Между нами лед

Я снова тебя подвёл

Ты просила меня быть другим

Мы прожили всего одну ночь

И в этой ночи я всегда был один

(song: больше не буду — тринадцать карат, Три дня дождя)

После завтрака Таня стояла в холле, собираясь с духом. Ей нужно было идти к Елене Сергеевне — договариваться о пересдаче, исправлять двойку, возвращать себе репутацию отличницы, — но ноги словно приросли к полу. Она не боялась Крылову. Она боялась того, что этот разговор будет очередным унижением. Морозов спускался по лестнице с каким-то знакомым из одиннадцатого класса — они о чём-то негромко переговаривались, но, заметив Таню, он оборвал разговор на полуслове и, не прощаясь, направился прямо к ней. Подошёл быстро, почти вплотную, и спросил — без обычной усмешки, без колкости: — Как ты? — Нормально, — ответила Таня, даже не взглянув на него. Она сделала шаг в сторону, но Макс перехватил её за запястье — не грубо, но крепко, — и потянул обратно. — Тань, ну ты куда? — Меня ждут, — бросила она, не оборачиваясь. Он помедлил. Она чувствовала его пальцы на своём запястье — тёплые, чуть влажные от волнения, — и ждала. Молчание затянулось. — Я извиниться хотел, — наконец произнёс он, и слова эти дались ему с видимым трудом. Брагина медленно повернулась и приподняла бровь. Она знала: подобные вещи Максу давались тяжело. Он мог сколько угодно язвить, дерзить, выкручиваться, но простое «прости» было для него почти непосильной задачей. И всё же вчерашние слова задели её слишком глубоко. Слишком больно. «Ты для меня — никто». — Извинился? — переспросила она ровным голосом. — Можешь идти дальше. Она снова попыталась шагнуть, но он не пустил. — Вообще-то, — он говорил быстро, сбивчиво, явно не по сценарию, — то, что я вчера сказал… это просто эмоции. Я не хотел. Я вообще не думал, что ты… что с тобой что-то случится. Я бы никогда не… — Вчера ты тоже говорил про эмоции, — перебила его девушка, и её голос прозвучал холоднее, чем она сама хотела. — Ты сказал: «То, что было между нами, — это вспышка эмоций». А сегодня ты говоришь, что твои слова — это тоже эмоции. Знаешь, Макс, у тебя всё — эмоции. И хорошее, и плохое. Ты сначала делаешь, потом думаешь. А я потом разгребаю. — Тань… — И ещё, — она наконец подняла на него глаза, — ты сказал, что я для тебя — никто. Ты сказал это мне в лицо. И если ты думаешь, что после этого можно просто подойти, взять за руку и сказать «я не хотел» — ты ошибаешься. Максим молчал. Его лицо, только что напряжённое и взволнованное, теперь стало каким-то пустым. Он не оправдывался. Не спорил. Просто стоял и смотрел на неё — и в этом взгляде было что-то, чего она раньше не видела. Не злость. Не обида. Скорее — беспомощность. — Я знаю, что я придурок, — тихо сказал он. — Я знаю. Но я правда не хотел, чтобы ты… Он не договорил. В этот момент дверь кабинета директора открылась, и в коридор вышли Виктор Николаевич и Пётр Морозов. Высокий, прямой, с тем же тяжёлым взглядом, что и у сына. Макс мгновенно отпустил руку Тани, словно обжёгшись. Девушка отступила на шаг, машинально потирая запястье — то ли от боли, то ли от неловкости. Поляков, заметив их, коротко бросил: — Морозов, к тебе отец приехал. Поговорить. Лицо Макса изменилось мгновенно. Он помрачнел, плечи напряглись, и вся та уязвимость, которую он только что позволил себе показать, исчезла, сменившись привычной маской холодной отстранённости. Он посмотрел на отца. Отец посмотрел на него. Воздух между ними, казалось, можно было резать ножом. ****** На уроке биологии случилось то, что заставило всех понервничать. Константин Викторович, проходя между рядами, заметил телефон Даши и едва не забрал его — а вместе с ним и единственные доказательства, которые у них были. К счастью, Олег среагировал мгновенно: ему как раз позвонили, и под этим предлогом он аккуратно подменил телефон девушки на свой. Учитель, ничего не заподозрив, забрал аппарат Трофимова, а Даша сумела сохранить запись. Однако после телефонного разговора Олег был сам не свой. Ходил подавленный, молчаливый, и на расспросы отвечал односложно. На истории атмосфера накалилась ещё сильнее. Даша и Макс разругались окончательно. Девушка высказала свои подозрения насчёт Петра Морозова: ей казалось, что отец Макса что-то от него хочет, иначе бы не стал уделять сыну столько внимания. Макс ответил ей грубо, посоветовав завидовать молча, но её слова задели его сильнее, чем он показал. Потому что он и сам думал о том же. Пётр Морозов демонстрировал отцовскую заботу только на публике или когда ему было что-то нужно. В редких случаях. Всё остальное время парень получал от него лишь холод и молчаливую агрессию. Ничего больше. Когда прозвенел звонок и библиотека начала пустеть, Брагина задержалась у стола. Она всё ещё решалась. Елена Сергеевна собирала бумаги, и до неё было всего несколько шагов — но эти шаги казались Тане пропастью. — Ты идёшь? — спросил Артём, задержавшись у двери. — Идите без меня, — ответила она, не оборачиваясь. Калинин кивнул и вышел. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Макс. Он явно ждал — и ждал не Артёма. Он посмотрел на Таню долгим, тяжёлым взглядом, но ничего не сказал. Артем тронул его за плечо, и они ушли вместе. Брагина глубоко вздохнула, одёрнула рукава и, собрав всю свою решимость, направилась к учительнице. Крылова подняла голову от бумаг и посмотрела на Таню поверх очков. Её лицо, как всегда, было непроницаемым — ни удивления, ни раздражения, ни любопытства. Только холодное, деловое ожидание. — Таня ? Ты что-то хотела? Девушка сделала ещё шаг вперёд. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, но голос, к её собственному удивлению, прозвучал ровно: — Елена Сергеевна, я насчёт самостоятельной работы. Той, за которую вы поставили мне двойку. Крылова отложила ручку и сцепила пальцы в замок. — Я слушаю. — Я хочу её пересдать. Я готова подготовиться и ответить по любой теме, которую вы назначите. Хоть по всему параграфу. Двойка — это не моя оценка. Вы сами знаете, что я знаю историю. Просто в тот день… — она запнулась, подбирая слова. — В тот день всё пошло не так. Но это не значит, что я не готова. Крылова молчала. Пауза затягивалась, и Таня уже приготовилась к отказу — вежливому, холодному, убийственному в своей правоте. Но вместо этого Елена Сергеевна вдруг потёрла переносицу. — Ты права, — произнесла она. — Это не твоя оценка. Татьяна моргнула. Она ожидала чего угодно, но не этого. — Садись, — Крылова указала на стол. — Сейчас и проверим. Параграф шестой. Реформы. Устно. Без подготовки. Справишься — исправлю. Таня села. Сердце всё ещё колотилось, но теперь — по другой причине. Она открыла рот и начала отвечать. Голос звучал уверенно, факты выстраивались в логическую цепочку, даты всплывали в памяти сами собой. Она говорила и чувствовала, как внутри разливается спокойствие — то самое, которое всегда приходило к ней, когда она занималась любимым делом. Когда она закончила, в классе на несколько секунд повисла тишина. Крылова смотрела на неё — всё тем же изучающим взглядом, но теперь в нём промелькнуло что-то новое. Что-то похожее на уважение. — Хорошо, — произнесла она наконец. — Я исправлю. Но имей в виду, Таня: я не Иван Савельич. Я не прощаю тех, кто садится на шею. Ты способная ученица. Не разбрасывайся этим. — Я не буду, — ответила Таня, поднимаясь. Уже у двери она обернулась: — Елена Сергеевна… Спасибо. Крылова уже снова вернулась к своим бумагам. — Не за что. Иди на перемену. Девушка вышла в коридор и только там позволила себе выдохнуть. Она сделала это. Маленькая победа — но её собственная. Когда Таня вышла из кабинета, в коридоре царило оживление. Ребята столпились у дверей библиотеки, и по их лицам было видно: что-то произошло. Даша, ещё не отошедшая от нервного напряжения, в порыве эмоций обняла Макса — быстро, почти машинально, но этот жест не ускользнул от Таниного взгляда. Чуть поодаль, удаляясь по коридору, мелькнула фигура почтальона — того самого, которому они только что передали письма. Калинин, заметив Таню, шагнул к ней и сообщил: — Всё получилось. Мы их отправили. Таня кивнула, и на душе стало чуть легче. Письма ушли. Доказательства — или то, что от них осталось, — больше не лежали мёртвым грузом в их руках. Но взгляд её снова вернулся к Даше и Максу. Они стояли рядом, но не вместе — между ними по-прежнему пролегала трещина, которую не мог замаскировать ни один мимолётный порыв. ****** На бал-маскарад она собиралась неохотно. Идти никуда не хотелось, но оставаться в комнате одной и слушать тишину — тоже. Она возвращалась из душа, волосы ещё были влажными, и единственное, что по-настоящему грело ей душу, — это мысль об отце. Он наконец-то вернулся в Москву из своей бесконечной командировки в Иркутске. Мама позвонила сегодня утром и пообещала забрать дочь на пару дней домой на следующей неделе. Таня никому об этом не сказала и пока не собиралась. Это было только её. Маленький островок тепла посреди холодного, враждебного «Логоса». Она шла по коридору, погружённая в свои мысли, когда заметила Макса. Он стоял у стены недалеко от её комнаты — мрачнее тучи, засунув руки в карманы, глядя в одну точку. Сначала он даже не заметил её. Просто стоял и смотрел сквозь пространство, и лицо его было таким, словно он только что вышел из кабинета директора. Словно разговор с отцом всё ещё звучал у него в ушах. — Макс? — окликнула она, подходя ближе. — Что-то случилось? Он дёрнулся, выныривая из своих мыслей, и посмотрел на неё. — Ничего, — бросил он, но тут же, словно не выдержав, добавил резче: — А что, должно было? Всё как всегда. Ничего нового. Можешь не переживать. — Макс… — Я сказал, всё нормально! — отрезал он и, оттолкнувшись от стены, пошёл прочь по коридору. Его шаги были тяжёлыми, злыми, и Таня знала: сейчас его лучше не трогать. Он перебесится. Он всегда перебешивался. Просто на этот раз ей было больнее смотреть, чем обычно. Она вошла в комнату. Ни Даши, ни Вики не было — значит, они уже спустились вниз, на бал. Таня бросила полотенце на спинку стула и села на кровать. До маскарада оставалось полчаса. Нужно было одеваться, сушить волосы, делать вид, что всё в порядке. Но перед глазами всё ещё стояло лицо Морозова — мрачное, отчаянное, — и она никак не могла заставить себя пошевелиться. Таня спустилась на первый этаж, когда столовая уже наполнялась народом. Сегодня всё