Между нами лед

вижу тебя на сквозь, твои

глаза всегда сияли

учиться на ошибках — это то,

чего мы не знали

(song: Тихий океан — AIHAN)

На следующий день первым уроком в расписании стояла история. За завтраком в столовой было шумно, но за столом привычной компании царило странное, немного нервное оживление — ребята обсуждали вчерашнюю вылазку в лес, и мнения разделились. Вика и Даша находили отсутствие Ивана Савельича тревожным. Он не появился в школе ни утром, ни накануне вечером, и это было на него совершенно не похоже. Даша то и дело поглядывала на дверь, словно ждала, что учитель вот-вот войдёт — как обычно, в своём старомодном сюртуке, с кипой бумаг под мышкой, — и всё объяснит. Но дверь не открывалась, а за учительским столом в столовой было пусто. Парни, напротив, отнеслись к исчезновению историка с привычным скепсисом. Макс, лениво помешивая чай, высказался в том духе, что у старика просто поехала крыша на старости лет и его выперли из школы — подчищать архивы или что-то в этом роде. Рома поддержал, добавив что-то про «кладбищенские загулы» и «белые тапочки». Артём, как обычно, больше отмалчивался, но было видно, что он скорее на стороне парней. Поведение историка и впрямь было странным. Но, с другой стороны, ребята знали его всегда таким: чудаковатым, добродушным, немного рассеянным. В нём не было строгости Полякова или холодной властности Крыловой. Он был… другим. И, возможно, именно поэтому его исчезновение сейчас казалось таким неправильным. Таня не пришла на завтрак вовсе. Она стояла туалете — том самом, что уже стал её негласным убежищем, — прислонившись спиной к холодной кафельной стене. За окном мело. Сегодня на улице было холоднее, чем вчера, и не выйдешь за угол покурить, не рискуя привлечь внимание. Да и курить не хотелось. Хотелось просто стоять вот так, в тишине, и прокручивать в голове вчерашний день. Столовая. Лицо Андрея, искажённое яростью. Фотография с надписью. Кладбище. Дохлый заяц. Собачий лай. Феи. Надя в розовой куртке, бегущая по снегу. И голос Макса, звучащий в голове снова и снова: «Или это только для Авдеева ты добрая и понимающая?» Она прокручивала это уже, наверное, в сотый раз. И с каждым разом вопросы только множились. Почему Иван Савельич не пришёл? Что за собаки выли в лесу? И главное — почему её так задело то, что сказал Макс? Она ведь действительно бросилась защищать Андрея. Действительно пошла за ним, хотя её никто не звал. Почему? Ответа у неё не было. В этот момент дверь позади неё открылась. Таня не обернулась — по звуку шагов она поняла, что это не учитель. Слишком лёгкая поступь. Слишком знакомая. — Я так и знал, что ты здесь. Голос Артёма раздался совсем близко. Он подошёл и встал рядом, опираясь плечом о стену, но не глядя на неё — смотрел в окно, на падающий снег. Таня не повернула головы. — Если ты тоже решил принести мне фотку родителей с надписью «привет с того света», — сказала она, — оставь её себе. Она попыталась пошутить. Правда, попыталась. Но шутка вышла плоской, тяжёлой, и повисла в воздухе, как тот самый дохлый заяц на кладбищенском снегу. Артём ничего не ответил. Он просто стоял рядом и молчал. Таня вздохнула и закрыла глаза. Она понимала: в их компании они могли шутить как угодно друг над другом. Могли подкалывать, разыгрывать, доводить до белого каления — и это было нормально. Это были правила игры. Но Андрей не был частью этой компании. И он был новеньким. И он только что похоронил родителей. И то, что сделал Макс, — это не было шуткой. Это было ударом. Прицельным, жестоким, точно рассчитанным ударом в самое больное место. И Таня не могла над этим смеяться. Артём молчал. