, общей землёй и кровью, пролитой на одну и ту же грязь под ногами. Всё это длится меньше секунды. Мириада, спрессованная во вдохе, проваливается внутрь, как в трясину, и забывается в очередном горячем выдохе Эрена вдоль ворсинок, стискивающего ткань зубами и жмурящегося от удовольствия. Но есть дежавю. Смазанное, щиплет под веками: когда он станет тем, кем стать боится, и все остальные отвернутся, найдётся тень, которая других берёт за загривок безжалостно и жёстко, а ему протягивает руку, помогая подняться. Не знает, откуда это знание, не помнит, где видел жест, но ощущает с тактильной чёткостью, будто это уже случалось однажды. И случится снова. Возможно, происходит сейчас. Колени подламываются. Валится на кровать боком, унося кофту с собой, прижимает к лицу обеими руками и ещё некоторое время лежит неподвижно, оглушённый и запахом, и — чужим поступком. Оставить её мог только он. Смешно и, задним числом, почти неловко, что надеялся оставаться незамеченным до последнего. Как именно капитан догадался, не представляет даже. Сильнейший из людей. Умнейший из воинов. Странный человек. Бил его при свидетелях, доказывая неопасность привязанного на цепь Титана, и сейчас — то же самое: публичное построение для всех: «Я не потерплю», тихо оставленная кофта для него одного: «Но и не оставлю». Как это называется? Милосердная безжалостность?.. Будто с плеч один за другим снимают кресты. Ткань под щекой становится влажной; понимает, что плачет, когда одна капля щекотно ползёт к виску, а за ней приходит следующая ровно по той же мокрой дорожке. Он не плакал с Сигансины, и даже так, все слёзы, что были до, не идут ни в какое сравнение с этими. Эти — другие. Благодарности.

***

Огромное, обычно ворочающееся за рёбрами, лежит смирно, подставив брюхо несуществующему солнцу — этим утром Эрен впервые за долгое время различает тяготы тела в отсутствии фантомной боли: сухость во рту, тяжесть мочевого пузыря, озябшую пятку, высунувшуюся наружу. Мгновенно сминает нечто, что жмётся прямо к носу, под подбородок, смутно вспоминая, что было вчера, и выглядывает из-под одеяла на шорох: ещё не до конца проснувшийся Конни, свесившись с верхнего яруса, сидит на краю и долго пытается попасть ногой в штанину; на него не смотрит. Жана не видно. Армин — лицом к стене, сопит, подложив под щёку ладонь. Ему всё приснилось или?.. Моргает, потирая глаза. Понимая, что машинально примял, осторожно высвобождает кофту из-под одеяла, разглаживает ворот большими пальцами и замирает над мокрым пятном. Капитан отдал кофту относительно — для Эрена: идеальной — чистой, а он за несколько часов успел обслюнявить её, проплакать насквозь и, судя по заломам, не раз вгрызться. Фыркнув, складывает неловко, но старательно: рукава внутрь, край к краю, как видел в прачечной. Потом разворачивает. Прижимается лицом ещё раз. Снова складывает. Прячет на дно тумбочки; сонно соображая, что место ненадёжное, перекладывает под матрац; пугается, там запах быстро истончится, как уже бывало, и наконец засовывает в наволочку. Уплотнившаяся подушка устраивается в уголке, обещая нежно греть постель в его отсутствие. Выходит из спальни — и едва не врезается в Райнера. — О, — придерживает тот за плечо. — Эрен! — и скалится. — Не завтракал ещё? — Только встал, — из-за широкой спины выглядывает Бертольд. — Привет. — Привет. — Повезло тебе с компанией, — Браун приобнимает обоих и толкает дальше по коридору. — Вчера так устали, таская эти мешки, то мука, то картошка — куда жрать столько, на год хватит. Зато знаем, на завтрак запеканка. Теперь ты тоже в курсе. Повариха добавила яблок, и… …и корицы положила больше обычного, так что по пути в столовую начинает казаться, сегодня День рождения. Утро складывается именно так: подарок, спрятанный в наволочке, друзья, подхватившие в коридоре, а впереди ещё и запеканка. Не хватает разве что свечей, но и те при желании найдутся в кладовке, — куда вчера забрела одна из лошадей, вспоминает, и пересказывает историю вслух: что проходил мимо и видел, как Конни