было иначе: никаких строгих рядов, никакой субординации — каждый садился туда, куда хотел, и с теми, с кем хотел. Праздничная атмосфера понемногу разгоняла мрачные мысли, но Таня всё ещё чувствовала себя не в своей тарелке. К ней почти сразу подошла Вика и, тревожно оглядываясь по сторонам, спросила, не видела ли она Дашу. Таня покачала головой: после обеда — ни разу. Они вдвоём сели за свободный стол у стены, откуда хорошо просматривался весь зал. — А где парни? — спросила Таня, провожая взглядом группу младшеклассников в самодельных масках. Вика пожала плечами, и в её голосе прозвучала плохо скрываемая тревога: — Олег пошёл с Тёмой и Ромой куда-то в лес. А Макс… я не знаю, где он. Он вообще искал Дашу. Сказал, что она, наверное, с Авдеевым. Таня ничего не ответила, только сжала край скатерти. Макс искал Дашу. Даша была с Андреем. Всё это походило на замкнутый круг, из которого никто из них не мог выбраться. Внезапно их внимание привлёк Леонид, подошедший к Полякову и Лобанову. Он говорил тихо, но по тому, как изменились лица учителей, Таня сразу поняла: случилось что-то страшное. Виктор Николаевич выслушал, коротко кивнул, а потом обвёл зал цепким, сканирующим взглядом. Директор быстро поделился новостью с остальными педагогами, и по рядам пробежал встревоженный шёпот. В лес вызвали полицию — там нашли тело ученика. Таня и Вика переглянулись. Одно и то же слово повисло между ними, не произнесённое вслух: «Кто?». Кто-то из их друзей ушёл — и не вернулся. Виктор Николаевич велел всем оставаться на местах и не поддаваться панике, но девушки уже не могли усидеть в столовой. Они поднялись в комнату, молча переоделись и, не сговариваясь, направились к выходу. Ждать новостей, гадать и надеяться было невыносимо. Кто-то из их компании мог быть сейчас там, в лесу. Мёртвый. Или раненый. Или ещё хуже — пропавший без вести. Мысли Тани путались, сердце колотилось где-то в горле, но одна картинка стояла перед глазами особенно ярко: Макс, мрачный, как туча, уходящий прочь по коридору после разговора с отцом. Он искал Дашу. Он мог пойти за ней куда угодно. В лес. В темноту. В ловушку. Он даже не догадывался, что опасность рядом — ведь его не было с ними, когда они говорили о фальшивом Птицыне и о сообщниках. Он не знал. И Таня вдруг до боли, до ломоты в висках испугалась, что с ним могло случиться то же, что и с ней — или ещё хуже. Что он не дождался отца, что пошёл куда-то один, что его, так же как и её, попытались убрать. Или убили. Она шла по коридору, сжимая в кармане мобильный, и молилась — не Богу, в которого не верила, а просто в пустоту, — чтобы это был не он. Чтобы это был кто угодно, только не он. ***** Прошло ровно две недели с тех пор, как в лесу обнаружили труп Олега Трофимова. Ту роковую ночь каждый из них будет вспоминать всю жизнь, но особенно тяжело пришлось Вике — она лишилась частички себя, и Таня до сих пор не знала, как подступиться к подруге, что сказать, чем помочь. Целую неделю после похорон школа носила траур: чёрные ленты на дверях, приглушённые голоса в коридорах, опущенные глаза. А потом, как и обещала мама, Таню забрали домой. В семье Брагиных впервые за долгое время все оказались в сборе — как в детстве, когда отец ещё не пропадал в бесконечных командировках, а мама не засиживалась в суде до полуночи. Таню, конечно, не отпускали мысли о школе: она переживала за Вику, которая замкнулась в себе, и за Макса, который, по словам Артёма, за эти две недели так ни разу и не объявился. Они переписывались каждый день, и каждое сообщение от Калинина заканчивалось одинаково: «Морозов не выходит на связь». Но здесь, в родных стенах, среди родных голосов, Таня чувствовала, как медленно, неохотно, но всё же отпускает её тревога. В один из таких вечеров собрались все вместе: Юрий Иванович, уставший, но довольный, Вера Сергеевна, элегантная даже в домашнем, и дядя Миша, который, как всегда, пришёл не с пустыми руками, а с какой-то немыслимой настойкой и ворохом баек. Сидели на кухне, пили чай, смеялись, вспоминали старые истории. Всё было непринуждённо, тепло, как раньше. — Ну что, Тань, — Миша откинулся на спинку стула и хитро прищурился, — определилась уже, на кого после одиннадцатого пойдёшь? Время-то летит. Брагина помолчала, глядя в свою чашку. Она знала, что этот вопрос рано или поздно всплывёт. Он всегда всплывал. И, помедлив ровно столько, сколько требовала драматическая пауза, она ответила: — Ну, папа у нас следователь, мама — адвокат, ты, дядь Миш, в розыске... А я тогда прокурором буду. Юрий Иванович расплылся в улыбке. Миша одобрительно хмыкнул и поднял чашку в шутливом тосте. И только Вера Сергеевна вдруг помрачнела. Улыбка, ещё мгновение назад освещавшая её лицо, погасла, и она, поставив чашку на стол, произнесла — тихо, но с той особенной интонацией, которая не предвещала ничего хорошего: — Таня, мы это уже обсуждали. — Ну мам... — Мы это уже обследовали, Таня, — голос Веры Сергеевны прозвучал ровно, но в нём уже слышались те самые стальные нотки, которые появлялись у неё только в зале суда. — Ты можешь поступить куда угодно, хоть за границу. У тебя прекрасные способности, ты знаешь языки, ты могла бы