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел в окно, за которым ветер гнал по карнизу снежную пыль. Таня не торопила его. Она знала: если Артём пришёл сюда один, без Ромы и тем более без Макса, — значит, ему есть что сказать. Или о чём спросить. А может, и то, и другое. — Ты вчера ушла, — наконец произнёс Калинин. — Я ушла за Авдеевым, — поправила Таня. — Это разные вещи. — Ты ушла от нас, — повторил Артём. — Ты бежала за ним, даже не обернулась. Таня поджала губы. Ей не хотелось говорить об этом — ни сейчас, ни, пожалуй, вообще. Но Артём был не из тех, от кого можно просто отмахнуться. Он был, пожалуй, единственным человеком в их компании, с которым она могла говорить почти серьёзно. Без дурацких шуток. Без масок. — И что? — спросила она. — Ничего, — пожал плечами Артём. — Просто… ты никогда так не делала раньше. Мы всегда были вместе. Даже когда ссорились. Даже когда кто-то из нас косячил. Ты никогда не уходила. — Может, раньше никто из вас не переходил границу, — тихо ответила Таня. Артём повернул голову и наконец посмотрел на неё. — Ты про фотку? — И про неё тоже. — Это был просто прикол. Глупый, да. Жестокий, возможно. Но ты же знаешь Макса. Он всегда так шутит. Он не хотел… — Тём , — перебила его Таня. — Он взял семейную фотографию. Настоящую. Не из интернета, не из школьного альбома — из личных вещей. Ты вообще представляешь, как он её достал? Представляешь, что Авдеев почувствовал, когда увидел «привет с того света» на лицах своих мёртвых родителей? Артём отвёл глаза. Он не нашёлся с ответом — и это само по себе было ответом. — Я не говорю, что Макс — чудовище, — продолжила Таня уже тише. — Я знаю его. Знаю, какой он на самом деле. Но то, что он сделал вчера — это не шутка. Это перебор. Понимаешь? И я не могу делать вид, что ничего не случилось. Они замолчали. За окном выл ветер, в трубе гудело. Где-то далеко, на первом этаже, прозвенел звонок — предупреждение за пять минут до начала урока. Артём оттолкнулся от стены и сунул руки в карманы. — Ты на историю идёшь? — спросил он. — Иду, — кивнула Таня. — Тогда пошли. Посмотрим, явился Савельич или нет. — Если явился, — Таня наконец позволила себе лёгкую усмешку, — я лично попрошу у него учебник по выживанию на кладбище. Артём хмыкнул и первым шагнул к выходу. У двери он на секунду задержался и, не оборачиваясь, добавил: — Тань… Макс вчера, после того как ты ушла, сам не свой был. Он, конечно, виду не подал. Но я его знаю. Его это задело. — Меня тоже, — ответила Таня. И вышла вслед за ним. Когда они вошли в класс, все уже были на местах. До звонка оставалась пара минут, и над партами стоял привычный утренний гул: кто-то дописывал домашнее задание, кто-то листал учебник, кто-то просто болтал с соседом, убивая время перед уроком. Вика и Даша сидели вместе , склонившись друг к другу и что-то тихо обсуждая. Рома, едва завидев Артёма, оживился и замахал рукой, указывая на свободное место рядом с собой. Его лицо выражало то особенное, чуть заговорщическое нетерпение, какое бывает у человека, который только что узнал что-то очень смешное и теперь не может дождаться, когда сможет этим поделиться. Калинин, бросив короткий взгляд на Таню, двинулся к нему, а Брагина тем временем оглядела класс в поисках свободной парты. Их почти не осталось. Она заметила одно место — у прохода, недалеко от доски, — и, не раздумывая, села. Брагина положила тетрадь, открыла её — и только потом подняла голову, чтобы понять, с кем именно ей предстоит провести ближайшие сорок пять минут. Макс. Он сидел рядом, откинувшись на спинку стула, и смотрел прямо на неё. В его глазах не было ни насмешки, ни вызова — только спокойное, изучающее выражение, как будто он пытался разглядеть в ней что-то, что ускользало от него раньше. Одна рука лежала на парте, пальцы рассеянно перебирали край тетради. Он не улыбался. И это было странно: Макс почти всегда улыбался — ну, или хотя бы усмехался, — особенно когда она оказывалась рядом. Но не сегодня. В другое время Таня, возможно, обрадовалась бы его обществу. Не то чтобы она искала его компании специально — это случалось само собой. Он был интересным собеседником. Он умел рассмешить её, даже когда она была не в настроении. Он умел смотреть