Между нами лед

Утро встретило Таню безжалостно. Прозвеневший на рассвете будильник она даже не услышала — пришлось Вике стащить с неё одеяло, а Даше — бесцеремонно потрясти за плечо. Таня села на кровати, чувствуя себя так, словно по ней проехался каток. Короткий предутренний сон после звонка отцу не принёс облегчения — только тяжесть в теле и вязкую, мутную пелену перед глазами. Она машинально умылась, переоделась в школьную форму и поплелась вслед за подругами вниз по лестнице. В столовой было шумно и людно. Пахло свежей выпечкой, чаем и чем-то сладким — кажется, ванильными булочками, которые повара подавали только по особым случаям. Ученики сновали между столами, звенели подносами, перекрикивались через весь зал. Таня взяла себе только чашку чая и тарелку с овсянкой, к которой почти не притронулась — сидела, подперев голову рукой, и мечтала только об одном: чтобы этот день поскорее закончился. Рядом с ней, по правую руку, сидела Даша, по левую — Вика. Девушки что-то бурно обсуждали — кажется, вчерашний визит Галины Васильевны, — но Таня почти не вслушивалась. Она рассеянно помешивала ложкой остывающую кашу и думала о своём. Их стол был почти в полном сборе. Рядом с Дашей, как всегда, сидел Макс — расслабленный, чуть развалившийся на стуле, с неизменной полуулыбкой на губах. Дальше расположились Артём и Рома: первый лениво ковырял вилкой омлет, второй что-то увлечённо дорисовывал на салфетке, периодически показывая результат Калинину и получая в ответ одобрительные кивки. Компания гудела, смеялась, перебрасывалась шутками — обычное утро в «Логосе». Брагина заметила Андрея раньше, чем он подошёл. Он двигался через зал неспешно, но целеустремлённо — высокий, слегка сутуловатый, с неизменной книгой под мышкой. А за руку он держал Надю. Маленькая второклассница семенила за братом, едва поспевая, и озиралась по сторонам с тем настороженным любопытством, с каким смотрят на новый мир дети, оказавшиеся не в своей тарелке. Андрей остановился напротив их стола и обратился прямо к Максу: — Пододвинься, пожалуйста. Макс даже не пошевелился. Он поднял глаза — медленно, лениво, всем своим видом показывая, что не привык выполнять чужие команды. — Ну, во-первых, детский стол рядом, — он небрежно указал рукой куда-то в противоположный конец зала, — а во-вторых, ты не в автобусе и не многодетная мать. Даша, сидевшая рядом, тронула его за локоть: — Макс, пододвинься. Он бросил на неё короткий взгляд — не раздражённый, скорее оценивающий, — и вдруг, к удивлению всех присутствующих, подвинулся. Ровно настолько, чтобы Андрей и Надя могли сесть. Андрей опустился на край стула, усадил сестру рядом и молча придвинул к ней тарелку. Но не успели они взяться за приборы, как к столу решительным шагом подошла Елена Сергеевна Крылова — завуч, чьё появление никогда не сулило ничего хорошего. Она остановилась напротив Нади и произнесла — негромко, но так, что за столом мгновенно стихли все разговоры: — Надя, это стол для старшеклассников. Пойдём. И, не дожидаясь ответа, взяла девочку за руку — не грубо, но властно. Надя испуганно оглянулась на брата, но спорить не посмела. Андрей встал. Таня не слышала, о чём они говорили — голоса были приглушёнными, слова тонули в общем шуме столовой, — но последнюю фразу Елены Сергеевны она разобрала отчётливо. — Правила для всех одни. Андрей вернулся за стол один. Его лицо было мрачнее тучи, но он ничего не сказал — просто сел и уставился в свою тарелку. Таня усмехнулась — коротко, одними уголками губ. Не над Андреем. Над ситуацией. Над этой железобетонной, не терпящей возражений интонацией, которую Крылова оттачивала годами. — Гиена как всегда, — тихо, почти шёпотом произнесла она. Прозвище было старым, придуманным ещё в седьмом классе, и давно уже стало частью внутреннего школьного фольклора. Артём, сидевший через стол, услышал. Он дёрнул уголком рта, пытаясь сдержаться, но не выдержал и прыснул от смеха, торопливо прикрывая рот ладонью. В этот момент Макс поднялся. Он наклонился к Даше, шепнул ей что-то на ухо — та кивнула, — и направился к выходу из столовой, засунув руки в карманы. Андрей проводил его взглядом и мрачно процедил: — Тюряга, а не школа. Таня негромко, скорее для себя, чем для окружающих, заметила: — Если ничего не соблюдать, то конечно. Она понимала, что это несправедливо. Что Надя — ребёнок, что ей нужно время привыкнуть, что правила существуют не для того, чтобы мучить, а для порядка. Но что-то в этой ситуации — в том, как быстро среагировала Крылова, как беспомощно оглянулась Надя, как напрягся Андрей, — задело её саму. Может быть, потому, что она когда-то тоже была новенькой. Может быть, потому, что слишком хорошо знала, каково это — быть чужой в «Логосе». Рома, услышав её слова, хмыкнул: — Кто бы говорил. Таня не успела ответить — в столовую вернулся Макс. Он шёл неспешно, на ходу вытирая руки бумажной салфеткой, которую потом небрежно скомкал и бросил на поднос. Подойдя к столу, он остановился за спиной Андрея и произнёс — громко, так, чтобы слышали все: — Авдеев, да? Тебя к телефону. Предки. Андрей замер с вилкой в руке. — Что? — В смысле, предки, — повторил Макс с той особенной, ничего не выражающей интонацией, за которой могло скрываться что угодно. — Звонят. Волнуются. Андрей бросил