пойти в дипломатию, в международное право, в науку — да куда угодно. Но не это. — Почему? — Таня отставила чашку. — Потому что это опасно? Потому что это мужская работа? Потому что ты сама адвокат и знаешь, как устроена система? — В том числе поэтому, — Вера Сергеевна не повышала голоса, но её тон стал жёстче. — Я знаю систему. Я работаю в ней двадцать лет. И я не хочу, чтобы моя дочь каждый день смотрела на то, на что смотрит твой отец. На что смотрит Миша. — Но папа же справляется! И Миша справляется! Они же не сошли с ума. — Твой отец, — Вера Сергеевна бросила короткий взгляд на мужа, — научился отключать эмоции. Это его дар. И его проклятие. А ты — не он. Ты чувствуешь всё. Ты принимаешь всё близко к сердцу. И я не хочу, чтобы это сердце разбили. Повисла пауза. Юрий Иванович молчал, не вмешиваясь. Он вообще редко вмешивался в споры жены и дочери — не из равнодушия, а из убеждения, что они должны разобраться сами. Замкнутый, упрямый, педантичный законник — он был из тех людей, которые мыслят не эмоциями, а причинно-следственными связями. Хаос для него был главным врагом, а точность, порядок и система — как воздух. Брагин-старший хладнокровно оценивал любую ситуацию, раскладывал её на составляющие и принимал решение, основанное исключительно на логике. За это на работе его уважали и побаивались. За это же дома иногда не понимали. Со стороны он казался излишне холодным и отстранённым. Он не был склонен к бурному проявлению эмоций — в отличие от того же Миши, который мог хохотать, хлопать себя по колену и через минуту уже мрачнеть, или Веры, чей темперамент прорывался в самых неожиданных моментах. Именно это часто бесило окружающих: невозмутимость Брагина, его способность молчать, когда требовались слова, его привычка анализировать вместо того, чтобы сочувствовать. Но Таня понимала отца. Потому что сама была такой же. Все вокруг говорили, что она пошла в него — характером, складом ума, манерой держаться, — и Таня не спорила. Она действительно была похожа на отца. И гордилась этим. — Я не ты, мам, — тихо, но твёрдо сказала она. — И я не папа. Я — это я. И я хочу попробовать. Вера Сергеевна долго смотрела на дочь. Потом вздохнула и отвела глаза. — Делай что хочешь, — произнесла она, и это не было одобрением. Это было перемирием. Временным. — Но помни: я предупреждала. Вечер подошёл к концу. Миша засобирался домой, и Юрий Иванович, накинув куртку, вышел проводить старого друга до машины. Таня увязалась за ними — сказала, что хочет подышать воздухом. На самом деле ей нужно было поговорить с Мишей. Наедине. Когда отец, пожав руку Шибанову, направился обратно к подъезду и окликнул дочь, Таня бросила через плечо: «Я сейчас, пап, пять минут» — и задержалась у машины. — Дядь Миш, — она понизила голос, хотя вокруг никого не было, — можно вопрос? По работе. Шибанов, уже взявшийся за ручку дверцы, обернулся. В свете уличного фонаря его лицо казалось усталым, но глаза смотрели цепко, внимательно. — Валяй. Только если это не допрос с пристрастием, я после ужина добрый. — Нет, — Таня усмехнулась. — Просто... гипотетически. Вот представь: есть некое место. Закрытое. Там происходит что-то странное. Люди пропадают. Одному человеку удаётся передать сигнал — мол, мне нужна помощь, я на верном пути, но я один. А потом он исчезает. И те, кто пытается разобраться, тоже начинают исчезать. Или погибать. Что бы ты сделал в такой ситуации? Шибанов прищурился. Он достал из кармана пачку сигарет, выудил одну, но прикуривать не стал — просто вертел в пальцах, глядя куда-то поверх Таниной головы. — Ну, во-первых, — начал он, — я бы первым делом задал себе вопрос: кому это выгодно? Кто остаётся в плюсе от того, что люди пропадают? Мотив — это альфа и омега любого дела. Если мотива нет, то нет и преступления. Если мотив есть — ищи того, кто получает выгоду. Во-вторых, я бы не лез в одиночку. Никогда. Даже если кажется, что ты один и никто не поможет. Один в поле не воин. В-третьих, — он наконец поднял глаза на Таню, — я бы очень внимательно смотрел по сторонам. Потому что, если сигнал был, а потом человек исчез, значит, кто-то этот сигнал засёк. И этот кто-то — рядом. Возможно, ближе, чем ты думаешь. Девушка слушала, затаив дыхание. Шибанов говорил то, что она уже смутно ощущала, но не могла сформулировать. Мотив. Сообщники. Близость врага. — А если тот, кто хочет разобраться, не может обратиться в полицию? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Ну, чисто гипотетически. Потому что не уверен, кому можно доверять. Миша хмыкнул и наконец закурил. — Тогда, Татьяна Юрьевна, я бы посоветовал этому гипотетическому человеку собрать как можно больше информации. Но не лезть на рожон. Потому что информация — это оружие. А оружие, которое попало не в те руки, стреляет в хозяина. Поняла? — Поняла, — кивнула Брагина. Шибанов сел в машину, захлопнул дверцу и опустил стекло. — Ты это, — он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, — если вдруг у твоего гипотетического человека возникнут реальные проблемы — не тяни. Звони. Хоть мне, хоть отцу. Мы разберёмся. Поняла? — Поняла, — повторила Таня. Машина отъехала. Таня постояла ещё минуту, глядя на удаляющиеся габаритные огни, и медленно побрела к подъезду. В голове крутились слова Миши: «Мотив — это альфа и омега». «Кто-то этот сигнал засёк». «Не лезь на рожон». Она думала о «Логосе». Об Иване Савельиче. О фальшивом Птицыне. Об Олеге. О Максе, который не выходит на связь. Информация — это оружие. И кажется, она уже держала его в руках. Оставалось только понять, как им воспользоваться. И не выстрелить в себя. ******* Следующим утром Таня возвращалась в школу. За окном автомобиля проплывал заснеженный подмосковный пейзаж — серое небо, голые деревья, редкие домики, припорошённые снегом. Дорога была долгой, но сегодня это не тяготило. Сегодня за рулём сидел отец. Юрий Иванович вёл машину молча, сосредоточенно глядя на трассу. Ему всё равно нужно было в область по работе, так что их маршруты совпали. Таня сидела на пассажирском сиденье, поджав ноги, и украдкой поглядывала на отца. Она любила эти редкие моменты, когда они оставались вдвоём. Никто не отвлекал, никто не вмешивался. Только дорога и тишина. — Пап, — нарушила она молчание, когда за окном потянулись бескрайние заснеженные поля, — а если бы ты не стал следователем, кем бы ты был? Юрий Иванович чуть приподнял бровь — жест, который Таня унаследовала от него в точности. — Сложный вопрос, — ответил он после паузы. — Я с детства знал, что пойду в правоохранительные органы. У меня не было запасного варианта. — Совсем-совсем? — не поверила Таня. — Даже в детстве? Ты же не мог в пять лет мечтать о следственном комитете. Отец позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. — В пять лет я хотел быть космонавтом. Как все. Потом, лет в десять, — лётчиком. А классе в восьмом я уже точно знал, что буду следователем. Брагина улыбнулась. — А ты? — вдруг спросил отец, бросив на неё короткий взгляд. — Ты же у нас в детстве дипломатом хотела быть. Я помню, ты всем рассказывала, что будешь договариваться и выигрывать войны без единого выстрела. Таня смущённо усмехнулась и отвернулась к окну. — Это было давно. Я тогда думала, что словами можно решить всё. — А теперь так не думаешь? — Теперь я думаю, что словами можно решить многое. Но не всё. Иногда нужно что-то ещё. Иногда нужно просто... знать правду. И уметь её доказать. Юрий Иванович помолчал. Он смотрел на дорогу, но Таня чувствовала, что он обдумывает её слова. — Знаешь, — наконец произнёс он, — дипломатия и следствие — это не такие уж разные вещи. И там, и там нужно уметь слушать. Задавать правильные вопросы. Понимать, что люди врут, и знать, почему они это делают. И там, и там цена ошибки может быть очень высока. Просто в дипломатии ты работаешь с государствами, а в следствии — с людьми. Но суть одна: докопаться до правды и защитить тех, кто не может защитить себя. — Ты поэтому пошёл в прокуратуру? — тихо спросила Таня. — Чтобы защищать? — И поэтому тоже, — ответил отец. — Я вообще начинал в прокуратуре, задолго до того, как перешёл в розыск. Молодым был, хотел изменить мир. Потом понял, что мир не меняется в одиночку, и пошёл туда, где можно работать точечно: одно дело — одна спасённая жизнь. Но начинал я именно там. Так что, если ты действительно хочешь попробовать, — я пойму. Это трудный путь, но я его знаю. Таня внимательно слушала. Она знала, что отец когда-то работал в прокуратуре, но он редко об этом рассказывал. И сейчас, в этом коротком «я начинал именно там», ей послышалось что-то похожее на одобрение. — Мама вчера расстроилась, — сказала она. — Из-за прокуратуры. — Мама переживает, — спокойно ответил Юрий Иванович. — Она адвокат, она видит другую сторону системы. И она любит тебя. Но ты не обязана выбирать её путь. И мой — тоже не обязана. Ты должна выбрать свой. — А если мой путь — это всё-таки прокуратура? Отец снова бросил на неё короткий взгляд. На этот раз в нём промелькнуло что-то тёплое — нежность, запрятанная глубоко, как всегда у Брагиных, но всё же заметная. — Тогда я скажу: готовься. Это трудный путь. Но если ты действительно этого хочешь — ты справишься. Ты — моя дочь. Таня промолчала. Она смотрела на дорогу, убегающую под колёса, и думала о том, что слова отца значили для неё больше, чем она могла выразить. Впереди показались знакомые очертания старой усадьбы. «Логос» ждал. Девушка вышла из машины, поправила сумку на плече и обернулась. Отец тоже вышел — высокий, прямой, в своём неизменном пальто, — и, обойдя капот, остановился рядом с ней. — Ну что, Татьяна Юрьевна, — произнёс он с лёгкой усмешкой, — готова к новым подвигам? — Всегда готова, — в тон ему ответила Таня. — Ты же меня знаешь. — Знаю, — он притянул её к себе и обнял — крепко, по-отцовски, но без лишней сентиментальности. Брагины вообще не были сентиментальны. — Смотри там, не лезь на рожон. Хотя кому я это говорю... — Вся в тебя, — улыбнулась Таня, высвобождаясь из объятий. — Вот именно, — он легонько щёлкнул её по носу и направился к машине. Уже сев за руль, он опустил стекло и добавил: — Если что — звони. Я в области, но трубку возьму. — Хорошо, пап. Машина тронулась с места и покатила по заснеженной аллее. Таня стояла на крыльце и смотрела ей вслед, пока красные габаритные огни не скрылись за поворотом. Только после