пытался выманить ту наружу куском мыла, принимая в сумерках за сахар. Шагая меж двух крепких тел, смеясь, и время от времени задевая то одно, то другое плечом, не может избавиться от ощущения, что они — как старшие братья, по какой-то причине разлучённые с ним в детстве; пока Райнер взъерошивает волосы за смазанную концовку, а Бертольд придерживает дверь, пропуская обоих внутрь столовой — ощущение крепнет. Вслух не говорит об этом, конечно, но идёт быстрее, чтобы поспевать за длинными ногами, и не перестаёт улыбаться. — Ну что за запах… Они занимают стол у окна. Бертольд сразу тянется за чайником и разливает кипяток по очереди — сначала Эрену, потом Райнеру, потом себе. За столько лет в кадетском корпусе бок о бок даже не приходится угадывать, кому сколько сахара и какой крепости заварку положить. — Чего радостный такой? — довольно разминая шею, Райнер с энтузиазмом наполняет тарелку. Всё подряд: запеканка, фрукты, сливочное масло, сыр. — Выспался? Лыбишься так… Аж бесишь. Проводит пальцем по губам — и правда. — Сны хорошие были. — Погода разгулялась потому что, — Бертольд кивает на окно, где солнце только-только начинает золотить верхушки деревьев. — Я в ясные дни всегда лучше сплю. — Может, и погода. На что Браун со знанием дела хмыкает, качая головой: — Это мандраж отпускает. И трое задумчиво отводят взгляд кто куда. До первой мисси за Стены — пара дней. Много это, мало? Последние тренировки дали именно то, чего так не хватало поначалу: уверенности в своей власти над силой и, соответственно, отсутствию дополнительной пары рук для извлечения. Теперь он сам просыпается в плоти, исходящей паром, сам разрывает мышечные волокна, сам выходит на свет, ещё шатаясь и тяжело дыша, но уже без паники в глазах. В последний раз Ханджи засекала почти час сорок в форме Титана — его рекорд. После вчерашнего, был уверен, станет ещё легче. Плечом к плечу с капитаном — всё по плечу. После паузы вновь принимается за еду. Перестукивают столовые приборы, звенят чашки. Райнер вслух рассуждает, сколько хлеба прихватит, — Бертольд: «Не будь таким жадным, двух буханок хватит» — и можно ли незаметно выпросить у кухарки лишнюю флягу компота. Краем глаза следя за дверью, Эрен бросает рассеянно: «Я люблю грушевый». Чувствует приближение до того, как дверь распахивается: коротко кивая Петре и отчитывая за грязный рукав, Леви проходит внутрь и занимает место рядом с Эрвином. Не смотрит в их сторону. Но Эрен смотрит за двоих. В утренней эйфории, наполненной вкусной едой, мягким, как шум реки, гулом и бесцельными разговорами, он не подумал о самом очевидном, хотя должен был: что капитан, служащий человечеству — огромному, безликому, наполненному людьми, которых обязан защищать, — будет делать теперь? Справедливость ведь не в том, чтобы схоронить тайну одного, понимая её причину, ценой спокойствия многих, а в упреждении последствий — и предупреждении тех, кого она может коснуться напрямую, если что-то пойдёт не так. Что, если «предупреждает» прямо сейчас — пока наклоняется к Эрвину, придерживая ладонью раскрытую папку, на что Эрвин усмехается, не поднимая головы? О чём они, чёрт возьми, говорят? Чужие спины так поглощают звук? Выдохнув, напрягает слух и даже пытается нащупать внутри способность Титана, что поможет отделить голос от десятков, вытянуть его также, как вытягивает запах, но получает только звон посуды и скрежет скамеек вокруг. Неосознанно бросает взгляд на Райнера и Бертольда. Даже эти двое сидят на расстоянии локтя: Райнер развалился широко, Бертольд, напротив, собирает длинные конечности ближе к себе, чтобы никому не мешать, — Эрвин же с Леви слишком близко жмутся друг к другу, едва ли не шепча. Не понимает, почему вообще фиксирует близость их коленей под столом, синхронные движения корпусом, и злится на себя, возвращаясь к единственно важному: что будет с ним, когда все узнают. Новая клетка, цепи потяжелее? Отстранение от миссии за два дня до выезда? Ханджи наверняка захочет знать, почему именно запах, насколько близко нужно находиться, действует