Между нами лед

ты сказала, что со временем все

образуется ,и я понял что нет

(song: Не здесь и не с нами — ОН ЮН)

Январский ветер гулял по пустым коридорам «Логоса», завывая в печных трубах и бросая в окна пригоршни колючего снега. Усадьба графа Щербатова — старинная, с вековыми дубами вдоль подъездной аллеи и лепниной на фасаде — после новогодних каникуль просыпалась неохотно, словно медведь, которого потревожили раньше срока. Ученики возвращались — кто с родителями, кто с водителями, кто сам, на электричке от Москвы. Школа наполнялась голосами, смехом, стуком чемоданов и вечными спорами о том, кто как провел праздники. Татьяна Брагина приехала одной из последних. Она сидела на переднем сиденье черного внедорожника, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие за окном подмосковные леса. Деревья стояли голые, припорошенные снегом, и в их однообразии было что-то убаюкивающее. На коленях у нее лежал рюкзак с вещами, а в наушниках играл какой-то сборник — она даже не вслушивалась, просто нужен был фоновый шум, чтобы не думать. — Танюх, ты чего притихла? — Миша Шибанов, сидевший за рулем, покосился на нее и убавил громкость магнитолы. — Опять дуешься? — Я не дуюсь, — ответила она, не оборачиваясь. — Ага, рассказывай. Я тебя с детства знаю. Когда ты такая молчаливая — значит, обижена на весь мир. Таня вздохнула и наконец вытащила наушники. — Я не обижена, дядь Миш. Просто… — она запнулась, подбирая слова. — Глупо как-то вышло. — Что глупо? — Что ты меня везешь. А не он. Шибанов помолчал. Он знал, о ком речь. Юрий Иванович Брагин, полковник, следователь по особо важным делам, лучший друг и наставник Миши еще с тех времен, когда они вместе начинали в Питере, — он уехал в Иркутск еще в октябре. Обещал вернуться к Новому году. Не вернулся. Потом обещал, что приедет отвезти дочь в школу после каникул. И снова не смог. — Тань, ты же знаешь: у него работа такая, — мягко сказал Миша. — Если бы мог — он бы приехал. Он тебя любит. — Я знаю, — Таня наконец повернулась к нему, и в ее голубых глазах не было ни злости, ни обиды. Только усталость. — Я все понимаю. Правда. Но мама не смогла — у нее первое заседание в новом году, важное дело. Папа не смог — у него операция какая-то секретная. И в итоге меня везет друг семьи. Как бандероль. — Эй! — возмутился Миша, но без настоящей злости. — Я не просто друг семьи! Я, между прочим, крестный! — Ты не крестный. Ты сам себя назначил. — Но ты же не против? — он улыбнулся, и Таня против воли улыбнулась в ответ. Против дяди Миши она действительно ничего не имела. Он был смешной, добрый, немного неуклюжий в быту, но надежный — из тех людей, которые появятся в три часа ночи, если им позвонить. Он когда-то работал в одном отделе с ее отцом, но, в отличие от вечно серьезного Брагина-старшего, никогда не забывал, что жизнь — это не только расследования. Он привозил Тане подарки на дни рождения, даже когда ее отец был в командировках, и всегда находил время, чтобы позвонить и спросить, как у нее дела. В каком-то смысле он действительно стал родным. — Ладно, — вздохнула она. — Прости. Я правда не дуюсь. Просто хотелось, чтобы он приехал. — Я понимаю, — серьезно ответил Миша. — Он тоже хотел. Но ты же знаешь своего отца: он сначала дело закроет, а потом уже живет. — Вот именно, — пробормотала Таня. — Сначала дело. А потом я. Внедорожник свернул с трассы на знакомую аллею. Впереди, за голыми ветвями дубов, показались ворота «Логоса». Усадьба выглядела как картинка из учебника истории: старинный особняк с колоннами, пруд, затянутый льдом. Красиво. Но Таня смотрела на все это без особого восторга — она привыкла. — Ну вот, — сказал Миша, паркуясь у ворот. — Доставлена в целости и сохранности. — Спасибо, дядь Миш, — Таня отстегнула ремень и потянулась за рюкзаком. — Погоди, — он остановил ее. — Тань, я серьезно. Если что-то будет нужно — звони. В любое время. Я приеду. Хоть ночью. — Я знаю, — она улыбнулась. — Ты хороший. — А то! — он взъерошил ей волосы, за что получил возмущенный взгляд. — Давай, беги. Морозный воздух обжёг щёки. Она поправила шапку, одёрнула рукав куртки — привычным движением взглянула на левую руку. Кварцевые часы на тонком запястье тикали ровно и спокойно, как всегда. Подарок матери. Вера Сергеевна вручила ей эти часы на тринадцатилетие со словами: «Время — единственное, что нельзя вернуть. Цени его». Вера Сергеевна вообще умела говорить так, что каждая фраза звучала как афоризм — сказывалась профессия адвоката. Таня любила мать за это. И за многое другое. Отца она тоже любила. Просто иначе. Юрий Иванович Брагин был человеком долга. Таня понимала это с детства. Он брал её с собой на работу — не в кабинет с допросами, конечно, а в свой кабинет, где пахло бумагами и крепким чаем, где на стенах висели карты и схемы. Он рассказывал ей о своей работе — осторожно, дозированно, опуская самые страшные подробности. Он учил её думать. И Таня гордилась им. Но ещё она скучала. Новый год она надеялась провести вместе. Он обещал приехать из Иркутска — командировка затянулась ещё с осени, — но в последний момент позвонил и усталым голосом сказал: «Прости, Танечка. Никак». Она не обиделась. Почти. Мама в первый рабочий день нового года должна была срочно явиться в суд — какое-то громкое дело, которое нельзя было отложить. Так и получилось, что отвозил её в «Логос» Миша Шибанов — друг отца, его бывший коллега, почти член семьи. Дядя Миша всегда был рядом на всех праздниках, днях рождения и прочих важных событиях. Он был надёжным. С ним было спокойно. Таня попала сюда в шестом классе. До этого была обычная московская школа — с крикливыми учителями, странными одноклассниками и вечным ощущением, что она какая-то «не такая». Ей занижали оценки. Не потому, что она плохо училась — напротив, — а потому, что кому-то не нравилась её фамилия, кому-то её манера задавать неудобные вопросы, а кому-то просто так, из вредности. Отец, уставший от бесконечных жалоб дочери, принял решение: перевести её туда, где к детям относятся серьёзно. Мать поддержала. Так Таня оказалась в «Логосе». И не прогадала. Здесь её способности наконец заметили. Учителя называли её «одарённым ребёнком» — не с насмешкой, а с уважением. История, литература, языки — всё это давалось ей легко и с удовольствием. Она запоем читала всё, что попадалось под руку, могла процитировать Карамзина или разобрать по косточкам политическую статью. Естественно-научные предметы шли тяжелее, но и по ним Таня вытягивала пятёрки — из упрямства, из