этого она развернулась и вошла в школу. В холле было пусто и тихо — уроки уже начались. Таня направилась было к лестнице, но заметила Артёма. Он шёл ей навстречу, засунув руки в карманы, с тем самым рассеянным выражением лица, какое бывало у него, когда он о чём-то напряжённо думал. Заметив Таню, он расплылся в улыбке и ускорил шаг. — Таня! — воскликнул он, подходя ближе. — Ты всё-таки вернулась! А я уж думал, ты от нас сбежала. Решила, что домашние пельмени лучше школьной столовки. — Кто бы говорил, — усмехнулась Татьяна. — Ты сам-то пельмени только в мечтах и видишь. Они обнялись — коротко, по-дружески, — и Калинин тут же отстранился, став серьёзнее. — Ты даже не представляешь, что тут было, — сказал он, понижая голос. — Утром Виктор Николаевич собрал нас и сообщил новость. В крови у Олега нашли наркотики. Вскрытие показало. И теперь всех нас подозревают в употреблении. Представляешь? Всех. Меня, Рому, Дашу, Вику, тебя — весь наш круг. Таня нахмурилась. Этого следовало ожидать. Смерть ученика — это всегда проверка, всегда подозрения, всегда попытка найти виноватых. Но наркотики? Олег не был похож на человека, который мог бы что-то употреблять. Он вообще был самым спокойным и рассудительным из них. — А что с письмами? — спросила она. — Ничего, — Артём покачал головой. — Ни ответа, ни реакции. Как будто их и не было. Мы ждали, что Птицын — ну, настоящий Птицын — что-то сделает. Опубликует статью. Поднимет шум. Но тишина. Глухо. Таня помолчала, переваривая услышанное. Внутри росло знакомое чувство тревоги — то самое, которое она испытала, когда увидела Мишу Шибанова у оцепления в лесу. Всё это было связано. Она не знала как, но чувствовала: нити тянутся куда-то глубоко, и узел затягивается всё туже. — Слушай, — она перевела взгляд на Артёма, — а Макс? Он объявлялся? Артём вздохнул и отвёл глаза. — Нет. Вообще никак. Я думал, может, тебе написал или позвонил. — Я звонила, — тихо ответила Таня. — Несколько раз. Он не отвечает. Конечно, её пугало это внезапное исчезновение Макса. Она не показывала этого — Брагины вообще не показывали, — но внутри всё сжималось от мысли, что с ним могло что-то случиться. Странно, но ей всю ту неделю в «Логосе» не хватало их перепалок. Их бесконечных споров, его колких замечаний, этих взглядов, от которых у неё внутри всё переворачивалось. Даже когда они ссорились — это было лучше, чем тишина. Лучше, чем неизвестность. — Может, случилось что-то, — тихо сказал Тема. — А если его тоже убили? — Таня посмотрела на друга, и в её глазах промелькнул страх, который она больше не могла скрывать. Артём выдержал паузу, а потом хмыкнул — без веселья, скорее по привычке. — Конечно. Собаки загрызли. Таня невольно фыркнула, хотя на душе было совсем не до смеха. В этот момент мимо них прошёл почтальон — тот самый, которого они видели в день отправки писем. Артём заметил его первым и резко дёрнул Таню за рукав. — Смотри. Почтальон. Тот же самый? — Кажется, да, — она вгляделась в удаляющуюся спину. — По-моему, это он и был. — Надо догнать. Они выбежали на улицу и окликнули мужчину. Тот остановился и обернулся. — Извините, — Артём чуть запыхался, но старался говорить ровно, — мы две недели назад отдавали письма вашему коллеге, но ответа так и не дождались. Может, вы знаете, в чём дело? Почтальон нахмурился, переводя взгляд с одного подростка на другого. — У меня нет сменщика, — ответил он. — Я уже полгода работаю один. И я вас впервые вижу. Артём и Таня переглянулись. Одно и то же слово повисло в морозном воздухе, не произнесённое вслух: «Фальшивый». Как Птицын. Как всё в этой школе. Брагина вошла в комнату, где уже были Вика и Даша. Она успела перекинуться с ними парой фраз — спросила, как они держатся, как дела у Вики, — поставила рюкзак на кровать и даже не успела снять куртку, как дверь без стука и предупреждения распахнулась. На пороге стояли Павел Лобанов, физрук, и Елена Сергеевна Крылова, завуч. У обоих были такие лица, словно они явились не с проверкой, а с обыском. Словно уже знали, что найдут. Елена Сергеевна, не тратя времени на объяснения, сразу направилась к шкафу и распахнула дверцы. Её руки быстро, по-деловому, перебирали вещи, выдвигали полки, ощупывали сложенную одежду. Девушки застыли в полном недоумении. — Извините, — голос Тани прозвучал резче, чем она хотела, — а вы что делаете? — Ищу наркотики, — холодно ответила Крылова, даже не обернувшись. — Какие наркотики?! — вырвалось у Вики, и в её голосе смешались страх и возмущение. Таня мгновенно схватила свой рюкзак с кровати и прижала его к груди. — Вы ничего не найдёте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — У нас ничего нет. И в этот момент Елена Сергеевна выпрямилась. В её руке, зажатый двумя пальцами, висел маленький прозрачный пакетик с белым порошком. Почти одновременно Лобанов извлёк такой же из комода — из того самого ящика, где Вика хранила свои вещи. — А это что? — спросила Крылова, и её голос прозвучал как приговор. — Это не наше, — твёрдо произнесла Даша, глядя завучу прямо в глаза. — Разумеется, — сухо ответил Павел Петрович, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только сарказм. Крылова перевела