так, что по спине бежали мурашки. Но сейчас… сейчас всё было по-другому. Слишком много всего случилось за последние сутки. И она ещё не решила, что со всем этим делать. — Привет, — произнёс Морозов, и его голос прозвучал неожиданно тихо, без обычной едкой нотки. — Привет, — ответила Таня и отвернулась к доске. Она чувствовала, что он продолжает на неё смотреть. Этот взгляд давил, требовал ответа, но она не знала, что сказать. И не была уверена, что вообще хочет сейчас что-то говорить. Пауза затянулась. Таня уже начала надеяться, что он просто оставит её в покое хотя бы до конца урока, но Макс не был бы Максом, если бы умел вовремя останавливаться. — Ты вчера поздно вернулась, — заметил он. — Ты следил за мной? — Таня даже не повернула головы. — Нет. Просто видел, как ты шла через главный вход с Авдеевым. Вдвоём. Ночью. Очень романтично. В его голосе не было яда — скорее, что-то похожее на… что? Любопытство? Обиду? Таня не могла разобрать. — Мы искали Надю, — сказала она, стараясь сохранить нейтральный тон. — Она пропала. — И как, нашли? — Нашли. — А то я уж думал, вы там фей ловили,— произнёс Макс без особого выражения. Таня наконец повернулась к нему. Встретила его взгляд — пристальный, тёмный, — и вдруг поняла: он знает. Не про Надю — про неё. Про то, что она изменилась. Про то, что вчерашний разговор на кладбище что-то сломал, и он, Макс, не понимает, как это починить. — Макс… — начала она, но не закончила. В класс вошла Елена Сергеевна Крылова. Не Иван Савельич, как все ожидали, а завуч — прямая, строгая, с неизменной папкой в руках. Гул голосов мгновенно стих. Все выпрямились. — Доброе утро, класс, — произнесла она, кладя папку на учительский стол. — Тема сегодняшнего урока «Великая французская революция». По классу пробежал едва слышный шепоток. Отсутствует? Уже второй день? Это было совсем не похоже на старого историка. Павленко обернулся к Артёму и выразительно поднял брови. Вика и Даша тревожно переглянулись. Девочки то и дело оборачивались, обмениваясь тревожными взглядами — то друг с другом, то с Таней. Вика наконец поймала Танин взгляд и выразительно приподняла брови: мол, ты тоже это слышала? Таня едва заметно кивнула. Что-то здесь было не так. Отпуск? Среди учебного года? Без предупреждения? После того, как он ночью стучался к ученикам и звал их на кладбище? Вика решилась первой. Она подняла руку — чётко, уверенно, как отличница, которая точно знает ответ, но по лицу её было видно: она не ответ хочет дать, а спросить. — Слушаю, Кузнецова, — Крылова оторвалась от журнала и посмотрела на неё поверх очков. — Елена Сергеевна, а где Иван Савельевич? — спросила Вика, и в классе мгновенно стало тихо. Крылова захлопнула журнал. Звук получился резким, как выстрел. — Иван Савельевич в отпуске, — произнесла она ледяным тоном. — С сегодняшнего дня историю у вас веду я. Павленко, читай шестой параграф. Рома, который до этого момента что-то увлечённо шептал Артёму на ухо, вздрогнул от неожиданности, торопливо открыл учебник и начал читать. Его голос звучал монотонно, как гул далёкого трансформатора. Но обычного сонного спокойствия, какое всегда наступало в классе через пару минут после начала чтения вслух, сегодня не случилось. Потому что через несколько секунд подняла руку Таня. — Брагина? — Крылова удивлённо приподняла бровь. Таня редко задавала вопросы на уроках — обычно она и так всё знала. — А мы его вчера видели, — сказала Таня, и её голос прозвучал ровно, почти буднично. — Он не сказал, что собирается уезжать. По классу пробежал шёпот. Кто-то из учеников, не знавших о ночной вылазке, удивлённо обернулся. Рома запнулся на полуслове и замолк, забыв, на каком предложении остановился. — Учителя не обязаны перед вами отчитываться, — произнесла Крылова. — Павленко, продолжай. Рома снова уткнулся в учебник, но не успел он прочитать и двух строк, как над партой взметнулась ещё одна рука — Даша. — А он что, уволился? — спросила