нежелания сдаваться. Первым, с кем она подружилась в «Логосе», стал Артём. Калинин понимал её шутки — те самые, немного чёрные, неожиданные, которые смущали учителей и заставляли одноклассников оглядываться с непониманием. Однажды на уроке литературы, когда Виктор Николаевич Поляков пафосно рассуждал о трагической судьбе Анны Карениной, Таня вполголоса заметила: «Если бы она просто купила билет в другой поезд, роман был бы на двести страниц короче». Артём, сидевший через парту, фыркнул так, что его выгнали из класса. С этого всё и началось. Через Артёма она познакомилась с остальными. Рома — вечно голодный балагур, который мог рассмешить даже самого хмурого преподавателя. Даша — тихая, рассудительная, с неожиданно твёрдым характером. Вика — красивая, острая на язык, та, с кем Таня делила комнату. А потом был Макс. Максим Морозов. Она вспомнила его лицо — резкие черты, тёмные глаза, вечная полуулыбка, за которой никогда не поймёшь, что у него на уме. Он был лидером их компании — не потому, что кто-то его назначал, а потому, что это получалось само собой. Он говорил — и люди слушали. Он молчал — и всем становилось не по себе. С ним было интересно. С ним было опасно. И Таня до сих пор не решила, нравится ей это или пугает. Брагина толкнула тяжёлую дверь и вошла в холл. Здесь было тепло и тихо. Пахло деревом, книгами и едва уловимым ароматом хвои — кажется, где-то ещё не убрали новогодние украшения. Из коридора доносились приглушённые голоса — кто-то из учеников уже вернулся. Она быстрым шагом направилась к лестнице. Ей хотелось поскорее добраться до комнаты, разложить вещи, увидеть Вику и Дашу. Рассказать, как прошли каникулы. Посмеяться над чем-нибудь глупым. Забыть, что отец снова далеко и что мама, скорее всего, сейчас сидит в своём кабинете, обложившись бумагами, и даже не успела пообедать. Она почти дошла до лестницы, когда услышала шаги за спиной. — Брагина? — раздался знакомый, с ленцой, голос. — Не ожидал. Я думал, ты нас бросила. Таня обернулась. Макс стоял в дверях холла, прислонившись плечом к косяку. На нём была расстёгнутая толстовка, руки небрежно засунуты в карманы джинсов. Тёмные волосы слегка растрёпаны, на губах — та самая полуулыбка. Полу-вызов, полу-приветствие. «Морозов собственной персоной», — пронеслось у Тани в голове. — «Начинается». — Бросила? — переспросила она, выдержав его взгляд. — С чего ты взял? — Ну, — он лениво оттолкнулся от косяка и сделал шаг к ней, — каникулы кончились, а тебя всё нет. Я уж решил, что ты перевелась. Или сбежала. — Я не бегаю, — ответила Таня. — Ни от кого. И ни от чего. Макс усмехнулся — на этот раз шире, почти одобрительно. — Это я уже понял. Ладно, Брагина, увидимся. Он развернулся и направился обратно в коридор, оставив её стоять у лестницы с чемоданом и странным ощущением, что этот короткий разговор что-то изменил. Что-то, чего она пока не могла объяснить. — Увидимся, — прошептала она себе под нос и пошла наверх. В комнате её уже ждали. Вика, едва завидев Таню, взвизгнула и бросилась обниматься. Даша, как всегда более сдержанная, улыбнулась из своего угла и отложила книгу. — Ну наконец-то! — Вика схватила её за руки. — Мы уж думали, ты совсем не приедешь! Как каникулы? Что нового? — Всё нормально, — рассмеялась Таня. — Дайте хоть чемодан поставить. — Рассказывай! — потребовала Вика. — Всё-всё-всё. И Таня рассказала. О том, как встречала Новый год с мамой и дядей Мишей. О том, как звонил отец из Иркутска — уставший, но бодрый, обещал привезти какой-то невероятный подарок. И только об одном она не рассказала — о коротком разговоре в холле. О том, как Макс смотрел на неё. И о том, что этот взгляд до сих пор стоял у неё перед глазами. Вика плюхнулась на свою кровать, поджала ноги в ярких носках и заговорщически понизила голос: — Кстати! У нас новенький. Таня, расправлявшая покрывало, подняла голову. — Новенький? Среди года? Странно. Кто такой? Вика открыла было рот, но Даша, не отрываясь от книги, опередила её: — Парень какой-то. С младшей сестрой. Я видела, как они стояли у кабинета Виктора Николаевича . Он высокий, тёмные волосы. Сестра совсем маленькая, класс первый или второй. Таня переглянулась с Викой. Взгляд — секундный, почти неуловимый — скользнул между ними, и обе одновременно усмехнулись. Усмешка вышла совершенно одинаковой: понимающей, с лёгким оттенком ехидства. Даша нахмурилась, заметив этот обмен. — Что? — спросила она, отрываясь от книги. — Что смешного? — Ничего, — хором ответили Брагина с Кузнецовой и тут же снова переглянулись, едва сдерживая смех. — Я просто заметила новенького, — пожала плечами Старкова. — Что тут такого? Иду по коридору, вижу — стоит парень с чемоданом, рядом девочка. Всё. Вика демонстративно медленно, с преувеличенным пониманием закивала. — Конечно, Даш. Просто заметила. Просто парень. Просто в коридоре. Мы верим. Даша закатила глаза и с демонстративным стуком захлопнула книгу. — В конце концов, — произнесла она с нажимом, — я с Максом встречаюсь. Если вы забыли. — Мы не забыли, — мягко ответила Таня и отвернулась к своему чемодану, делая вид, что перебирает вещи. Но внутри у неё что-то дрогнуло. Как всегда при упоминании Макса. Она не была близка с Максимом — не так, как Даша, не так, как Павленко, не так, как любой другой член их компании, с которым можно было сидеть до утра, разговаривая обо всём и ни о чём. Но она не была ему и чужой. Между ними существовала какая-то странная, не до конца определённая связь — тонкая нить, о которой никто не знал. Это случилось в седьмом классе. Таня помнила тот день до мелочей: была весна, конец апреля, и они оказались вдвоём в пустом классе после уроков — кажется, оба задержались, потому что дежурили. За окном шумел дождь, один из тех внезапных апрельских ливней, которые начинаются ниоткуда и заканчиваются в никуда. Макс сидел на подоконнике, Таня — за партой, и они говорили о чём-то неважном. Об учителях. О контрольной по математике, которую она чуть не завалила. О том, что весна в этом году холодная. И вдруг он спросил — без перехода, без предупреждения, — глядя на неё тем же взглядом, что и сегодня в холле: — Брагина, а ты целоваться умеешь? Она опешила. Не от смущения — от неожиданности. — Нет, — честно ответила она. — Не умею. Макс тогда удивился. Она видела это по его лицу — он действительно удивился, хотя обычно скрывал свои эмоции за усмешкой. — Серьёзно? — переспросил он. — Ни разу? — Ни разу, — подтвердила Таня. — А что, это преступление? — Нет, — медленно ответил он. — Просто