взгляд в сторону двери, окликнул сестру и почти бегом выскочил из столовой. И тут Таня заметила то, чего не заметили остальные. Макс, провожая его взглядом, быстро, почти неуловимо подмигнул парням. Артём отвёл глаза и уткнулся в свою тарелку. Рома, напротив, широко ухмыльнулся. У Тани внутри что-то сжалось. Она не знала, что именно произошло — и, возможно, не хотела знать, — но интуиция, доставшаяся ей от отца, сработала мгновенно. Этот взгляд. Это подмигивание. Эта неестественная готовность, с которой Макс сообщил новость. Нет, тут что-то нечисто. Она промолчала. Максим тем временем обошёл стол и остановился ровно напротив Тани. Не рядом с Дашей — а именно напротив неё. Он стоял так близко, что она почувствовала запах его одеколона — что-то терпкое, с нотками хвои и кожи. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и Таня уже подняла голову, готовая услышать очередную колкость или странный вопрос, — как вдруг в дверях столовой что-то грохнуло. Андрей Авдеев ворвался обратно. Его лицо было искажено яростью — той самой холодной, расчётливой яростью, которая страшнее любого крика. Он пересёк зал в три широких шага и, не говоря ни слова, повалил Макса на пол. Удар. Ещё удар. Звон опрокинутого подноса. Чей-то крик. Сидящие за столом вскочили одновременно. Артём и Рома бросились разнимать. Даша вскрикнула. Вика отшатнулась, прижав руки ко рту. Таня застыла на месте, чувствуя, как внутри всё леденеет. Подоспевшие Володя Соколов, и Виктор Николаевич Поляков с трудом оттащили Андрея от Макса. Авдеев тяжело дышал, глаза горели. Макс поднялся на ноги, потирая скулу, но на его лице не было ни злости, ни страха — только спокойное, почти насмешливое выражение. — Морозов, — голос Виктора Николаевича прозвучал резко, — в чём дело? Или ты, как всегда, не в курсе? Макс пожал плечами, поправил воротник рубашки. — Я вообще не в курсе. Понятия не имею, что с ним такое. Виктор Николаевич смерил его тяжёлым взглядом, но развивать тему не стал. — Все расходятся по своим делам, — объявил он громко, обращаясь ко всей столовой. — Представление окончено. Ученики нехотя начали подниматься с мест, перешёптываясь и оглядываясь на пострадавших. Таня не стала дожидаться остальных. Она больше не могла находиться здесь — в этом шуме, в этой духоте, среди этих тревожных взглядов и недосказанных слов. Аппетит пропал окончательно. Она развернулась и, не оглядываясь, вышла из столовой первой. Таня почти бежала по лестнице, не разбирая дороги. В висках стучало, перед глазами всё ещё стояла сцена в столовой — искажённое яростью лицо Андрея, спокойное, почти насмешливое выражение Макса, звон опрокинутого подноса, крик Даши. Она не знала, что именно произошло, но нутром чуяла: без Морозова здесь не обошлось. — Брагина! Стой! — голос Ромы настиг её на втором пролёте. Она обернулась. Рома и Артём догоняли её, перепрыгивая через ступеньки. Рома запыхался, Артём выглядел встревоженным, но не удивлённым — кажется, он тоже успел что-то заметить. — Ты чего рванула? — спросил Рома, поравнявшись с ней. — Как на пожаре. — А вы чего за мной? — вопросом на вопрос ответила Таня. — Макса ждём, — коротко пояснил Артём, останавливаясь рядом и прислоняясь плечом к перилам. — Он сейчас подойдёт. Таня перевела взгляд с одного на другого. В воздухе повисло что-то невысказанное. — Что Макс сделал? — спросила она прямо. — Я видела, как он вам подмигнул. Это он Авдеева из столовой выманил. Что он ему сказал? Или сделал? Рома и Артём переглянулись. В их взглядах читалась та самая неловкость, которая бывает у сообщников, когда их припирают к стенке. — Это Макс должен сказать, — уклончиво ответил Рома. — Но вообще… короче, Авдееву сказали мыть пол в туалете. — Кто сказал? — Таня прищурилась. — Ну… Макс сказал, — сдался Рома. В этот момент на лестнице послышались шаги — лёгкие, пружинистые, уверенные. Макс поднимался к ним неспешно, засунув руки в карманы брюк, с тем самым выражением лица, которое Таня не могла расшифровать до конца: не раскаяние, не злорадство, а скорее холодное, отстранённое любопытство — словно всё происходящее было частью какого-то эксперимента, смысл которого был известен только ему одному. Они двинулись по коридору второго этажа — трое в ряд, и Таня, оказавшаяся в центре, чувствовала себя почти конвоиром. Вернее, конвоируемой. Она не знала, куда они идут, но не собиралась отступать. — Макс, — позвала она, — что это вообще было? Он повернул голову и усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё всегда внутри всё переворачивалось. — Взял фотку семьи Авдеева, — произнёс он небрежно, словно речь шла о погоде, — и написал «привет с того света». Таня остановилась как вкопанная. На секунду ей показалось, что она ослышалась. — Что ты сделал? — переспросила она, и её голос прозвучал тихо, но в нём зазвенела та самая сталь, которую её отец называл «прокурорским тоном». — Написал «привет с того света» на их семейной фотке, — повторил Макс, и в его голосе не было ни тени раскаяния. — А что такого? Таня смотрела на него во все глаза. Ей хотелось ударить его. Или закричать. Или просто развернуться и уйти, потому что разговаривать с человеком, который не видит границ между шуткой и жестокостью, было всё равно что биться головой о стену. — Нахера? — спросила