взгляд на Таню, которая всё ещё прижимала к себе рюкзак. — Елена Сергеевна, — Таня говорила спокойно, но внутри у неё всё кипело, — меня здесь вообще неделю не было. Я только что вернулась. Откуда у меня могли взяться наркотики? Крылова ничего не ответила. Она молча вышла из комнаты, унося с собой находку. Лобанов задержался на пороге и бросил короткое: — Разберёмся. Дверь закрылась. В комнате повисла звенящая тишина. Вика сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Даша стояла у шкафа, всё ещё глядя на распахнутые дверцы, словно не могла поверить в происходящее. Таня медленно опустила рюкзак на кровать и выдохнула. У них возник только один вопрос: откуда? Откуда наркотики появились в их комнате? В их вещах? Они не употребляли. Никогда. Никто из их компании не прикасался к запрещённому. И тем не менее — два пакетика. В шкафу и в комоде. Как будто их подбросили специально. Как будто кто-то ждал удобного момента. И теперь становилось очевидным: просто так руководство не сможет закрыть на это глаза. Слишком серьёзно. Слишком громко. Смерть ученика, в крови которого нашли наркотики, — и вот теперь ещё и это. Всё складывалось в одну пугающую картину, где они были не жертвами — а подозреваемыми. ******** За ужином друзья сидели с подавленными лицами, обсуждая внезапную проверку их личных вещей. У всех без исключения нашли наркотики — у каждого в комнате, в шкафу или в ящике стола, — и это выглядело слишком неправдоподобно даже для тех, кто был готов поверить в худшее. Они постоянно находились вместе и точно знали: никто из них не принимал. Никогда. — Это подстроено, — уверенно заявил Андрей, и его голос звучал жёстко. — Они явно перестарались с количеством. Если бы нашли что-то у кого-то одного — ещё можно было бы усомниться. Но у всех сразу? Без вариантов. Это ловушка. — Не понимаю, зачем им всё это нужно, — пробормотал Рома, вертя в руках вилку. — Зачем? — Авдеев подался вперёд. — Хотят, чтобы мы заткнулись. Захотели отнять у нас фотографии — прислали ложного почтальона. Захотели уничтожить телефон — убили Олега. А наркота вообще отличный вариант прикрытия для убийства: подростки-наркоманы, сами виноваты, никто не станет копаться. — Конечно, — горько подхватила Старкова. — Нас теперь исключат, и мы тупо не будем путаться под ногами. — Да я и сам не против отсюда свалить, — громче, чем требовалось, бросил Рома, и Таня с Артёмом одновременно шикнули на него, заставив пригнуть голову. Парень понизил голос и добавил уже тише: — Пока не прирезали. — Давайте всё расскажем Виктору Николаевичу, — предложила Кузнецова. В её голосе звучала надежда — слабая, но ещё живая. — На слово нам уже никто не поверит, — покачала головой Таня. — Особенно после того, что было сегодня. — Надо валить, как Макс, — снова встрял Роман. — Валить? — Вика резко повернулась к нему. — Да мы понятия не имеем, что с ним! Может, его давно убили, как Олега. — Хватит! — одновременно вырвалось у Тани и Даши. Они замолчали и посмотрели друг на друга. Взгляд Даши задержался на Тане чуть дольше, чем требовала ситуация, — пристальный, изучающий, словно она вдруг заметила что-то, чего не видела раньше. Таня первой отвела глаза. — А Савельича нашли? — спросил Артём, нарушая неловкую паузу. — Что, если Макса грохнули и оставили там, в подземелье? — мрачно предположил Рома. Даша выпрямилась и обвела всех решительным взглядом. — Нам надо спуститься туда. Снова. И проверить. Может быть, он там. Может быть, ему нужна помощь. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас одного за другим уберут. Никто не ответил. Но все понимали: она права. Пора действовать. Но вылазку пришлось отложить до раннего утра. Накануне вечером в библиотеке допоздна засиделись директор с физруком, и пробраться к камину незамеченными не было никакой возможности. Когда Брагина проснулась, Даши уже не было, а Вика ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом. Таня тихо умылась, привела себя в порядок, натянула школьную форму и на мгновение замерла перед зеркалом. Возможно, она была не готова к тому, что они могут найти внизу. К тому, что в подземелье действительно может лежать тело Морозова. Она отогнала эту мысль и спустилась в библиотеку. Даша уже ждала её там — сидела на краю стола, нервно постукивая пальцами по деревянной столешнице. — А где остальные? — спросила Таня, оглядывая пустое помещение. — Проспали? — Собираются, — коротко ответила Даша и, помедлив, добавила: — Я вообще всю ночь не спала. Всё думала: а если Макс и вправду там? Если с ним что-то случилось, пока мы… Она не закончила. Таня шагнула ближе и, поколебавшись, всё же решилась: — Даш, Вика сказала, что Макс в тот день искал тебя. Я сама его видела: он был сам не свой. А ты… ты ведь была с Андреем? Даша виновато отвела взгляд. Перед глазами у неё мелькнуло воспоминание о чердаке: она сидела, плакала после тяжёлого разговора, а потом пришёл Андрей. Он ничего не спрашивал — просто сел рядом, обнял за плечи и дал выплакаться. А потом они снова целовались, и она совсем забыла обо всём на свете, пока он был рядом. Обо всех проблемах. О Максе. Обо всём. В библиотеку вошли Рома и Артём, негромко приветствуя