странно. Ты… ну, не знаю. Я думал, у такой, как ты, парней — очередь. — У такой, как я? — она насмешливо приподняла бровь. — Умной, красивой, — пояснил он. — С языком. — Может, очередь и есть, — парировала она. — Просто я их не пускаю. Макс рассмеялся — искренне, а не своей обычной усмешкой. И вдруг соскользнул с подоконника, шагнул к ней и, прежде чем она успела что-то понять, поцеловал её. Это не было грубо. Не было настойчиво. Это было… странно. Нежно. Изучающе. Он целовал её так, словно проверял что-то — или учил. А может, учился сам. Когда он отстранился, Таня не знала, что сказать. В голове гудело, и она поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы это заканчивалось. — Ну вот, — сказал он, и его голос прозвучал ниже обычного. — Теперь умеешь. — И что, — она постаралась, чтобы её голос не дрожал, — это был урок? — Типа того, — он усмехнулся. — Но ты способная ученица. Так что, может, повторим. И они повторили. Ещё несколько раз — на той же неделе, потом через месяц, потом ещё как-то. Это всегда происходило случайно: то в пустой аудитории, то в дальнем углу библиотеки, то поздно вечером в коридоре, когда все уже разошлись. Это не было отношениями. Не было романом. Это было что-то — только между ними. Они никогда не говорили об этом никому. Не договаривались — просто так вышло. И когда Даша впервые сказала, что они с Максом вместе, Таня не почувствовала ни ревности, ни обиды. Она просто приняла это как факт. Потому что то, что происходило между ней и Максом, было чем-то другим. Чем-то, что не требовало названий. — Тань, ты чего зависла? — Вика помахала рукой у неё перед лицом. — А? — Таня моргнула и вернулась в реальность. — Ничего. Задумалась.—Она тряхнула головой. — Слушайте, а вы не знаете, где Артём? Он мне плеер на каникулы давал, хочу вернуть. Даша, уже снова уткнувшаяся в книгу, не поднимая глаз, ответила: — Скорее всего, в комнате. А если нет, — она перевернула страницу, — то курят где-то. Ты же знаешь, они вечно находят какой-нибудь закуток. — Курят, — задумчиво повторила Таня. Для Вики и Даши она не курила. Точнее, бросила. Так они думали. Таня сама создала эту легенду пару лет назад, когда поняла, что девочки начинают коситься на неё после каждого совместного перекура с парнями. «Я бросила», — сказала она тогда, и это было воспринято с облегчением. Даша даже похвалила её за силу воли. Вика сказала что-то одобрительное про здоровый образ жизни. Только Калинин знал правду. Ничего она не бросила. Просто перестала курить с ними. Теперь она курила одна — поздно вечером, когда школа засыпала, или рано утром, когда ещё никто не проснулся. Иногда за школой, иногда в туалете. Это стало её личным ритуалом — пять минут тишины, дыма и мыслей, которые она никому не доверяла. Артём знал, потому что однажды случайно застал её. Она сидела на подоконнике в туалете, самом дальнем, которым почти никто не пользовался, — и пускала дым в приоткрытое окно. Он вошёл, увидел её, замер на секунду. Потом просто сказал: «Не спалишься?» — и протянул руку за сигаретой. С тех пор он был единственным, кто знал. И единственным, кому она позволяла составлять ей компанию — изредка, когда обоим нужно было помолчать. — Ладно, — сказала Таня, поднимаясь с кровати, — пойду поищу его. Всё равно надо плеер отдать. Таня вышла в коридор. В крыле старшеклассников было тихо — только откуда-то издалека доносился приглушённый смех. Она дошла до комнаты парней и постучала. Тишина. Постучала ещё раз — никакого ответа. «Ну конечно, — подумала она. — Где же ещё». Она уже знала, куда идти. Туалет. Место, которое облюбовали курильщики школы, несмотря на все запреты и регулярные облавы коменданта. Дверь была приоткрыта, из щели тянуло холодным воздухом и табачным дымом. Таня толкнула дверь и вошла. Морозов сидел на подоконнике, закинув одну ногу на другую, с тлеющей сигаретой в пальцах. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но в ту же секунду, как дверь скрипнула, он мгновенно соскользнул вниз — движение быстрое, хищное, отработанное. Он явно ожидал увидеть кого-то из учителей или, хуже того, коменданта. Рядом стояли Артём и Рома. Артём опирался плечом о стену, Павленко что-то рассказывал, жестикулируя сигаретой, но замолчал на полуслове. — Да успокойся, — первым нарушил тишину Артём, узнав вошедшую. — Это свои. Макс выдохнул и, всё ещё стоя на полу, прищурился. — Брагина? — в его голосе прозвучала смесь удивления и облегчения. — Я уж подумал, Галина Васильевна. — Галина Васильевна сейчас в столовой, — спокойно ответила Таня, закрывая за собой дверь. — Спасибо за разведданные, — усмехнулся Рома и затянулся. — Ты к нам по делу или так, поболтать? — По делу, — Таня шагнула к Артёму и вытащила из кармана плеер с наушниками. — Держи. Спасибо, выручил. Артём взял плеер, не глядя сунул его в карман толстовки и кивнул. — Да не за что. Как каникулы? — Нормально, — ответила Таня. — Москва, снег, родственники. Отец не приехал. Артём понимающе кивнул. Он знал про её отца — Таня нечасто говорила о нём, но когда говорила, Артём слушал. Макс, который всё это время молча стоял у подоконника, вдруг затушил сигарету о край жестяной банки, служившей пепельницей, и повернулся к Тане. — А ты, я смотрю, не спешишь возвращаться в свою башню из слоновой кости, — заметил он. — Решила проветриться? — Решила вернуть плеер, — ровно ответила Таня. — И проветриться. Макс смотрел на неё несколько секунд — тем же изучающим взглядом, что и в холле. Потом едва заметно кивнул, словно принял какой-то ответ. — Ну, раз уж ты здесь, — он достал из кармана пачку, выудил сигарету и протянул ей. — Будешь? Таня замерла. Она знала, что сейчас произойдёт. Знала, как отреагируют Рома и Дашина тень, незримо стоявшая у неё за плечом. Но Артём, прислонившийся к стене, молчал. Он просто смотрел на неё и ждал. Она взяла сигарету. — Брагина? — Павленко поперхнулся дымом. — Ты же вроде бросила? — Я много чего бросала, — ответила Таня и, прикурив от зажигалки, которую протянул Артём, затянулась. — Не всегда успешно. Морозов усмехнулся — на этот раз одобрительно. — А ты полна сюрпризов, — сказал он, глядя на неё с чем-то средним между уважением и любопытством. — Ты даже не представляешь насколько, — спокойно ответила Брагина и выдохнула дым в приоткрытое окно. Разговор потёк дальше — уже легче, свободнее. Рома, оправившись от шока, вернулся к своему рассказу про какую-то дурацкую историю, случившуюся с ним на каникулах. Артём лениво подкалывал его. Макс молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. А Таня стояла у окна, курила и думала о том, что каникулы кончились. И что-то подсказывало ей: эта четверть будет совсем не такой, как предыдущие. ****** Первый учебный день после каникул начался с урока Виктора Николаевича Полякова. Его уроки были похожи на мотивационные речи — он говорил о лидерстве, об успехе, о том, как пробиваться наверх, не оглядываясь на чужие мнения. Одни ученики его обожали, другие — опасались, но равнодушным не оставался никто. Сегодняшний урок не стал исключением. Поляков расхаживал вдоль доски, заложив руки за спину, и развивал свою любимую тему. Он говорил о том, что мир принадлежит тем, кто готов идти до конца. Что цель оправдывает средства — классическая формула, которую он повторял из года в год, — и что слабые всегда будут проигрывать сильным, потому что сильные не боятся испачкать руки. Класс слушал. Кто-то кивал, соглашаясь, кто-то задумчиво чертил в тетради, кто-то просто ждал, когда прозвенит звонок. Таня сидела за своей партой, машинально записывая ключевые фразы, но мысли её были далеко. Когда Поляков обратился к новенькому — Андрею Авдееву, в классе наступила тишина. Все обернулись, чтобы посмотреть на того, кто осмелился заговорить после пламенной речи учителя. Андрей не выглядел смущённым. Он говорил спокойно, ровно, тщательно подбирая слова, но в его голосе чувствовалась уверенность, которая не нуждалась в громкости. Он не согласился с Поляковым — не дерзко, не вызывающе, а аргументированно, как человек, который привык думать своей головой. В тот момент, когда Андрей говорил, Даша — сидевшая впереди, рядом с Максом — вдруг обернулась. Это было быстрое, почти незаметное движение, но Таня его уловила. Сначала она даже подумала, что Даша обернулась к ней — они сидели недалеко, и это было бы естественно. Но нет. Взгляд Даши был направлен чуть дальше, за спину Тани. Туда, где сидел Авдеев. И этот взгляд задержался на долю секунды дольше, чем требовало простое любопытство. Таня заметила это — и насторожилась. Что-то в этом взгляде было не так. Или, наоборот, слишком «так». Макс тоже заметил. Он сидел рядом с Дашей, чуть развалившись на стуле, и со стороны могло показаться, что происходящее его совершенно не интересует. Но Брагина слишком хорошо знала его, чтобы купиться на это. Она увидела, как на мгновение напряглись желваки на его скулах, как пальцы, лежавшие на краю парты, чуть сжались. Внешне — ничего. Ни слова, ни жеста, ни взгляда. Максим Морозов не из тех, кто показывает эмоции на публике. Но внутри у него явно что-то закипало. Урок закончился под звонок. Ученики засобирались, зашумели, задвигали стульями. Даша, как ни в чём не бывало, повернулась к Максу и что-то сказала — Таня не расслышала, — но Макс ответил коротко, почти не разжимая губ. Андрей Авдеев собрал тетради и направился к выходу, не замечая, что стал объектом сразу нескольких пристальных взглядов. Таня проводила его глазами, потом перевела взгляд на Макса. Тот уже стоял у двери, ожидая Дашу, и лицо его было абсолютно спокойным. Но Таня знала: спокойствие Макса — это самое опасное, что может быть. Она вышла из класса последней, чувствуя, как внутри разрастается смутное, необъяснимое предчувствие. ****** Вечер опустился на «Логос» незаметно — за окнами сгустилась темнота, и только редкие фонари вдоль аллеи отбрасывали на снег дрожащие желтые пятна. В комнате девочек горел неяркий свет настольной лампы, создавая тот самый уютный полумрак, в котором хорошо сидеть после долгого дня и говорить ни о чем и обо всем сразу. Компания собралась почти в полном составе. Артём Калинин, едва переступив порог, с торжественным видом извлёк из-под толстовки бутылку шампанского — ту самую, что привёз из дома после каникул. Родители, по его словам, не заметили пропажи, а если и заметили, то не подали виду. Бутылка была тут же откупорена с характерным хлопком, который заставил всех на мгновение замереть и прислушаться — не идёт ли комендант. Но в коридоре было тихо. Таня сидела на Викиной кровати, поджав под себя ноги. Рядом с ней устроилась Кузнецова, закутанная в плед, с пластиковым стаканчиком в руке. Чуть поодаль, свесив одну ногу на пол, расположился Артём — он то и дело подливал шампанское то себе, то Вике, то Тане, успевая при этом отпускать шутки, от которых Вика закатывала глаза, а Таня лишь качала головой с улыбкой. На кровати напротив царила другая атмосфера. Даша Старкова сидела, опираясь спиной на подушку, и вид у неё был самый безмятежный. Рома Павленко развалился рядом, заняв добрую половину кровати и, кажется, совершенно не переживая по этому поводу. Он что-то рассказывал — вполголоса, лениво, с обычной своей насмешливой интонацией, — а Даша изредка кивала, не то слушая, не то пропуская мимо ушей. Макс сидел рядом с Дашей — ближе всех, в обнимку с ней. Его рука небрежно лежала на её плече, пальцы машинально перебирали край рукава её кофты. Он почти не говорил, но его присутствие ощущалось острее всех разговоров. В этой расслабленной позе, в этом ленивом полувнимании ко всему происходящему чувствовалась та особая, собственническая уверенность, которая всегда исходила от Макса, когда он был с Дашей. Он был здесь. Он был с ней. И всем остальным оставалось просто принять это как факт. Где-то за окном, в глубине заснеженного парка, протяжно завыла собака. Звук был низкий, тоскливый — он словно прореза́л морозный воздух, добираясь до самых стен старой усадьбы. Вика вздрогнула и повернулась к окну. — Чего ж она воет? — спросила она, поёживаясь под пледом. Макс даже не обернулся. Он продолжал смотреть куда-то в пространство перед собой, но уголки его губ дрогнули в той самой усмешке, которая не предвещала ничего хорошего. — Это графская собака, — произнес он с той особенной, чуть ленивой интонацией, которая появлялась у него, когда он собирался дурачить кого-то. — Людоед. Даша, сидевшая в его объятиях, тихо засмеялась и подняла голову, заглядывая ему в лицо. — Какая собака? — переспросила она, и в её голосе прозвучала смесь скепсиса и любопытства. — Графская, — повторил Макс, и его лицо оставалось абсолютно серьёзным. — Графа Щербатова. Хозяина усадьбы. Вика нахмурилась. Она всегда была самой практичной в их компании и терпеть не могла, когда над ней подшучивали. — Ничего, что граф Щербатов умер после революции? — заметила она с подозрением. Даша усмехнулась — не столько над словами Вики, сколько над тем, с каким серьёзным видом Макс продолжал гнуть свою линию. Но тут в разговор вступил