она, и это короткое, грубое слово вместило в себя всё: её злость, её непонимание, её разочарование. Макс посмотрел на неё. В его взгляде промелькнуло что-то — не раскаяние, нет, а скорее странное, почти неуловимое ощущение. Ощущение того, что его подруга защищает другого. Не его. А этого новенького, который появился в школе всего пару дней назад. — А что, — медленно произнёс он, и в его голосе прорезалась та самая язвительная интонация, за которой он всегда прятал истинные чувства, — Брагина теперь у нас адвокат обиженных? Или это только для Авдеева персональная скидка? Таня не ответила. Ей было противно. Они как раз подошли к дверям туалета на втором этаже — того самого, где ещё вчера они курили все вместе и где воздух был пропитан табачным дымом и полуночными разговорами. Таня не знала, что Андрей сейчас там. Парни, видимо, знали. — Подожди здесь, — бросил Макс, и в его голосе не было ни просьбы, ни приказа — просто констатация. Он первым толкнул дверь. За ним — Артём. Последним, бросив на Таню короткий, извиняющийся взгляд, скрылся Рома. Дверь закрылась. Таня осталась в коридоре одна. Она прислонилась спиной к холодной стене, скрестила руки на груди и уставилась в одну точку. Из-за двери не доносилось ни звука — то ли говорили шёпотом, то ли не говорили вовсе. Она не знала, что там происходит. Но то, что она уже увидела сегодня, не предвещало ничего хорошего. Но не прошло и пары минут, как дверь туалета с грохотом распахнулась, и оттуда пулей вылетел Андрей. Его лицо было бледным, искажённым — не яростью, как в столовой, а чем-то другим, более глубоким и страшным. Он не смотрел по сторонам. Не замечал ничего вокруг. Он просто бежал — прочь, куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. — Авдеев! — окликнула его Таня, оттолкнувшись от стены. Он даже не обернулся. Его шаги прогрохотали по коридору и стихли где-то за поворотом. В этот момент из туалета вышли парни. Макс — первый, как всегда невозмутимый, поправляющий манжеты рубашки. За ним Артём — молчаливый, с непроницаемым выражением лица. Последним — Рома, который тщательно отводил глаза, делая вид, что его очень интересует узор на кафельной плитке. — Что вы творите? — голос Тани прозвучал резче, чем она сама ожидала. Она переводила взгляд с одного на другого, и в её глазах плескалась смесь злости и непонимания. Ответа не последовало. Парни переглянулись — коротко, почти неуловимо, — и молча двинулись по коридору. Таня осталась стоять, глядя им вслед и чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Она не пошла за ними. И правильно сделала. Потому что разговор, который начался между парнями, едва они отошли на достаточное расстояние, был не для её ушей. — Ну и что это было? — Артём первым нарушил молчание. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. Он не смотрел на Макса — шёл, глядя прямо перед собой, и пальцы его были засунуты глубоко в карманы. — Ты о чём? — лениво отозвался Макс. — О Тане, — Артём наконец повернул голову. — Ты видел её лицо? Она же сейчас готова была нас всех там... не знаю, сжечь. Испепелить взглядом. Ты видел, как она на тебя смотрела? — Видел, — коротко ответил Макс. — И что? — подал голос Рома. Он догнал их и теперь шёл чуть позади, то и дело оглядываясь через плечо — не идёт ли кто. — Тебе вообще не показалось это странным? — Что именно? — То, как она Авдеева защищает! — Рома всплеснул руками. — Мы с ней сколько лет знакомы? Она никогда так не реагировала. Ни на кого. А тут какой-то новенький появляется, и она уже готова нас с потрохами сожрать. Тебе не кажется это... подозрительным? Макс промолчал. Он шёл, глядя прямо перед собой, и лицо его было непроницаемым. Но внутри у него что-то скреблось — то самое странное, непривычное ощущение, которое он испытал ещё там, в коридоре, когда Таня спросила его «нахера». Он не мог подобрать ему название. Ревность? Нет, не совсем. Скорее — собственничество. Привычка. Он привык, что Таня — часть их компании. Часть их круга. Часть его мира. И видеть, как она встаёт на сторону чужака, было... неприятно. Неправильно. — Она не его защищает, — наконец произнёс Макс. — Она просто терпеть не может, когда что-то происходит за её спиной. Ты же знаешь Брагину. Ей нужно всё контролировать. — Ну да, — хмыкнул Артём. — Конечно. Просто контроль. Ничего личного. — А что, по-твоему, личное? — Макс резко остановился и повернулся к Артёму. Его голос прозвучал холоднее, чем он сам хотел. Артём выдержал его взгляд. — Я не знаю, — честно ответил он. — Но ты заметил, что она даже не улыбнулась? Ни разу за всё утро? Таня, которая обычно шутит про всё на свете — она сегодня ни разу не улыбнулась. А когда ты ей рассказал про фотку, она посмотрела на тебя так, как будто ты... не знаю. Как будто ты чужой. Макс ничего не ответил. Он просто развернулся и пошёл дальше. Рома и Артём переглянулись за его спиной, но тоже промолчали. Они слишком хорошо знали Макса, чтобы продолжать этот разговор сейчас. Но каждый из них думал об одном и том же. Что-то изменилось. Что-то происходило с их компанией — медленно, незаметно, но неотвратимо. И Таня, сама того не зная, была в центре этого изменения. Таня догнала Андрея на лестнице. Он стоял на площадке между первым и вторым этажом, как раз в тот момент, когда