Старкова, и её голос прозвучал громче, чем она, возможно, сама хотела. Крылова выпрямилась. Её лицо — и без того строгое — стало похоже на мраморную маску. — Девочки, вы срываете урок, — отчеканила она. — Но Иван Савельич… — начала Брагина, подавшись вперёд. — Ещё одно слово об Иване Савельиче, — перебила Крылова, и её голос разрезал воздух, как скальпель, — и вы втроём выйдете из класса. Вам ясно? Повисла тишина. Густая, вязкая, звенящая. Вика медленно опустила руку. Даша прикусила губу. Таня выдержала взгляд Крыловой ещё секунду — ровно столько, сколько требовалось, чтобы показать: она не боится, — и отвернулась к доске. Павленко, который всё это время сидел ни жив ни мёртв, поспешно забормотал дальше. Класс постепенно расслабился. Кто-то снова начал перешёптываться, кто-то — рисовать в тетради, кто-то — откровенно клевать носом. Урок потёк дальше. Но Таня не слушала Рому. Она смотрела прямо перед собой, чувствуя, как внутри закипает глухое, бессильное раздражение. Отпуск. Врёт. Крылова врёт, и они обе — и Вика, и Даша, и она сама — знают это. Но доказательств нет. Как всегда. Гиена как всегда. Морозов, сидевший рядом, чуть придвинулся к ней. Она почувствовала это движение — не столько увидела, сколько ощутила: воздух дрогнул, и стало теплее. — А я думал, у тебя новый друг, — прошептал он ей на ухо, и в его голосе звучала та самая, хорошо знакомая полуусмешка, — для того, чтобы вместе сидеть. Или он только для ночных прогулок? Таня медленно повернула голову. Их лица оказались ближе, чем она ожидала, — гораздо ближе, чем позволяли приличия. Она видела каждую чёрточку его лица: тёмные глаза, чуть прищуренные, вечную иронию в уголках губ, шрам на скуле. От него пахло тем же терпким одеколоном, что и вчера, — хвоя и кожа. — Ты серьёзно? — тихо спросила она. — Сейчас? — А когда? — так же тихо ответил он. — Ты со мной не разговариваешь. Игнорируешь. Смотришь так, будто я тебе чужой. Может, объяснишь, что я сделал не так? Кроме того, что разозлил твоего драгоценного Авдеева? — Дело не в Авдееве, — прошептала Таня. — А в чём? Она не ответила. Потому что не знала, как объяснить. Потому что, если бы она начала говорить — про родителей Андрея, про жестокость, про то, что шутка и травля — это разные вещи, — ей пришлось бы признать, что она ждала от Макса большего. Что она думала о нём лучше. И это признание далось бы ей слишком тяжело. — Брагина, Морозов, — голос Крыловой хлестнул, как указка по пальцам, — вы так увлечены беседой, что, может быть, поделитесь с классом? Таня отстранилась и выпрямилась на стуле. Макс, напротив, даже не пошевелился — только перевёл ленивый взгляд на завуча. — Мы обсуждали шестой параграф, Елена Сергеевна, — произнёс он с той неподражаемой невинной интонацией, которая всегда бесила учителей больше, чем открытое хамство. — Очень увлекательный материал. Особенно про реформы. Урок в целом прошёл не так плохо, как казалось вначале — по крайней мере, для Тани. После короткой перепалки с Крыловой она погрузилась в привычное состояние отстранённого наблюдателя: слушала вполуха, машинально записывала даты и термины, время от времени бросала взгляд в окно, за которым ветер гонял по карнизу позёмку. Макс, к её удивлению, больше не пытался заговорить — кажется, понял, что сейчас не время. Или просто ждал. Он вообще умел ждать, когда хотел. Когда прозвенел звонок, Таня собрала вещи и уже направилась к выходу, но её окликнула Вика. Рядом с ней стояла Даша, и у обеих был тот особенный, слегка заговорщический вид, который обычно не предвещал ничего хорошего — или, наоборот, предвещал что-то очень интересное. — Тань, подожди, — Кузнецова понизила голос, хотя вокруг и так шумел весь класс. — Нужно кое-что проверить. У Савельича. Татьяна остановилась и медленно обернулась. В её глазах мелькнул знакомый огонёк — смесь скепсиса и любопытства. — Что, прямо в комнате у него рыться? — спросила она с усмешкой. — Взламывать