Рома. Он оторвался от своего стаканчика, поднял указательный палец и с видом знатока произнёс: — Сначала он зарыл сокровища и поставил собаку их охранять. Калинин, не пропустивший ни одной секунды этого импровизированного спектакля, тут же подхватил: — А она снюхалась с волками. — А их детки ходят по лесу и жрут всё, что попадётся на пути, — продолжил Морозов , и в его голосе зазвучали зловещие нотки. — Месяц без человеченки не могут. Привыкли. На этом моменте Таня, которая до сих пор молча слушала, потягивая шампанское, решила, что пора вступать. Она поймала взгляд Артёма — всего на долю секунды, — и в этом взгляде промелькнуло то самое, неуловимое, что бывает между сообщниками, задумавшими одну на двоих шутку. — Они ж всех местных пожрали, — подхватила она, и в её голосе прозвучала та самая мрачная, «чёрная» интонация, за которую её ценили посвящённые. — Теперь к школе присматриваются. Принюхиваются. Вика и Даша синхронно уставились на друзей. На их лицах читалось такое искреннее, неподдельное изумление пополам с ужасом, что Таня едва не рассмеялась прямо посреди своей реплики. Вика переводила взгляд с Тани на Артёма, с Артёма на Рому, с Ромы на Макса. Даша замерла, чуть приоткрыв рот, и даже забыла отодвинуться от плеча Макса. Таня снова переглянулась с Артёмом. На этот раз они не стали скрывать этот взгляд — он был слишком очевидным, слишком красноречивым. Макс заметил его мгновенно. Его глаза блеснули в полумраке, и он первым не выдержал — рассмеялся. Коротко, хрипловато, но искренне. И этот смех стал сигналом для остальных. Артём захохотал, хлопнув себя по колену. Таня смеялась, запрокинув голову и чувствуя, как напряжение этого дня наконец отпускает. — Поверили, — констатировал Макс, и в его голосе прозвучало нескрываемое торжество. Вика, осознав, что её разыграли, швырнула в Макса подушкой, но промахнулась и попала в Рому, который от неожиданности икнул. Даша покачала головой, пытаясь сохранить возмущённое выражение лица, но уголки её губ предательски подрагивали. Таня, всё ещё смеясь, развернулась к Роме и подняла раскрытую ладонь. Звук хлопка получился звонким, почти торжественным. Рома ответил ей тем же, и в его глазах плясали смешинки. Затем она повернулась к Артёму — тот сидел ближе, и дать ему пять было проще простого. Ещё один хлопок. До Макса она не дотягивалась. Он сидел на противоположной кровати. Таня на мгновение задумалась, потом — неожиданно для самой себя — вытянула ногу. Носок её тапочка коснулся его ноги. Она легонько стукнула по нему — раз, другой. — Пять, — сказала она. Макс опустил взгляд на их ноги, потом поднял глаза на неё. В его лице промелькнуло что-то — тень удивления, смешанная с одобрением, — и он чуть сильнее надавил ступней в ответ. — Засчитано, — сказал он. И в этот момент Таня поняла: вечер удался. Парни ушли около одиннадцати — так же шумно, как и появились, оставив после себя пустую бутылку из-под шампанского, смятый плед на кровати Даши и ощущение той особенной, чуть пьянящей свободы, которая всегда сопутствовала их тайным посиделкам. Артём, уходя, подмигнул Тане и шепнул: «Завтра продолжим». Рома, зевая, пробормотал что-то про то, что первая пара — физкультура и что он ни за что не пойдёт. Макс ушёл последним, задержавшись на пороге ровно на секунду дольше, чем требовали приличия. Он ничего не сказал — только бросил короткий взгляд в сторону Тани, — и дверь за ним закрылась. Даша уже переоделась в пижаму и теперь расчёсывала волосы , сидя на своей кровати. Её движения были медленными, почти сонными. Таня стояла у комода, перебирая какие-то мелочи — заколки, тюбики с кремом, старый билет из кино, завалявшийся с осени. Она не была занята чем-то конкретным — скорее, оттягивала момент, когда придётся лечь в постель и остаться наедине с собственными мыслями. — Я на пару минут, — Вика накинула кофту и направилась к двери. — К Олегу. Даша хмыкнула, не оборачиваясь. — На пару минут? В прошлый раз ты вернулась через час. — В прошлый раз был особый случай, — отмахнулась Вика и выскользнула в коридор. Дверь за ней тихо закрылась. В комнате стало непривычно тихо — только тикали кварцевые часы на Танином запястье да где-то вдалеке, за окном, шумел ветер в кронах старых лип. — Тань, — позвала Даша. Она уже отложила расчёску и теперь сидела, поджав ноги, глядя на подругу. — У тебя всё в порядке? Таня потянулась за баночкой с кремом для рук. Открыла её, зачерпнула немного, начала втирать в кожу — медленно, методично, сосредоточившись на этом простом движении так, словно оно было самым важным делом на свете. — В порядке, — ответила она. — С чего ты взяла? — Ты сегодня была тихая, — сказала Даша. — Слишком тихая. Таня продолжала втирать крем. Её пальцы скользнули по запястью, наткнулись на ремешок часов. Она машинально потянулась, чтобы снять их — мать всегда говорила, что часы надо снимать на ночь, что ремешок должен отдыхать, а кожа — дышать, но в последний момент пальцы замерли. Она провела по гладкому циферблату, по тонкой серебристой цепочке, и отдёрнула руку. Часы остались на запястье. — Ничего не случилось, — сказала она, наконец повернувшись к Даше. — Правда. Просто первый день после каникул. Устала. Даша посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Она не поверила — Таня видела это по её глазам, — но не стала настаивать. — Можешь не рассказывать, — тихо произнесла Даша. — Я не лезу. И она действительно не лезла. Это было одно из тех качеств, за которые Таня ценила Дашу больше всего. Она не выпытывала, не давила, не требовала откровенности. Она просто ждала. И это ожидание было красноречивее любых расспросов. Таня закрыла баночку с кремом и поставила её на комод. Потом — медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом, — пересекла комнату и опустилась на край Дашиной кровати. Пружины тихо скрипнули под её весом. Она сидела, ссутулившись, глядя в пол, и молчала. Даша подтянулась в постели, села повыше, обхватив колени руками. Она не придвинулась ближе, не попыталась обнять или коснуться — просто сидела и ждала. Таня подняла руки и закрыла лицо ладонями. От её кожи пахло кремом — лёгкий, почти неуловимый аромат ромашки. Несколько секунд она сидела так, не произнося ни слова, и единственным звуком в комнате было тиканье часов на её запястье — ровное, спокойное, неумолимое. Даша ждала. Она знала: если Тане нужно будет сказать — она скажет. А если нет — то никакие расспросы не помогут. Иногда молчание говорит больше, чем слова. Иногда присутствие важнее, чем разговор. Брагина