Виктор Николаевич Поляков, закончив с ним короткий разговор, уже отходил в сторону учительской. Андрей остался один — спина напряжена, плечи вздёрнуты, кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Он смотрел в стену перед собой, но, судя по выражению лица, видел там что-то совсем другое. Таня спустилась на несколько ступеней и остановилась. — Андрей , — позвала она. — Что они тебе сделали? Что сказали? Он дёрнулся — словно её голос вывел его из транса, — и резко обернулся. Его глаза, обычно спокойные и чуть отстранённые, теперь горели. — Не лезь, — отрезал он. — Не в своё дело. Твои дружки уже всё сделали. Слово «дружки» он произнёс с такой горечью, что Таня на мгновение опешила. Но отступать она не привыкла. — Я не знаю, что они сделали, — сказала она, спускаясь ещё на ступеньку. — Но я хочу знать. Я не с ними. Андрей молчал. Таня видела, как ходят желваки на его скулах, как он борется с собой — сказать или не сказать. И вдруг, словно решившись, он выдохнул: — Мои родители умерли. Пропали на яхте. Таня замерла. В висках застучало. Она вспомнила фотографию, о которой говорил Макс. «Привет с того света». Господи. — Это связано с тем, что сказал Морозов? — тихо спросила она. Андрей не ответил. Он смотрел куда-то мимо неё — в пустоту лестничного пролёта, — и в его молчании было больше боли, чем в любых словах. Потом, не разжимая челюстей, процедил: — Лучше это буду я, чем кто-то другой. Он развернулся и быстрым шагом направился вниз, в холл, а оттуда — в младший корпус. Таня, не раздумывая ни секунды, пошла за ним. Она не знала, зачем идёт. Не знала, что скажет и нужно ли ей вообще там быть. Но она знала одно: она не может сейчас вернуться к своим. Не к Максу, не к Артёму, не к Роме. И не к девочкам, которые, скорее всего, всё ещё сидели в столовой и ничего не знали. Она просто не могла. Младший корпус встрел её тишиной и запахом акварельных красок. Здесь всё было меньше — стулья, столы, дверные ручки, — и Таня, шагая по коридору, вдруг почувствовала себя неуклюжей и огромной. Она остановилась в дверях комнаты, куда вошёл Андрей, и замерла на пороге. Маленькая светлая комната. Детский столик у окна. Надя сидела за ним, склонившись над листом бумаги с цветными карандашами, рассыпанными вокруг. Она рисовала что-то — домик, солнце, деревья, — и делала это с той сосредоточенностью, на какую способны только дети. Андрей сел напротив неё — прямо на детский стульчик, который был ему до смешного мал. Его колени едва не упирались в подбородок, но он, казалось, этого не замечал. Он смотрел на сестру, и лицо его — только что жёсткое, замкнутое, ощетинившееся — вдруг стало другим. Беззащитным. Растерянным. Почти детским. — Надюш, — начал он, и голос его дрогнул. — Мне нужно кое-что тебе сказать. Девочка подняла голову от рисунка и посмотрела на брата внимательно, без страха. Она ждала. Андрей молчал. Слова, которые он готовил, кажется, целую вечность, застряли где-то глубоко. Он смотрел на сестру и не мог произнести ни звука. Таня видела, как он сжимает край стола, как побелели его пальцы, как дёргается кадык. — Родители… — наконец выдохнул он. — Они не приедут за нами, — закончила за него Надя. Это был не вопрос. Она произнесла это тихо и просто, как будто давно уже всё поняла. Андрей покачал головой. — Они в таком месте, из которого нельзя вернуться, — сказал он, и голос его надломился. Таня видела, как он пытается сдержать слёзы — изо всех сил, до скрипа зубов. Видела, как дрожит его голос. Видела глаза Нади — огромные, серые, совсем как у брата, — которые начали наполняться слезами. И тогда она шагнула вперёд. Опустилась на корточки рядом с Андреем, прямо на пол, не заботясь о том, что её юбка помнется, что это не её комната, не её сестра, не её горе. Просто села рядом. — Они на волшебном острове, — сказала она, и её голос прозвучал неожиданно мягко. Андрей поднял голову и посмотрел на неё. На мгновение в его взгляде промелькнуло что-то — удивление, благодарность, недоверие, — но он быстро справился с собой и отвернулся к сестре. — Да, — подтвердил он, вытирая слезу, которая покатилась по Надиной щеке. — Они же катались на яхте. Но яхта сломалась, и они остались там. Надя шмыгнула носом. Её нижняя губа дрожала, но она изо всех сил пыталась не заплакать. В этот момент Таня услышала шаги за спиной. Она обернулась. В дверях стоял Виктор Николаевич Поляков — тот самый, что недавно разнимал драку в столовой, тот самый, что только что говорил с Андреем на лестнице. Он явно заметил, куда направился Авдеев, и пошёл следом. Но теперь, увидев сцену, развернувшуюся перед ним, он не стал вмешиваться. Он просто вошёл — мягко, почти бесшумно, — и остановился у окна. — Надя, — сказал он, и его голос — обычно строгий, учительский — прозвучал удивительно тепло, — ты знаешь, что в лесу живут феи? Девочка подняла заплаканные глаза на учителя. — Феи? — переспросила она, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Самые настоящие, — кивнул Виктор Николаевич, опускаясь на корточки рядом с детским столиком. — Они живут в старых дубах, и днём их почти невозможно увидеть. Но если прийти в лес на рассвете и замереть — можно заметить, как они танцуют в солнечных лучах. Они лёгкие, как паутинка, и светятся изнутри, как маленькие