ли одежда других людей, что он чувствует, когда след выветривается… А может, уже что-то знает. Может, знала давно. Может, это была её идея — провести опыт: подбросить кофту капитана. Может, она хотела как лучше. Сладость запеканки становится просто мученической. Медленно пережёвывает, не чувствуя яблок, а только густую массу, похожую на глину, что взмешивал ногами на полигоне. Что хуже — быть частью научного отчёта или частью доклада командующему? Выяснить это только предстоит. — Я пойду, — резко поднимается. — Уже? — Райнер удивлённо моргает. — А компот?.. — Допей. Я к Ханджи, — задвигает скамью, отламывает ещё хлеба и, жуя, бубнит: — Увидимся, парни. Не забудьте стол протереть, как закончите. Выходит боком, намеренно игнорируя две склонённые друг к другу макушки и размашисто чеканит ко двору, задевая плечом углы на повороте. Сначала быстрым шагом, потом почти бегом, а потом снова замедляется, понимая, что спешить некуда. Ханджи наверняка в лаборатории. Ханджи всегда в лаборатории, если только не спит, не ест и не мучает его вопросами о Титанах. — Я, — стучит три раза в знакомую дверь, — пришёл, — и открывает. Морблит что-то пишет за столом, Ханджи, спиной ко входу, сидит над раскрытым ящиком и звонко перебирает пробирки, прежде чем оборачивается с удивлённым: — Эрен? — Освободился пораньше. А вы?.. — Я — нет, — и ныряет обратно. Удивлённый не меньше, как минимум, отсутствию привычного: «Что-то случилось? Опять кошмары? Новые ощущения? Физические? Ментальные? Что-то с регенерацией?», проходит вглубь кабинета. Вдоль стены громоздятся ящики с подписями, половина перечёркнута и заменена новыми; на подоконнике вперемешку стоят засохшие чернильницы, банки с мутной жидкостью и кружка, в которой давно нельзя отличить чай от лабораторного образца. Со спинки стула свисает ремень УПМ, поверх карты человеческой мускулатуры набросана схема титанической челюсти, а под ногами хрустит то ли песок, то ли высохшая земля с полигона. Моблит, единственное упорядоченное существо в этом бедствии, молча отодвигает стопку бумаг, освобождая ему место. Садится. Гм. — Что делаете? — Всё, — с искренней ненавистью доносится из ящика. — Абсолютно всё. Проверяю записи по последним превращениям, собираю оборудование, строчу отчёты, ещё срочно надо найти эти… пробирки… Третья, восьмая… Да где же… Неловко улыбаясь, Моблит проводит кончиком карандаша по виску. — Перед выходом за Стены всегда много работы. Но в этот раз особенно. Вдруг с полки на колени обрушивается какой-то журнал учёта; машинально пролистывает — цифры, цифры, пометки на полях, клякса, снова цифры; откладывает в сторону. Оба выглядят так, будто не спали всю ночь. — Почему? — Твой первый полноценный выход в составе отряда, — пожав плечами, Морблит возвращается к записям, — а мы до сих пор не знаем о Титанах и половины того, что хотелось бы, поэтому немного… — На взводе, — подсказывают из ящика. — Я хотел сказать «взволнованы», — вздыхает, аккуратно заполняя таблицу. Там видятся заголовки: «частота сердцебиения», «температура тела», «давление» и прочие медицинские показатели. — Фактов маловато даже после всех испытаний. Мы знаем, как ты превращаешься, примерный порог усталости и что регенерация у тебя отменная, но… понятия не имеем, как всё будет в реальном бою за Стенами, если до того дойдёт. Не знаем, может ли Титан… реагировать иначе под воздействием стресса, страха или, скажем, чьей-то гибели поблизости. Поэтому Ханджи взволнована, я взволнован, все мы немного… — На взводе, — весело повторяют. Они не в курсе маленькой тайны Эрена. В словах не осторожничают, выражений не выбирают, не переглядываются поверх его головы, а значит, и кофту точно не приносили. Но облегчение подтачивает, что незнание — состояние временное. — Я себя контролирую. — В тебе мы не сомневаемся, — уточняет Моблит, спохватившись, — показатели отличные, просто… нужно предусмотреть как можно больше, — обводит карандашом заваленный стол, — чтобы капитан Леви точно знал, на что ты способен и… на что не способен