так и сидела, закрыв лицо руками, и время словно застыло в маленькой комнате с приглушённым светом ночника. Тишина была густой, почти осязаемой — только ветер за окном да ровное, спокойное тиканье кварцевых часов на её запястье. Стрелки двигались беззвучно, но каждый их шаг отдавался в тишине гулко, размеренно, неотвратимо. Даша не двигалась. Она сидела на постели, обхватив колени руками, и смотрела на подругу. В её взгляде не было ни жадного любопытства, ни назойливого сочувствия — только тихое, терпеливое ожидание. Так ждут, когда распустится цветок. Так ждут, когда созреет слово. Таня наконец отняла руки от лица. Её глаза были сухими, но в них стояло что-то глубокое, запрятанное далеко внутрь — то, что она не показывала никому. Она не плакала. Она вообще редко плакала. Но сейчас, в этом полумраке, рядом с человеком, который не требовал объяснений, она позволила себе просто быть. Без масок. Без шуток. Без «всё в порядке». Она опустила руки на колени. Пальцы машинально коснулись ремешка часов — подарка матери, — и замерли. Таня не сняла их. Что-то в этом жесте — или в отказе от него — говорило больше, чем любые слова. Она словно держалась за эти часы как за якорь. Как за напоминание о том, кто она и откуда. За окном снова завыла собака — та самая, о которой они шутили час назад. Но теперь её вой не казался смешным. Он был тоскливым, протяжным, почти человеческим в своём одиночестве. Таня прислушалась к этому звуку, и что-то в её лице дрогнуло — тень, промелькнувшая и исчезнувшая. Даша по-прежнему молчала. Она понимала: иногда слова — лишние. Иногда нужно просто быть рядом. Просто сидеть на расстоянии вытянутой руки и ждать. И она ждала. Таня наконец подняла голову и встретилась с ней взглядом. В этом взгляде не было ни благодарности, ни извинения — только молчаливое признание. Признание того, что Даша здесь. Что она видит. Что она не лезет, но и не уходит. И этого было достаточно. — Я, наверное, пойду спать, — тихо сказала Таня. Даша кивнула. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответила Таня и поднялась с её кровати. Она вернулась к себе, забралась под одеяло и уставилась в потолок. Часы на запястье продолжали тикать. Она не сняла их и в этот раз. В комнате было тихо. Только ветер за окном и далёкий, едва слышный вой — словно эхо их собственных невысказанных слов. Таня едва коснулась подушки — и тут же провалилась в сон. Глубокий, тёмный, без сновидений. Сказалась дорога, долгий день, шампанское, нервы — всё разом навалилось и выключило её, как лампочку. Она даже не слышала, как вернулась Вика, как та, тихо чертыхаясь, пробиралась к своей кровати в темноте, как скрипнула половица под чьей-то ногой. Ничего не слышала. Только тишина. Только пустота. А потом — голос. — Таня. Таня, проснись. Она не сразу поняла, где находится. Голос доносился откуда-то издалека, пробиваясь сквозь толщу сна, как свет сквозь воду. Кто-то тряс её за плечо — настойчиво, но осторожно. — Тань, да проснись же ты! Она с трудом разлепила глаза. Над ней склонилась Даша — уже одетая, с встревоженным лицом. За её спиной маячила Вика, которая нервно теребила край кофты и выглядела так, словно увидела привидение. В комнате горел ночник, и его слабый свет выхватывал из темноты только ближайшие предметы: край комода, спинку кровати, циферблат часов на Танином запястье. Стрелки показывали начало первого часа — за окнами ещё было темно. — Что случилось? — голос у Тани был хриплый, спросонья она вообще плохо соображала. — Пожар? Тревога? — Хуже, — коротко ответила Вика. И они рассказали. Сбивчиво, перебивая друг друга, проглатывая слова. О том, что четверть часа назад в дверь постучали — тихо, почти неслышно, — и на пороге стоял Иван Савельич, их историк. Он был бледен, взволнован и говорил шёпотом, постоянно оглядываясь через плечо. Сказал, что в школе опасно. Что происходит что-то страшное, чего он пока не может объяснить, но обязательно объяснит. Что им — всей их компании — нужно прийти завтра в десять утра на старое кладбище, что в лесу за парком. И что они должны быть осторожнее — все, без исключений. После этого он так же быстро исчез, словно растворился в предрассветном сумраке коридора. Таня слушала, пытаясь заставить мозг работать. Получалось плохо. В голове гудело, глаза слипались, и единственное, что она уяснила из всего сказанного, — это слово «кладбище». — На кладбище, — повторила она, зевая. — Самое то. Как в парке развлечений. Только каруселей не хватает. Даша поджала губы. Вика скрестила руки на груди. Обе смотрели на неё с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. — Очень смешно, — холодно произнесла Даша. — Просто уморительно. А теперь давай одевайся. Нужно идти к парням. Брагина вздохнула, с трудом сползла с кровати и потянулась за одеждой. Часы на запястье тихо тикали, отсчитывая секунды этого странного, неожиданного утра. В комнате парней горел верхний свет — резкий, непривычно яркий после полумрака коридора. Когда девочки вошли, их уже ждали. Вернее, не ждали — каждый был занят своим делом, но появление трёх взволнованных одноклассниц в столь поздний час явно выбивалось из привычного распорядка. Андрей Авдеев сидел на своей кровати — дальней, у окна. В руках он держал книгу, и со стороны могло показаться, что он полностью погружён в чтение. Но Таня заметила: его глаза не двигались по строкам. Он просто смотрел в одну точку, делая вид, что читает, и ни разу не поднял взгляд на вошедших. Словно их здесь не было. Словно всё происходящее его не касалось. Вика без церемоний плюхнулась на кровать Ромы, поджав под себя ноги. Рома сидел рядом на стуле, развернув его спинкой вперёд, и что-то сосредоточенно чертил в тетради — кажется, даже не связанное с учёбой. Какие-то схемы, стрелки, неразборчивые пометки на полях. Он поднял голову, кивнул вошедшим и снова уткнулся в свои записи. Макс сидел на своей кровати, откинувшись к стене, и тихо, почти неслышно перебирал струны гитары. Инструмент лежал у него на колене, и он не играл — именно настраивал, то и дело подкручивая колки и пробуя звук. Его движения были ленивыми, расслабленными, но взгляд то и дело скользил по комнате — и возвращался к Тане. Она чувствовала это кожей: короткие, как вспышки, взгляды, которые он тут же отводил. Слишком быстрые, чтобы кто-то заметил. Слишком частые, чтобы она не заметила. Даша ходила по комнате — она никогда не могла усидеть на месте, когда волновалась. Её шаги были нервными, отрывистыми, она то и дело взмахивала