ящики стола? Искать дневник с планами побега? — Есть кое-что получше, — ответила Вика и, не вдаваясь в подробности, первой вышла в коридор. Через несколько минут они уже сидели в библиотеке, в дальнем углу, где стояли старенькие компьютеры. Экран монитора отбрасывал на их лица бледный голубоватый свет. Даша и Таня сидели по краям, а в центре, вплотную придвинувшись к клавиатуре, расположилась Вика. Её пальцы летали над кнопками с той особенной, почти музыкальной скоростью, которая всегда восхищала Таню — она и сама неплохо разбиралась в технике, но до Вики ей было далеко. Таня сидела на стуле немного вальяжно, закинув ногу на ногу. Её локоть упирался в спинку Викиного стула, а щека покоилась на ладони — поза человека, который наблюдает за происходящим с ленивым интересом, но на самом деле внимательно следит за каждой деталью. Даша, напротив, сидела прямо, напряжённо вглядываясь в экран, и то и дело оглядывалась через плечо — не идёт ли кто. Внезапно за их спинами раздались шаги. Таня не успела обернуться, как две руки одновременно коснулись её бока и бока Даши — легонько, едва ощутимо, но совершенно неожиданно. В следующую секунду все три девушки вскрикнули. Вика — потому что вздрогнула от неожиданности, Таня и Даша — потому что их напугали. — Макс! — возмущённо выдохнула Даша, хватаясь за сердце. — Что за дурацкая привычка?! Макс стоял за их спинами, засунув руки в карманы, и на его лице сияла та самая довольная улыбка, которая всегда появлялась у него после удачного розыгрыша. Рядом с ним выросли Рома и Артём — первый с любопытством заглядывал в экран, второй просто стоял, скрестив руки на груди, с обычным своим невозмутимым видом. — Что делаем? — поинтересовался Рома, придвигаясь ближе. — Уроки прогуливаем? Или пытаем мировую сеть? — Вика пытается зайти в почту Савельича, — ответила Таня, даже не пытаясь сделать вид, что они тут занимаются чем-то невинным. — А вы в курсе, — протянул Макс, — что вторжение в личную жизнь преследуется по закону? — Я сама ему эту почту создавала, — отмахнулась Вика, не отрываясь от экрана. — А он пароль так и не сменил. — Ну что там? — спросил Павленко. — Ни входящих, ни отправленных, ничего нет, — констатировала Брагина, заглядывая в монитор через Викино плечо. — Подождите, — Виктория вдруг замерла. — Вот. Черновик. Смотрите. Она открыла сохранённое, но не отправленное письмо. На экране высветился текст — всего несколько строк, написанных второпях, с неровными пробелами и парой опечаток: «Кажется, я наконец-то на верном пути и на этом пути я совершенно один, мне понадобится ваша помощь.» Ребята замерли, перечитывая короткое послание. «Совершенно один». «Понадобится ваша помощь». Это звучало не как чудачество старого учителя. Это звучало как крик о помощи. И вдруг письмо начало исчезать. Прямо на их глазах. Буква за буквой, строка за строкой — текст таял, словно его стирала невидимая рука. — Вика, сделай что-нибудь! — воскликнула Таня, подавшись вперёд. Вика судорожно защёлкала мышкой, но было поздно. Через несколько секунд черновик исчез полностью, не оставив ни следа. Только пустая страница. Только тишина. — И куда оно пропало? — нарушил молчание Артём. — Походу, его кто-то удалил, — медленно произнёс Макс, и в его голосе не было ни тени обычной иронии. — И, походу, этот кто-то — в школе, — добавила Вика, откидываясь на спинку стула. Таня негромко, почти про себя, произнесла: — Ну конечно. Галина Васильевна за нами наблюдает, чтобы мы занимались только школьными делами. Следит за моральным обликом. Чтобы никаких писем, никаких черновиков. Калинин прыснул со смеху — негромко, одними губами, но это был смех, и он немного разрядил обстановку. — Таня, хватит уже, — оборвала её Вика, и в её голосе не было ни улыбки, ни привычной мягкости. — Это уже не шутки. Таня встретила её взгляд. Пожала плечами. Ничего не сказала. — А вы адрес запомнили? — спросил Рома, переводя взгляд с одного