тоже, если придётся корректировать план. Дальнейшие расспросы теряют смысл. Уйти сразу не позволяет совесть — ближайшие часы помогает уставшим разведчикам, как может: относит журналы, разбирает бумаги, сортирует склянки, упаковывает выездное снаряжение, и штаб постепенно превращается в замкнутый круг маршрута «туда-обратно», наполняясь мелкими делами, каждое из которых — повод пройти мимо чьего-нибудь кабинета, чьей-то двери, чьего-то разговора, в котором, однако, не звучит его имя. Возвращаясь в лабораторию, с замиранием сердца, думает, застанет капитана там, как раз на середине: «…опасен, зациклен и забывается, ради моего запаха готовый на что угодно», а встречает две склонённые к бумагам макушки, которые, заметив вернувшегося, рассыпаются в благодарностях. Возможно, ещё не успел зайти? Однако вечером, когда они пересекаются во дворе, Ханджи по-прежнему ничего не знает. И на следующий день, когда видятся у конюшен — тоже. К полудню замалчивание фактов перестаёт казаться отсрочкой и становится чем-то отдельным, самостоятельным, требующим объяснения. Эрен решается: подойдёт первым. Сам инициирует разговор. Поблагодарит, спросит, когда вернуть кофту, даст понять, что толстый намёк принял к сведению и в чужие спальни не полезет больше, а дальше будь что будет. Несколько простых слов — репетирует их, затягивая ремни. Через час забывает: Леви опять с Эрвином; стоят над разложенной над повозкой картой, склонив головы, и чёрные волосы почти касаются светлых. Затем они исчезают в кабинете командующего — выходят во двор вместе, где продолжают спорить на ходу — сворачивают к оружейной — ухмыляются в общем холле, вычитывая списки дежурных на неделю. Как стрелка компаса за севером, Эрен следит за Леви, подгадывая момент, когда же можно подойти без лишних свидетелей… И всякий раз обнаруживает между собой и капитаном широкую спину, зелёный плащ, светлый затылок. Не то чтобы ревнует. Но раздражён — до выезда остаются всего сутки, а поговорить хочется в обстановке спокойной, не на лошади, когда остальной отряд маячит за спиной, и точно не в бою. Поэтому садится на низкую лавку во дворе, склоняется, чтобы выдрать небольшую травинку с земли, и начинает бесцельно перебирать её в пальцах, поглядывая на выход из штаба и стараясь не вести счёт времени. Если капитан и командующий настолько неразлучны, ладно, подождёт. Он не ребёнок, чтобы дёргать взрослого за рукав, как только приспичило. Солнце печёт не по-вечернему жарко. Щурится, поднимая голову к небу — чистому, ярко-голубому, без единого облака. Где-то там, за этой синевой и Стенами, завтра их будет ждать совсем другой горизонт, изрезанный кронами Гигантских Деревьев и дымом сигнальных ракет. Сглатывает, чувствуя капельку пота, скатывающуюся по виску. Так, наверное, чувствуют себя птицы перед первым полётом: и тревожно, и сладко одновременно. Жара морит. Веки тяжелеют, плечи сами собой опускаются, позвоночник плавится в тёплой лужице. Сидеть бы так и сидеть, думает, смотря, как лениво взмахивают хвостом лошади, как пылинки кружат в косых лучах, как тень от штаба медленно удлиняется к востоку. Голова кружится то ли от жары, то ли от накопившейся усталости. Нагретое дерево лавки обжигает бёдра. Моргает, роняя травинку, и выпрямляется, когда сбоку раздаётся: — Ой! А ты чего тут? — это Армин, заставший в амбарных дверях. Льняная рубашка вся в тёмных разводах, на щеке — полоса пыли, но вид при этом деловой и бодрый. — Заходи, — перехватывает ведро. — Всем приказано привести лошадей в порядок. Жан с Конни своих уже вычистили, а у твоей грива в репьях. Надо до вечера разобраться, пока их не увели к воротам. Колеблется. Бросает быстрый взгляд на штаб, потом шумно вздыхает и поднимается, хлопая ладонями по коленям. Солнце утомило. — Давай ведро. Входит в спасительный полумрак конюшни и с порога окунается в запах дёгтя, что перебивает даже сено и шерсть, отчего невольно морщит нос, оглядываясь. У крайнего стойла замечает разложенные на мешковине инструменты и ведёрко с поблёскивающей на свету чёрной