руками, рассказывая о ночном визите. Слова сыпались из неё потоком — про Ивана Савельича, про его бледное лицо, про то, что он велел быть осторожнее, про кладбище, про завтра в десять вечера. Таня сидела на кровати Макса — на самом краю, прислонившись спиной к холодной стене. Ей было всё равно, чья это кровать. Ей хотелось только одного: закрыть глаза и снова провалиться в сон. Она слушала Дашу вполуха, изо всех сил пытаясь не зевать, и время от времени прикрывала глаза — на секунду, на две, — а потом резко открывала, понимая, что ещё немного — и она уснёт сидя. Когда Даша закончила, в комнате повисла пауза. Артём, сидевший на полу у шкафа, нарушил её первым. — Значит, в школе опасно? — переспросил он, и в его голосе прозвучал скепсис. Даша кивнула. — А вот на кладбище Диснейленд, — продолжил Артём, приподнимая бровь. — Вы же гоните. Таня встрепенулась. Слова Артёма были ровно тем, о чём она подумала с самого начала, но не смогла сформулировать из-за недосыпа. — И я им то же самое сказала, — негромко подала она голос со своего места. Даша резко обернулась к ней. — Мы не гоним! — её голос прозвучал обиженно, почти возмущённо. — Я серьёзно! Макс перестал перебирать струны. Он поднял голову, и на его лице появилась та самая ленивая усмешка, которая обычно предвещала очередную шутку. — Маньячила ваш Савельич, — протянул он. — Он вас на свидание приглашает. Вы идите. Прямо так, в пижамах. Таня неожиданно для самой себя оживилась. Сонливость на мгновение отступила, уступив место той мрачноватой иронии, которая всегда была её защитной реакцией на стресс. — Зачем в пижамах? — подала она голос со своего места. — Наверное, лучше без пижам. Рома, до этого молча сидевший над своими схемами, наконец не выдержал. Он отложил карандаш, уткнулся лбом в сгиб локтя и засмеялся — негромко, но заразительно, так, что плечи его затряслись. — Вы придёте туда, — подхватил он сквозь смех, — а он давай превращаться. — В кого? — тут же спросил Калинин, и в его глазах загорелся азартный огонёк. Ответ прозвучал дуэтом — не сговариваясь, в один голос, словно они репетировали это заранее: — В хомячка, — сказали Таня и Макс одновременно. Она удивлённо покосилась на него. Он — на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, а скорее любопытство, смешанное с уважением. Как будто он не ожидал, что она подхватит именно эту фразу. Даша остановилась посреди комнаты. Её лицо выражало крайнюю степень отчаяния. — Хватит ржать! — её голос прозвучал резко, почти зло. — Может, ему и вправду нужна помощь! Вы вообще об этом подумали? — Нужна, — согласилась Таня. — В больнице. Она сказала это тихо, почти буднично, и именно эта невозмутимость добила Рому окончательно. Он снова прыснул, на этот раз громче, и спрятал лицо в ладонях. Артём тоже не выдержал — захохотал, откинувшись на кровать. Вика, которая до сих пор молча сидела на кровати, резко выпрямилась. — Прекратите! — её голос прозвучал громче, чем она, кажется, сама ожидала. — Ну что вы как дураки. В комнату постучали — негромко, почти неслышно. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась маленькая головка с растрёпанными волосами. Это была Надя, младшая сестра Андрея Авдеева, — худенькая второклассница с огромными, испуганными глазами. Девочки одновременно подняли головы и замерли. Появление ребёнка в крыле старшеклассников в такой ранний час было делом неслыханным. Макс, сидевший на своей кровати, отложил гитару и поднялся одним плавным, хищным движением. — Ты чего здесь делаешь, мелочь пузатая? — произнёс он, и его голос прозвучал не столько зло, сколько насмешливо. Но Андрей уже был на ногах. Он бросил на Макса быстрый, предупреждающий взгляд — спокойный, но твёрдый. — Не трогай ее , — сказал он, и это прозвучало как констатация факта, а не как оправдание. Затем он присел перед сестрой на корточки, оказавшись с ней вровень, и спросил — тихо, так, как спрашивают только у самых близких: — Надюш, что случилось? Девочка потеребила край рукава и прошептала, глядя в пол: — Мне страшно. Андрей не стал задавать лишних вопросов. Он просто кивнул и выпрямился. — Хорошо. Оставайся. Вика и Даша переглянулись. На их лицах — почти синхронно — расцвели тёплые, умилённые улыбки. В этом было что-то невероятно трогательное: этот новый, ещё толком не знакомый парень, который держался особняком и ни с кем не сближался, сейчас стоял перед младшей сестрой с такой спокойной, уверенной нежностью, словно всю жизнь только и делал, что заботился о ней. Андрей подвёл Надю к своей кровати, откинул одеяло и уложил её, заботливо подоткнув края со всех сторон. Девочка тут же свернулась калачиком и стала похожа на крошечного зайчонка. Макс, наблюдавший эту сцену со стороны, усмехнулся — одними уголками губ, — но ничего не сказал. Таня к этому моменту уже не то чтобы сидела на кровати Макса — она полулежала, и веки её предательски тяжелели. Разговоры, смех, напряжение — всё это отступило куда-то на задний план. Она прикрыла глаза — всего на минуту, — и реальность начала расплываться, теряя чёткие очертания. Макс заметил это. Он повернулся к ней и вдруг изменился в лице — изобразил ту самую преувеличенную, карикатурную заботу, которую только что проявил Андрей. Его голос стал нарочито нежным, сладким до приторности: — Танюш, тебе не страшно? Может, тебя тоже уложить? Одеялко подоткнуть? Сказочку рассказать? Даша прыснула в кулак. Вика закусила губу, чтобы не рассмеяться в голос. Таня приоткрыла один глаз, совершенно не понимая, что происходит. — Чего? — сонно пробормотала она. — Вы о чём? Она обвела комнату мутным взглядом, но ничего подозрительного не заметила. Макс уже снова сидел с невинным выражением лица, Андрей поправлял одеяло сестре, девочки прятали улыбки. И вдруг — как гром среди ясного неба — Рома вскочил со стула. Его лицо выражало крайнюю степень тревоги. — Шухер! — бросил он, понизив голос до шёпота. — Галина. Эффект был мгновенным. Девочек как ветром сдуло. Вика, не раздумывая ни секунды, нырнула под кровать Ромы и затихла там, слившись с тенями. Даша метнулась к кровати Макса и исчезла под ней с проворством, которому позавидовал бы любой спецагент. Таня вскочила, но её сознание ещё не до конца проснулось, и она на долю секунды застыла посреди комнаты, пытаясь сообразить, куда деваться. Её взгляд метался по сторонам. Парни уже лежали на своих кроватях, изображая глубокий сон. Артём, приподнявшись на локте, сделал Тане отчаянный жест — мол, давай сюда, под кровать, быстрее. Андрей тем временем быстро и аккуратно