звёздочки. Надя слушала, приоткрыв рот. Слёзы ещё блестели на её щеках, но она уже забыла о них — увлечённая, заворожённая. Андрей, сидевший рядом, выдохнул и чуть расслабил плечи. Виктор Николаевич продолжал рассказывать — о феях, о старом лесе за парком, о том, что каждую весну они просыпаются от зимней спячки и начинают раскрашивать цветы в разные цвета. О том, как однажды он сам — много лет назад, ещё мальчишкой, — видел одну такую фею на краю оврага. Она сидела на ветке и пела тоненьким, хрустальным голоском. Он, конечно, никому не рассказал об этом — ведь феи открываются только тем, кто умеет хранить секреты. Таня слушала, не двигаясь. Она смотрела на Надю — на то, как та постепенно успокаивается, как разжимаются её кулачки, как уходит дрожь из губ. Смотрела на Андрея — на его усталое, но уже не такое отчаянное лицо. Смотрела на Виктора Николаевича — и думала о том, что этот человек, которого за глаза называли тираном и демагогом, сейчас сидит на корточках перед маленькой девочкой и рассказывает ей сказки. Когда Поляков закончил, Надя уже почти улыбалась. Она взяла в руки зелёный карандаш и на свободном уголке листа начала рисовать что-то маленькое, крылатое — должно быть, ту самую фею, которую только что описал учитель. Брагина продолжала сидеть на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела, как маленькая девочка рисует волшебный остров, на котором теперь живут её родители. Как её брат, склонившись над ней, поправляет выбившуюся прядь волос. И впервые за это бесконечно долгое утро она почувствовала что-то, отдалённо похожее на покой. ****** Вечером, когда часы пробили десять, компания выбралась в лес. Идея ночной вылазки на старое кладбище принадлежала, строго говоря, не им — их позвал Иван Савельич, и именно это обстоятельство до сих пор казалось Тане самым подозрительным. Но обсуждать было не с кем: девочки восприняли приглашение учителя со всей серьёзностью, парни — как очередное приключение, и только она сама шла сквозь заснеженный лес с тяжёлым чувством, что всё это — пустая трата времени. Ночь стояла морозная и ясная. Полная луна висела над верхушками елей, заливая кладбище призрачным серебристым светом. Старые покосившиеся кресты отбрасывали длинные тени на снег, и в этом безмолвии, нарушаемом только хрустом веток под ногами, было что-то по-настоящему жуткое. Не такое, как в страшилках у костра, а другое — холодное, древнее, пробирающее до костей. Они ждали уже час. Даша нервно ходила взад-вперёд вдоль старой чугунной ограды, потирая руки в тонких перчатках. Её дыхание вырывалось в морозный воздух белыми облачками. Макс, прислонившись плечом к покосившемуся кресту, лениво смахивал снег с надгробия еловой веткой, которую подобрал по дороге. Ветка хлестала по замшелому камню с тихим, ритмичным шорохом. — Ну, на самом деле ничего так, — подала голос Даша, пытаясь придать ему беззаботную интонацию. — Готический пикничок получился. Который час, кто-нибудь знает? Таня, стоявшая дальше всех от общей группы — почти у самой границы леса, — машинально взглянула на запястье. Кварцевые часы блеснули в лунном свете. — Одиннадцать, — ответила она. Это было первое, что она произнесла за всю дорогу от школы. Она не участвовала в общих разговорах, не поддерживала шуток, не переглядывалась с парнями. Она просто шла — позади всех, засунув руки в карманах куртки, — и думала о своём. Ей не хотелось здесь находиться. Не только из-за парней — после сегодняшнего утра ей вообще было трудно смотреть на кого-либо из них, — но и потому, что она считала всю эту затею глупой. Учительский розыгрыш. Нелепая попытка старого историка почувствовать себя значительным. Не более. Макс хмыкнул, не прекращая своего занятия. — Наш Савельич подкрался незаметно, — протянул он. — Смотрите, они даже без пижам. И двинул домой по-тихому. Парни рассмеялись. Артём хлопнул Рому по плечу, Рома изобразил аплодисменты. Даша бросила на них укоризненный взгляд, но промолчала. Вика, сидевшая на корточках у старой скамьи, подняла голову. — Он был очень напуган, — напомнила она. — Когда пришёл к нам ночью. Очень. Я никогда не видела его таким. — Савельич в белых тапочках по кладбищу идёт, — подхватил Артём замогильным голосом. — А кто его дождется… — продолжил Рома и сделал паузу, давая возможность закончить шутку кому-то ещё. — Тот полный идиот, — резко и неожиданно для всех произнесла Таня. Она всё так же стояла в стороне, но её голос в тишине кладбища прозвучал громче, чем она сама того хотела. Все обернулись. Она встретила их взгляды — холодно, спокойно — и продолжила, уже тише, но не менее жёстко: — Девочки, может, это вам вообще приснилось? Тут очень холодно. Я уже замёрзла. Никто не успел ответить. Даша вдруг вскрикнула и отскочила на шаг назад, указывая пальцем на что-то в снегу. — Фу! Что это?! Вика, как самая смелая, подошла посмотреть. Но уже через секунду отшатнулась, зажимая рот рукой. — Мерзость, — выдохнула она. Макс, не торопясь, приблизился к находке. Присел на корточки, склонил голову набок, рассматривая. — Ну чего сразу «мерзость»? — произнёс он с лёгкой, почти мечтательной интонацией. — Это зайчик. Дохлый, правда, но зайчик. «Зайчик» лежал на снегу, и лунный свет безжалостно выхватывал каждую деталь. Брюхо у него было вскрыто — чисто, аккуратно, словно скальпелем, — и внутренности вывалились наружу, застыв на морозе тёмной бесформенной массой. Вокруг не было ни следов борьбы, ни капель крови на снегу, только эта жуткая, почти хирургическая аккуратность. — Это, наверно, графская собака, — предположил Рома. — Это не смешно, — отрезала Вика. — Скорее всего, чем-то острым разрезали, — заметил Артём, наклонившись поближе. — Очень ровный разрез. Ножом, может быть. Макс выпрямился и отбросил еловую ветку в сторону. Его глаза блеснули в темноте. — Перспективные кладбищенские опыты над животными, — констатировал он. — Кто-то готовится к большой науке. Или к маленькому сатанизму. Таня не выдержала. — Завязывай, — бросила она, и её голос хлестнул морозный воздух. — Что? — Макс обернулся к ней, и его лицо в лунном свете было наполовину скрыто тенью. — Завязывай, говорю, — повторила она. — Достал уже. Со своими шуточками. Со своим цирком. Ты хоть на секунду можешь быть серьёзным? Хоть раз? — А ты хоть на секунду можешь не строить из себя прокурора? — его ответ прозвучал так же резко. — Или это только для Авдеева ты добрая и понимающая? Таня замерла. Внутри что-то оборвалось — тонкая нить, которую она даже не замечала до этого момента. — Ты сейчас договоришься, — тихо сказала она. — А то что? — он шагнул к ней. — Пожалуешься папе? Или своему новому другу? — Замолчите! — крикнула Даша. Оба повернули головы. Даша стояла, прижав руки к груди, и лицо её было бледнее обычного. — У меня такое ощущение, — произнесла она, и голос её дрогнул, — что за нами кто-то наблюдает. Тишина упала на кладбище, как топор. Даже ветер стих. Таня замерла, прислушиваясь — и вдруг поняла, что тишина эта какая-то неправильная. Слишком глубокая. Слишком звенящая. Как будто лес затаил дыхание вместе с ними. Несколько минут они стояли неподвижно, вглядываясь в темноту. Никого. Ничего. Только кресты, только снег, только луна. — Сколько можно здесь торчать? — голос Макса разорвал тишину, но уже не звучал так уверенно, как раньше. — Дубак, как в морге, — поддакнул Артём, поёживаясь. И тут из леса послышался хруст. Они замерли снова — теперь уже по-настоящему. Хруст повторился. Потом ещё. Кто-то — или что-то — двигался в чаще, ломая ветки, и звук этот приближался. — Это Иван Савельич? — прошептала Даша, хотя по её голосу было ясно: она сама не верит в то, что говорит. — Лось Савельич! — поправил Макс, но шутка вышла натянутой, как струна. — А может, любитель опытов над зайцами? — подал голос Рома и тут же пожалел об этом. — Ром, заткнись, — процедила Таня, не отрывая взгляда от тёмного леса. — Иван Савельич, это вы? — крикнула Вика в темноту, и её голос сорвался на высокой ноте. В ответ — тишина. А потом — лай. Глубокий, гортанный, многоголосый лай, от которого кровь стыла в жилах. Он доносился из леса и приближался с каждой секундой. — А вдруг это графские? — испуганно предположила Даша, пятясь назад. — Валим! — крикнул кто-то, кажется, Артём. И они побежали. Все разом, не сговариваясь, не оглядываясь, не разбирая дороги. Снег летел из-под ног, ветки хлестали по лицам, кто-то споткнулся, кто-то вскрикнул. Таня бежала вместе со всеми, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в ушах стоит собачий лай — или ей это уже казалось? Ребята возвращались в школу осторожно, стараясь не производить ни звука. Адреналин после бегства с кладбища ещё не схлынул, сердца колотились где-то в горле, и каждый шорох заставлял вздрагивать. Они уже миновали чугунную ограду, отделявшую лес от школьной территории, и теперь крались вдоль стены главного корпуса, прижимаясь к холодному кирпичу. Артём, Даша и Вика уже добежали до бокового входа, которым они обычно пользовались для ночных вылазок, и скрылись за дверью. Оставались трое: Рома — первым, за ним Макс, и последней, чуть поодаль — Таня. Она двигалась почти на автомате. Мысли её были далеко — всё ещё там, на заснеженном кладбище, среди мёртвых зайцев, собачьего лая и слов Макса, которые до сих пор жгли её изнутри. Она не смотрела по сторонам, пока случайно не бросила взгляд в сторону главного входа — и замерла. У парадных дверей стояли учителя. Павел Лобанов — физрук, широкоплечий, с неизменным свистком на шее — скрестил руки на груди и мрачно смотрел куда-то в темноту. Рядом с ним — Елена Сергеевна Крылова, завуч, прямая как палка, закутанная в тёплый платок. Чуть поодаль стоял Виктор Николаевич Поляков. Его лицо в свете фонаря казалось бледным и сосредоточенным. Все трое явно кого-то ждали. — Стойте, — тихо, но отчётливо окликнула Таня. Рома и Макс замерли на полушаге. Она не стала объяснять — просто кивнула в сторону главного входа. Ребята проследили за её взглядом, и Рома присвистнул сквозь зубы: — Куда они все на ночь глядя? Совещание? Или нас спалили? Никто не ответил, потому что в этот момент дверь главного входа открылась, и на крыльцо вышел Андрей. Он был в той же одежде, что и днём, попутно одевая куртку. Его лицо, освещённое фонарём, было напряжённым, но спокойным. Он коротко кивнул учителям, словно подтверждая что-то, и Елена Сергеевна тут же развернулась и скрылась внутри. Лобанов и Поляков остались стоять у входа, провожая Андрея взглядами. А сам Андрей направился по аллее — не к школе, а куда-то в сторону хозяйственных построек. Таня