лица на другое. — Ну, от кого письмо? Или кому? — Нет, — покачала головой Старкова. В этот момент дверь библиотеки отворилась, и на пороге появился Виктор Николаевич Поляков. Ребята встрепенулись одновременно — Даша судорожно свернула окно на компьютере, Рома сделал вид, что изучает корешки книг на ближайшей полке, Артём выпрямился и перестал улыбаться. Таня медленно опустила локоть со спинки стула и приняла более приличную позу. — Что вы тут делаете? — спросил Поляков, обводя компанию цепким взглядом. — Урок начинается через две минуты. Быстро в класс. — Уже идём, Виктор Николаевич, — заверил его Макс, отклеиваясь от книжного стеллажа с самым честным выражением лица. Ребята поспешно собрались и, стараясь не бежать — чтобы не вызывать лишних подозрений, — направились к выходу из библиотеки. Вика последней бросила взгляд на пустой монитор. Письма больше не было. Но его содержание уже врезалось в память. «Совершенно один. Мне понадобится ваша помощь». И они все это прочитали. И теперь у них было больше вопросов, чем ответов. ******* Шла алгебра. Учитель, мужчина в пиджаке с кожаными заплатками на локтях, монотонно чертил на доске графики — параболы, гиперболы, какие-то замысловатые пересечения, — и класс понемногу погружался в то сонное оцепенение, которое обычно наступает к третьему уроку. За окнами по-прежнему мело, и сухие снежинки время от времени постукивали в стекло, словно напоминая, что там, снаружи, зима, а здесь, внутри, — духота и формулы. Таня в этот раз сидела с Артёмом. Они устроились на предпоследней парте у окна, и это соседство было гораздо приятнее, чем утреннее — с Максом. Артём, как обычно, не лез с расспросами, не подкалывал, не пытался вывести из равновесия. Просто сидел рядом, иногда пододвигал к ней тетрадь, чтобы сверить ответ, иногда тихо отпускал какую-нибудь едкую ремарку по поводу происходящего на доске. Таня уже понемногу оттаяла и даже пару раз усмехнулась — впервые за день по-настоящему, без напряжения. Роман сидел прямо перед ними, то и дело оборачиваясь, чтобы вставить очередную шутку или просто скорчить рожу. На соседнем ряду, через проход, сидели Вика с Дашей, а за ними — Макс. Он, казалось, был полностью погружен в свои мысли и даже не пытался включиться в общий обмен записками, который потихоньку налаживался между партами. Всё это прервал Виктор Николаевич. Дверь класса открылась без стука, и на пороге появился Поляков. Но он был не один. Рядом с ним стояла невысокая женщина в сером платке и мешковатой униформе уборщицы. У неё было бледное, усталое лицо и глаза, которые смотрели куда-то в пол, словно она боялась встретиться с кем-нибудь взглядом. — Извините, мы прервём вас буквально на минуту, — произнёс Виктор Николаевич, обращаясь к учителю алгебры. Тот кивнул и отошёл от доски, вытирая мел тряпкой. Поляков обвёл класс взглядом и остановился на их ряду. — Морозов, Калинин, Павленко. Встаньте. С Таниного лица мгновенно пропала усмешка. Она выпрямилась на стуле и, пока Артём поднимался рядом с ней, шепнула одними губами: — Что вы успели натворить? Артём только пожал плечами — мол, сам не знаю. Парни стояли в проходе между партами и со стороны эта сцена могла показаться почти комичной, если бы не выражение лица Полякова. Слишком серьёзное. — Маша, — обратился он к женщине, — посмотрите внимательнее. Кого из них вы видели? Мария Вершинина подняла глаза и медленно обвела парней взглядом. Её лицо на мгновение исказилось — не то от страха, не то от неуверенности. — Я не знаю, — тихо произнесла она. — Там темно было. Я не разглядела. В этот момент Таня заметила, как Рома переглянулся с Максом. Быстро, почти неуловимо — но она заметила. И внутри у неё всё сжалось. Опять началось. Опять какие-то тайны, какие-то шутки, которые заходят слишком далеко. — Вы присмотритесь, — настаивал Поляков. — Это важно. — Да темно там было! — вдруг взорвалась Маша, и в её голосе прозвучала неприкрытая паника. — Я