подруг. Почти сразу же спустилась и Вика — заспанная, но решительная. Не хватало только Андрея. Они уже хотели идти без него, когда из-за приоткрытой двери послышался шум в коридоре. Ребята осторожно выглянули: Андрей шёл за Виктором Николаевичем в его кабинет и, заметив их, быстро показал жестами — «в камин сейчас не полезу, идите без меня». Переглянувшись, компания приняла решение не ждать. Они осторожно забрались внутрь, не забыв подпереть кочергой механическую дверь, чтобы та снова не захлопнулась, отрезая путь назад. На этот раз они помнили дорогу и двигались быстрее, увереннее, освещая фонариками знакомые повороты. Все пути вели в ту самую комнату — туда, где они обнаружили трупы детей и тело Ивана Савельича. — Это здесь, — Дарья посветила на ржавую решётку и сделала шаг вперёд. — Пойдём? Она обернулась, ожидая ответа. Таня кивнула, тяжело вздохнув. Все медлили, потому что боялись одного: что их друг действительно лежит там, в темноте. Вика покачала головой и отступила на шаг, вспоминая, как плохо ей стало в прошлый раз. Таня и Даша вошли вдвоём — и замерли в изумлении. В камере было пусто. Те тела, что лежали здесь прежде, исчезли. Ни учителя, ни сирот. Только холодный бетонный пол и давящая тишина. За девушками вошли остальные, не веря своим глазам. — Доказательств больше нет, — тихо произнесла Вика. — Трупы исчезли. — Сваливаем отсюда, — резко бросил Рома. — Побыстрее, пока нам самим тут не свернули шеи. На биологии сегодня была странная тема — «Одурманивать». Она звучала не как обычный урок, а как предупреждение. Константин Викторович расхаживал между рядами и говорил о том, как легко человека можно сбить с пути, как хрупок человеческий разум и как те, кто лезут не туда, могут рано или поздно поплатиться за своё любопытство. Его интонации были подчёркнуто будничными, но слова — слишком точными, чтобы быть случайными. Таня слушала, и внутри у неё росло смутное, неприятное чувство. Она вспомнила слова Миши Шибанова: «Кто-то этот сигнал засёк. И этот кто-то — рядом». Войтевич? Может быть. А может, это уже паранойя. Она решила пока не делиться своими подозрениями ни с кем — сначала нужно было проверить самой. В конце урока Вячеслав Харитонов, один из одноклассников, напомнил Войтевичу, что тот обещал вернуть ему телефон. Константин Викторович, порылся в ящике стола и протянул парню мобильный. А затем — повернулся к Даше и вернул телефон ей. Тот самый. Телефон Олега. Вечером компания собралась в комнате парней. Все ждали, пока Павленко отыщет зарядку, подходящую для старого телефона Трофимова. Нужно было изучить его содержимое — вдруг там осталось что-то важное. Таня сидела за столом, делая вид, что полностью поглощена ожиданием, но мысли её то и дело возвращались к биологу. Дверь открылась, и в комнату, волоча за собой сумку с вещами, вошёл Максим. Живой. Невредимый. Таня отбросила все мысли о Войтевиче разом, переключив внимание на того, о ком думала все эти две недели. Старкова вскрикнула и бросилась к нему, обнимая за шею. Морозов стоял молча, дожидаясь, пока её порыв стихнет, и только потом снял дублёнку. На расспросы — где он был, что случилось — отвечать не спешил. Он спросил только об Олеге. Ему ответили: да, погиб, те же убийцы, что убрали Савельича и пятерых сирот. Таня не вставала со своего места, не лезла вперёд. Она сидела за столом, глядя на экран телефона, который наконец начал подавать признаки жизни. — Мы думали, ты тоже погиб, — тихо сказала Даша. — Телефон включился, — громче, чем требовалось, объявила Таня. Пароль знала Вика — это была дата её рождения. Факт, который теперь навевал на неё лишь тоску. Едва телефон разблокировался, раздался звук входящего сообщения. — Смска? Открывай, — тут же среагировал Морозов. — Вдруг это личное, — засомневалась Вика. — Вик, вы с ним встречались, — мягко, но настойчиво сказала Даша, — куда ещё личнее. — Вик, давай, — Брагина протянула руку и взяла телефон у подруги. Она села на кровать Макса — просто потому, что все остальные места уже были заняты, — и открыла сообщение. Удивление было всеобщим: сообщение пришло от Даши. Та, ошеломлённая, заверила всех, что ничего не отправляла. Но дата заставила всех замереть — день, когда погиб Олег Трофимов. На видео, которое он успел записать, лес светился странными огнями — десятками ярких, трепещущих искр, отдалённо напоминающих светлячков. Но следующие кадры заставили Вику зажать рот рукой: Олег заснял то, как его убили. Лиц убийц видно не было — только рука, тёмный силуэт, резкое движение, — но этого хватило, чтобы слёзы покатились по Викиным щекам. — Допрыгались, сыщики хреновы, — глухо произнёс Макс. — Мы можем показать это Виктору Николаевичу, — предложила Вика. — Не надо, — покачала головой Даша. — Здесь за доказательства убивают. Поразмыслив, компания решила спрятать телефон на чердаке — самом безопасном, как им казалось, месте в школе. Авдеев ушёл, чтобы запрятать его среди старых ящиков, а оставшиеся в комнате принялись рассуждать о том, что за светлячки были на видео и что за Ирину им нужно искать. Этого имени они не знали, но были уверены: Олег записал его не случайно. Осталось только выяснить — кто она.