дёрнулась вперёд. Она хотела догнать его, узнать, что происходит, почему он здесь, почему с учителями, почему не в корпусе с сестрой. Но не успела сделать и двух шагов: чья-то рука жёстко перехватила её за локоть и потянула обратно. — Куда? — голос Макса прозвучал над самым ухом. — Брагина, ты чего? Хочешь, чтобы нас спалили? — Пусти, — она попыталась высвободиться. — Да подожди ты, — он не отпускал. Его пальцы сомкнулись на её локте крепко, почти до боли. — Что ты к нему прилипла? У него свои дела, у нас свои. Или ты теперь его личный адвокат? Может, ещё и нотариусом подрабатываешь? Таня не ответила на шутку. Она наконец подняла на него глаза — и в этом взгляде не было ни злости, ни обиды. Только холод. Тот самый «прокурорский» взгляд, который она унаследовала от отца и который появлялся у неё именно в те моменты, когда внутри всё кипело. Макс осёкся. На долю секунды его хватка ослабла. И в эту секунду Таня резким движением высвободила локоть. — Брагина! — окликнул он её, на этот раз без шутки, почти требовательно. — Таня! Она даже не обернулась. Её спина, обтянутая тёмной курткой, быстро удалялась по аллее — туда, где только что скрылся Андрей. Шаги хрустели по снегу, и звук этот становился всё тише и тише, пока не растворился в ночи. Макс стоял, глядя ей вслед. Рука, только что державшая её локоть, безвольно опустилась. На его лице, обычно лениво-насмешливом, сейчас застыло странное выражение — не злость, не обида, а скорее растерянность. Такого с ним не случалось давно. Рома, наблюдавший эту сцену молча, наконец нарушил тишину: — Это что вообще было? — Не знаю, — коротко ответил Макс, не оборачиваясь. — Нет, я серьёзно, — Рома шагнул ближе. — Что с ней происходит? Сначала на кладбище эта перепалка, теперь это. Ты заметил, что она даже не смотрит в нашу сторону с самого утра? — Заметил, — сухо ответил Макс. — И что ты думаешь? Макс наконец отвернулся от аллеи, где исчезла Таня, и посмотрел на Рому. — Думаю, что нашему новенькому кто-то крепко вправит мозги, если он её во что-то втянет, — произнёс он. — А пока… пусть бежит. Догонится — вернётся. — А если нет? Макс не ответил. Он развернулся и молча направился к боковому входу. Рома, поколебавшись, последовал за ним. — Знаешь, — тихо добавил он, догоняя Макса, — мне кажется, ты боишься не за неё. А из-за неё. Макс замер на полушаге. Рома тоже остановился, ожидая реакции — резкой отповеди, шутки, чего угодно. Но Макс просто пошёл дальше. — Заткнись, Павленко, — бросил он через плечо. Но прозвучало это как-то неубедительно. Таня догнала Андрея уже у хозяйственных построек — старых, обветшалых, которые в «Логосе» использовали то ли под склад, то ли под инвентарную, а то ли вообще забыли, зачем они нужны. Он шёл быстро, почти бежал, но, услышав шаги за спиной, резко обернулся. Его лицо, попавшее в полосу лунного света, выражало крайнюю степень удивления. — Брагина? — он нахмурился. — Ты что здесь делаешь? — Гуляю перед сном, — ответила Таня, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее. — Врачи рекомендуют. Свежий воздух, знаешь ли. Андрей не купился на это ни на секунду. Он смотрел на неё всё с тем же недоверием, но, кажется, решил не тратить время на дальнейшие расспросы. Таня воспользовалась паузой: — А ты что здесь делаешь? Почему с учителями был? Он помедлил. Потом ответил — коротко, рублено: — Надя пропала. У Тани внутри всё оборвалось. Она вспомнила маленькую девочку с растрёпанными косичками, которая рисовала фей за детским столиком. Вспомнила её огромные, серые, совсем как у брата, глаза. Вспомнила волшебный остров, про который они сочинили сегодня утром. — Поняла, — сказала она, и это короткое слово означало: «Я с тобой». Они пошли молча. Снег хрустел под ногами, луна висела над парком, заливая всё призрачным серебром. Андрей то и дело оглядывался по сторонам, всматривался в тени, и Таня чувствовала его напряжение — оно исходило от него почти физически, как тепло от печки. Прошло несколько минут, прежде чем она заговорила снова. — Я хочу извиниться перед тобой, — тихо сказала она. — За что? — он даже не обернулся. — За Макса. За то, что он сделал. Это было… за гранью. Андрей хмыкнул — коротко, безрадостно. — Нашла за кого извиняться, — бросил он. — За какого-то придурка. — Он не придурок, — неожиданно для самой себя возразила Таня. — То есть, сегодня он повёл себя именно так. Но вообще он… другой. — Ага, — Андрей наконец повернул голову. — Другой. Просто сегодня у него день такой. День «приколов над сиротами». Таня поморщилась, но спорить не стала. Она сама до конца не понимала, почему защищает Макса — после всего, что он сегодня натворил. Может быть, по привычке. Может быть, потому что знала его слишком давно, чтобы свести всё к одному поступку. — Ты не знаешь его, — сказала она наконец. — Он сложный. — Сложный? — Андрей горько усмехнулся. — Тань, он моих родителей использовал, чтобы вывести меня из себя. Какая тут сложность? Обыкновенная жестокость. Простая, как топор. Таня не нашлась что ответить. Потому что, в сущности, он был прав. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — возможно, просто «прости», — но вдруг остановилась и вскинула руку, призывая Андрея к тишине. — Подожди, — прошептала она. — Слышишь? Андрей замер. В тишине ночного парка, нарушаемой только ветром в кронах, послышался чей-то голос. Тонкий, детский, едва различимый. — Фея, ты здесь? — донеслось откуда-то из глубины. — Феечка! В голове у Тани пронеслось: кто может ночью звать каких-то фей? Но уже в следующую секунду она сообразила — голос детский, и это может быть кто-то из учеников. Кто-то из младших. Кто-то, кого они ищут. Она двинулась на голос, уже не оглядываясь на Андрея. Слова доносились обрывками, и она внимательно смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о скрытые снегом корни. Снег хрустел, заглушая голос, и Таня старалась ступать осторожнее. Обычные слова вдруг сменились детским криком. Из-за деревьев, спотыкаясь и падая в снег, выбежала маленькая фигурка в розовой куртке. — Мамочка! — испуганно верещала девочка, и Таня в один миг узнала её. — Надя, стой! — крикнула она, бросаясь наперерез. Авдеева повернулась, услышав своё имя. Её лицо было залито слезами, щёки раскраснелись от холода. Она стояла, дрожа, и не двигалась с места — то ли от страха, то ли от неожиданности. Таня остановилась в нескольких шагах от неё, стараясь не делать резких движений. — Надя, это я, Таня, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Помнишь меня? Мы с тобой сегодня фей рисовали. И про остров говорили. Я не сделаю тебе ничего плохого. Слышишь? Я не причиню тебе вреда. Девочка молчала, но уже не пыталась бежать. Её плечи вздрагивали от плача, но в глазах, устремлённых на Таню, читалось не столько недоверие, сколько растерянность. Так смотрят дети, когда уже поняли, что опасности нет, но ещё не до конца в это поверили. В этот момент из-за деревьев выбежал Андрей. Он тяжело дышал, но, увидев сестру, мгновенно замедлился. Подошёл не спеша, опустился на корточки перед ней и просто сказал: — Надюш, я здесь. И девочка, которая только что дрожала от страха перед всем миром, бросилась к брату и уткнулась лицом в его куртку. ****** В комнате горел ночник, отбрасывая на стены дрожащие, размытые тени. Даша уже лежала в постели, натянув одеяло до самого подбородка, и смотрела в потолок широко открытыми глазами — сон не шёл. Вика сидела на своей кровати, поджав ноги, и рассеянно теребила край подушки. — Может, Иван Савельич нас и вправду разыграл, — тихо сказала она, нарушая затянувшееся молчание. В её голосе слышалась скорее надежда, чем уверенность. Даша перевернулась на бок и приподнялась на локте. — Это потому что ты историю плохо учила, — ответила она, и в её голосе не было ни шутки, ни упрёка. Вика вздохнула. Спорить не хотелось. В глубине души она и сама понимала: шуткой это быть не могло. Слишком много странностей для одного дня. Слишком много совпадений. В этот момент дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Таня. Она была без верхней одежды — куртку держала в руках, и та свисала почти до пола, мокрая от растаявшего снега. Волосы растрепались, щёки горели с мороза, но лицо было спокойным — почти умиротворённым, — как будто она только что вернулась не с ночных поисков, а с долгой, утомительной, но нужной прогулки. — Тань? — Даша приподнялась на кровати. — Ты где была? Мы думали, ты с нами в комнату пошла, а тебя нет. Мы уже волноваться начали. — Гуляла перед сном, — ответила Таня, повторив ту же отговорку, что и полчаса назад. Она бросила мокрую куртку на спинку стула и, не глядя на подруг, начала расстёгивать часы. — В лесу? Ночью? После всего, что там было? — Вика недоверчиво прищурилась. — Я не одна была. Она не стала рассказывать, что именно произошло. Не стала говорить про Андрея, про Надю, про то, как девочка звала фей среди ночи, про то, как они вдвоём искали её в темноте и как потом Андрей нёс сестру на руках обратно в корпус. Она просто сняла часы, аккуратно положила их на комод — впервые за долгое время, — и села на край кровати. — Вы как? — спросила она, наконец подняв глаза на подруг. — В себя пришли? — Почти, — слабо улыбнулась Даша. — Честно говоря, я до сих пор слышу этот лай. — Это были просто собаки, — сказала Брагину. — Обычные бродячие собаки. Или волки. Или вообще ветер. Ночью в лесу всё звучит иначе. — А заяц? — тихо спросила Кузнецова. — Он тоже звучал иначе? Таня помолчала. Вспомнила аккуратный разрез на брюхе, застывшую кровь, лунный свет на снегу. — Заяц — это плохо, — признала она. — Но это не значит, что там был маньяк. Может, лиса. Или браконьеры. — Или графская собака, — пробормотала Старкова, и впервые за весь вечер в её голосе прозвучала не паника, а что-то вроде робкой иронии. Таня слабо усмехнулась, залезая под одеяло. Мышцы гудели от усталости, веки налились тяжестью, но в груди — впервые за этот бесконечно долгий день — было спокойно. Надя нашлась. Андрей больше не был один. А всё остальное… всё остальное подождёт до завтра. — Ложимся, — сказала она. — Завтра узнаем, что там с Савельичем. Может, и правда разыграл. — Ты же сама в это не веришь, — заметила Даша. — Не верю, — согласилась Таня и закрыла глаза. Через пару минут её дыхание стало ровным и глубоким. Часы на комоде тихо тикали, отсчитывая секунды уходящей ночи. За окном, в старом парке, луна всё так же заливала снег серебром, и где-то далеко-далеко, в глубине леса, выли собаки. Но Таня этого уже не слышала. Она спала. И впервые за долгое время ей ничего не снилось.