спрятал Надю под одеялом, заслонив её подушкой. Сестра притихла, как мышка. Дверь распахнулась. На пороге стояла Галина Васильевна — завхоз «Логоса», женщина с железным характером и способностью появляться именно там, где её меньше всего ждали. Она обвела комнату цепким, сканирующим взглядом. — Во-первых, — произнесла она ледяным тоном, — не «Галина», а Галина Васильевна. А во-вторых, — она сделала драматическую паузу, от которой у всех присутствующих похолодело внутри, — Кузнецова, Старкова и Брагина. На выход. Макс сел на кровати, потянулся с самым беззаботным видом и сказал: — Галина Васильевна, ну зачем вы так врываетесь? Это же вредно. Галина Васильевна даже бровью не повела. — А я вообще вредная, — ответила она, и в этом ответе прозвучала такая непоколебимая уверенность, что спорить было бесполезно. Рома приподнялся на локте и подхватил с самым серьёзным выражением лица: — Вы знаете, какие нам сны теперь плохие сниться будут? — Догадываюсь, — сухо ответила Галина Васильевна. — Поэтому, если кого-то найду, — тот делает мне педикюр. Три тяжёлых вздоха — или, скорее, стона раздались из-под кроватей. Вика выползла первой, с растрёпанными волосами и таким видом, словно она только что проиграла битву с судьбой. За ней — Даша, стараясь сохранить остатки достоинства. Последней, потирая ушибленный локоть, выбралась Таня. На её лице застыло выражение человека, который ещё не до конца понял, что произошло. — В свою комнату. Живо, — скомандовала Галина Васильевна. Девочки, понурив головы, двинулись к выходу. Каждая на ходу буркнула «извините». Но на полпути Таня вдруг обернулась, сделала страшные глаза и скорчила такую гримасу, что Рома фыркнул в подушку. Вика, проходя мимо Артёма, показала ему язык. Даша изобразила оскорблённое достоинство так гротескно. Дверь за девочками закрылась. В комнате воцарилась тишина. Галина Васильевна обвела помещение последним, контрольным взглядом. Её глаза на долю секунды задержались на кровати Андрея — на подозрительном бугорке под одеялом, который не мог быть ничем иным, кроме как маленькой сестрёнкой. Андрей замер. Но Галина Васильевна ничего не сказала. Она просто подмигнула ему — быстро, почти незаметно, — развернулась и вышла, плотно притворив за собой дверь. ******** Девочки вернулись в свою комнату, всё ещё перешёптываясь и прыская от смеха. Вика, не раздеваясь, рухнула на кровать и пробормотала что-то про «Галину Васильевну и её педикюр». Даша забралась под одеяло и почти сразу затихла — сказалась бессонная ночь и утренний переполох. Через пару минут в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только ровным дыханием спящих. Таня не спала. Она лежала, глядя в потолок, и прислушивалась к себе. Сна не было ни в одном глазу — короткая дрёма на кровати Макса и внезапный выброс адреналина сделали своё дело. Но дело было не только в этом. Что-то тянуло её изнутри — то самое, что она заглушала весь день смехом, шутками, компанией. Она тихо, стараясь не скрипеть половицами, поднялась с постели. В Москве сейчас — около часа ночи. А в Иркутске, где отец, — почти шесть утра. Значит, он уже проснулся. Или ещё не ложился. Она накинула кофту и выскользнула в коридор. Идти пришлось недалеко — до дальнего туалета, где ещё днем они курили с парнями. Сейчас здесь было пусто и тихо, только холодный воздух из приоткрытого окна шевелил край старой занавески. Таня плотно закрыла за собой дверь, прислонилась спиной к холодной кафельной стене и достала телефон. Она не знала, зачем звонит. Не было никакого конкретного повода, никакой срочной новости. Ей просто нужно было услышать его голос. Убедиться, что он жив, здоров, что с ним всё в порядке. Что он есть. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом — щелчок, и знакомый, чуть хрипловатый со сна голос: — Танюш? У неё перехватило горло. Она зажмурилась, прижимая телефон к уху. — Привет, пап. — Что-то случилось? — в его голосе мгновенно прорезалась та самая профессиональная собранность, которая никогда не покидала его до конца. — Ты почему не спишь? У вас же ещё раннее утро. — Ничего не случилось, — быстро сказала она. — Правда. Просто... просто захотела тебя услышать. В трубке повисла короткая пауза. Таня слышала, как отец выдохнул — длинно, медленно, словно сбрасывая напряжение. — Я тоже рад тебя слышать, — сказал он уже мягче. — Как прошёл первый день? Как каникулы? Как мама? — Мама в порядке, — ответила Таня. — Каникулы нормально. Первый день... странный. — Странный — это как? Она помедлила. Рассказывать про Ивана Савельича, про кладбище, про ночной переполох не хотелось — отец сразу начнёт волноваться, задавать вопросы, возможно, даже позвонит директору. — Просто странный, — повторила она. — Новенький у нас. Девчонки переполошились. Ничего особенного. Отец хмыкнул. Он явно не поверил, но давить не стал — никогда не давил, и за это Таня была ему особенно благодарна. — Как твои дела? — спросила она, переводя разговор на него. — Как Иркутск? — Иркутск — это Иркутск, — в его голосе прозвучала усталая усмешка. — Холодно. Много работы. Снега по пояс. Но ты же знаешь, я привык. — Ты там надолго? — Ещё на пару недель, минимум. Дело сложное. Но ты не переживай, со мной всё в порядке. Миша на связи, если что — он поможет. Ты ему звони, если что-то понадобится. — Хорошо, — сказала Таня. Она не стала говорить, что Миша — это, конечно, здорово, но он — не отец. Что она скучает. Что ей страшно — не из-за школы, не из-за странных визитов учителей среди ночи, а из-за того, что отец где-то далеко, в холоде, в опасности, а она ничего не может сделать. Вместо этого она сказала: — Береги себя, пап. — Ты тоже, Танечка, — ответил он. — И не ходи одна по ночам. Она слабо улыбнулась. Он всегда был следователем — даже на расстоянии в пять тысяч километров. — Обещаю. Ещё пара слов — ничего не значащих, просто чтобы растянуть минуты, и Таня нажала отбой. Прислонилась затылком к холодной плитке. Закрыла глаза. В туалете было тихо. Только ветер за окном гудел в кронах старых лип да где-то далеко, на первом этаже, хлопнула дверь. Она постояла так ещё минуту. Потом выпрямилась, поправила кофту и вышла в коридор. Возвращаться в комнату не хотелось, но нужно было. В конце концов, завтра — то есть уже сегодня — их ждало старое кладбище в лесу, Иван Савельич с его тайнами и ещё Бог знает что. Таня тихо прокралась обратно в комнату, забралась под одеяло и закрыла глаза. Теперь сон пришёл — неглубокий, тревожный, но всё же сон. Часы на её запястье продолжали тикать.