массой. Видимо, копыта смазывали недавно. Трёт нос тыльной стороной ладони и проходит дальше; берётся за скребницу, приноравливаясь к широкому боку своей лошади. Короткие жёсткие движения, фырканье, головки репейника, летящие наземь — заземляет. Армин пристраивается рядом, расчёсывая гриву, и некоторое время они работают молча. — Ты напряжён, — наконец роняет, не поднимая глаз. — Я заметил, ещё с той недели. Что-то случилось? Милый, добрый, умный Армин. — Как и все. Думаю о завтра. — Если сработаем, как учили, Титанам до тебя не добраться из-за капитана Леви и остальных. Если что-то пойдёт не так… Милая, добрая только по отношению к ним двоим, гиперопекающая Микаса — полирующая сбрую, заходит внутрь и окидывает обоих внимательным взглядом: — Я буду рядом, — чеканит. — Что бы ни случилось. Вне зависимости от построения, если капитан не справится, я успею первая. — Микаса, — почти рык. Лошадь под ладонью беспокойно переступает, кося тёмным глазом. — Он справится, — справится: как и справлялся всегда, отчего-то знает, не нуждаясь в условном «если». Отводит взгляд, утыкаясь в потемневшую холку. — И я справлюсь. Хватит уже… опекать. — Мы семья, — громко и ровно. — Я не могу не думать о худшем. Она не может не думать о худшем, а он — о худшем для себя — уже думать перестал. Стискивает зубы. Оглядывая россыпь репья поверх сена, откладывает скребницу на край стойла; ладонь проводит по лошадиному боку, как бы извиняясь за резкость. Грива распутана, шерсть вычищена, копыта проверены — всё, что от него требовалось, сделано. Можно уходить. — Хоть раз поверь, что справлюсь сам, — говорит напоследок. Подхватывает куртку со столба, перекидывает через плечо. — Я всё. Увидимся позже. — Эрен… Проходит мимо Армина, коротко сжав плечо, возле Микасы, ровно смотрящей в ответ, замедляется, но лишь качает головой и, не оглядываясь, выходит из конюшни на залитый закатом двор. Бесит. Вечная петля: он делает шаг вперёд, она уже расстелила солому, он учится стоять на ногах, она держит руки наготове, чтобы подхватить. Задыхается в такой любви, обмотанной вокруг горла. Будто любовь даёт право следовать за ним так слепо и переступать через приказы лишь бы, как когда-то, вытащить из-под обломков, укрыть собой и увести за ладонь. Сбегает по ступеням, дёргая плечом. Куртка сползает — перехватывает, резко встряхивает; продевается в рукава уже на ходу. Завтра он выйдет за Стены не её младшим братом, маленьким мальчиком, а солдатом. Титаном. Оружием человечества. И капитан это понимает. Надо найти его. Ищет. Но заглядывает в столовую, а там никого, кроме поварихи, гремящей котлами перед ужином; в библиотеке — пара кадетов корпит над картами; поднимается в восточное крыло, надеясь увидеть у двери Гюнтера, но натыкается на запертую створку — ключи, как и было объявлено, у него, а самого Гюнтера нет. Ладно. Не очень-то и хотелось. Сворачивает в западный коридор. Стучит в кабинет Ханджи. Заглядывает в оружейную, но находит только разложенные по столам клинки и полупустую бутыль с маслом. У конюшен, где только что был, капитана не видели; во дворе — никого из командования. Оруо, гонящей кого-то на плацу, на вопрос «где капитан» с очевидным сожалением дёргает плечом: «Откуда мне знать, я тут с этими…». Петра в казарме перед дежурством — Леви не встречала, но «вроде, командующий ушёл с ним куда-то недавно, вы разминулись. О! Хочешь поиграть в карты?» Нет, не хочет. Через четверть часа снова оказывается в центральном холле, злой и окончательно убеждённый, что расспрашивать каждого встречного не просто бесполезно, а уже неприлично — поэтому, когда стоит с задранным носом у стены, пытаясь «почувствовать» Леви, как делал раньше, чувствует себя идиотом вдвойне. И уже собирается прекратить, когда под обычным человеческим восприятием проступает запах без вкуса, указывая точный маршрут до цели. Ведёт в дальнюю часть штаба, которой Эрен прежде не замечал. За складом провизии находится узкий проход, наполовину перегороженный сломанным шкафом; дальше стены теряют штукатурку, окна становятся меньше, а пол — всё грязнее. Необжитая часть, видно. Лестница низится, ступени покрыты каменной крошкой; обнимая холодом плечи, повсюду сырость такая, будто здание врастает основанием в колодец. Непонятно, что капитан здесь забыл, тем более с командующим. Проходит мимо запертого архива, помещения с обвалившимся потолком и длинного ряда пустых камер, где когда-то хранили оружие и держали заключённых. Запах становится плотнее, уже не приходится искать — льнёт к ноздрям, тянет вперёд уверенно, пока не раскрывается сочным бутоном возле двери, подсвеченной полосой света. «Стучи», приказывает себе. Заносит руку. И не стучит, потому что изнутри доносится тихий смех, становящейся громче через мгновение, стоит припасть ухом к холодному дереву. — …просил же, — это голос Леви. — Я же просил так не делать. Снова смех. Шелест одежды. И глубокое: — А ты не стой близко к строю. Всё равно все будут смотреть на Эрена, а не на тебя, — пауза; звон, похожий на крепления ремней. — Это может быть наш последний день вместе. Мне хотелось оставить доказательство своего… присутствие. Второй голос принадлежит чёртовому Эрвину. Одномоментно забывает, как дышать. Воздух застревает между горлом и трахеей, по вискам лихорадочно стучит в такт несущемуся сердцу. Он ослышался? Не понял контекста? «Присутствие» — что за странный выбор слов? Подарок? Знак? След? На теле. Такой же, как… Нет. Невозможно. Капитан и командующий — близкие друзья, соратники, боевые товарищи, между ними уважение и общая цель. Но не это. Только не это. Мысль не помещается в голове и поэтому повторяется снова обрывисто: поставил, капитану, на шее, засос. Ладони становятся влажными; вытирает одну о брюки, но другая остаётся прижатой к двери крепко-накрепко, будто без опоры упадёт. Ногти вонзаются в дерево. — Тебя и без этого много в моей жизни. — Жалоба? Отклонена. Леви смеётся совсем негромко, выдыхает смешок, и становится физически дурно. Не потому, что они… Не знает почему. Не хочет знать. В груди на ноги встаёт что-то огромное, упираясь черепом в рёбра. Сердце колотится так сильно: это слышно всем или только ему? Кажется, дверь дрожит под ладонью. — …Задумайся. — Я думаю постоянно, — скрип чего-то. — Удача любит смелых и расчётливых, но даже мой расчёт не мог предугадать, что в Разведкорпус явится подросток, способный изменить ход истории. Наше оружие, наша надежда, наш Титан, который… — дальше не слышно, прежде чем: — Заметил, как он на тебя смотрит? — Нет. — Леви, — долгая пауза, — ты замечаешь пыль на сапогах других. Не притворяйся, что не видел, — голос сочится теплотой. — Молодой, горячий, готовый идти за тобой в самое пекло. Что ты ему сказал, раз так смотрит? — Что если выйдет за Стены и сдохнет в первой же атаке, — сквозь зубы, — я вытащу его из Титана и прикончу повторно. Что он оружие, а не ребёнок, и нянчиться с ним никто не будет. Что если хочет жить — пусть докажет. — И после этого смотрит так, будто ты зажёг для него солнце… — теплота не исчезает, но становится натянутой. Раздаётся негромкий скрип. Возможно, откидывается на спинку стула; возможно, напротив, подходит ближе. Эрен не видит, и оттого воображение услужливо подсовывает одно хуже другого — Леви, Леви. Что же ты делаешь с людьми? — Из них, Эрвин. Я делаю из них солдат, — стук сапог по дереву. Хмурится. Моргает. Поджимает губы. Помнит каждое слово капитана в зале суда, на полигоне, в коридорах, возле клетки, после превращений — интонации, паузы, как смотрел, как кривил рот, как называл, в том числе «сопляком» один раз, но никогда не оружием. И не требовал доказать право на жизнь. Придумывает на ходу, что никогда не произносил ему вслух — зачем?.. Отлипает от двери. Пальцы соскальзывают с дерева, оставляя влажные следы. Делает шаг назад. Ещё один. Ещё. Не может больше слушать. Не должен был слушать вообще. Разворачивается и бесшумно уходит, глотая воздух и чувствуя, как горячие иглы покалывают затылок, лопатки, позвоночник. Заброшенное крыло провожает тенями. Не понимает, что чувствует.