испугалась! Я ничего не видела! Виктор Николаевич помолчал. Потом кивнул — скорее сам себе, чем ей. — Хорошо. Можете идти. Маша торопливо вышла из класса, чуть не споткнувшись о порог. Дверь за ней закрылась. В классе стало тихо — так тихо, что слышно было, как скрипит мел в руке учителя алгебры. Поляков медленно повернулся к парням. — Ну что, шутники, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та особая, холодная интонация, которая не предвещала ничего хорошего. — Может, сами признаетесь, кто это сделал? Никто не заговорил. Макс смотрел прямо перед собой с выражением ледяного спокойствия. Артём переминался с ноги на ногу. Рома опустил глаза. — Садитесь, — бросил Поляков. — Неужели вы не понимаете, что эта шутка жестока? Он уже собирался отойти, но вдруг замер напротив Ромы. Его взгляд упал на шею парня — туда, где над воротником виднелся край красного, воспалённого следа. Таня тоже заметила его. Свежая царапина. Или не царапина. — Что это такое? — спросил Поляков, и его голос стал тише. Опаснее. Павленко машинально дёрнул воротник вверх. — Это я воротником натёр, — быстро ответил он. — Уверен? Рома кивнул. Поляков посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом выпрямился. — Встань, — скомандовал он. Рома поднялся снова — на этот раз один. Таня видела, как побледнели его щёки. Артём, сидевший рядом с ней, замер, сжав руки в замок. Даша на соседнем ряду прижала ладонь ко рту. — Сегодня на педагогическом совете, — произнёс Виктор Николаевич, — мы рассмотрим вопрос о твоём отчислении. В классе пронёсся единый, общий вздох — будто воздух разом вышел из лёгких у всех присутствующих. Таня была в шоке. Она переводила взгляд с Артёма на Макса, пытаясь понять, кто из них что-то скажет, кто вмешается, кто объяснит. Артём выглядел растерянным. Макс… Максу, казалось, было совершенно всё равно. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел куда-то в окно с тем непроницаемым выражением, которое Таня так ненавидела. — За что? — голос Ромы прозвучал тихо, почти по-детски. — За злостное хулиганство и враньё, — отчеканил Поляков. И в этот момент Морозов поднялся со своего места. Движение было медленным, плавным, но в нём чувствовалась та особая, пружинистая готовность, которая появлялась у него только в минуты крайнего напряжения. — Это не он, — сказал Макс, и его голос прозвучал ровно, без эмоций, словно он говорил о погоде. — Это я. Поляков медленно развернулся к нему. — Что — ты? — Рома здесь ни при чём. Это сделал я. Исключайте меня. Он выдержал паузу — ровно столько, чтобы каждое слово успело дойти до всех, — и добавил, глядя Полякову прямо в глаза: — Если посмеете. В классе стало так тихо, что слышно было, как за окном ветер бросает снег в стекло. Таня замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Артём рядом с ней даже дышать перестал. На лицах Даши и Вики застыло одинаковое выражение — смесь ужаса и непонимания. Когда урок закончился, класс взорвался приглушённым гулом голосов — никто не решался говорить громко, но каждый обсуждал одно и то же. Павленко едва не исключили. Морозов взял вину на себя. Поляков вышел, не сказав ни слова. «Если посмеете». Это было похоже на сцену из фильма, но фильм был слишком реальным. Таня собирала вещи медленно, словно в тумане. Артём что-то говорил ей — кажется, про Рому, про то, что надо бы узнать, что на самом деле случилось, — но она почти не слышала. Её мысли были заняты другим. Макс. Он стоял у окна, дожидаясь, пока схлынет поток одноклассников, и даже не смотрел в её сторону. Когда класс почти опустел, когда Вика и Даша вышли в коридор, а Рома с Артёмом задержались у двери, Макс оказался рядом. Он не спрашивал разрешения. Просто встал напротив, засунув руки в карманы, и посмотрел на неё — прямо, без обычной усмешки. — Брагина, — сказал он. — Вечером. Нам нужно поговорить. Таня подняла голову. Она ожидала шутки, колкости, очередного язвительного комментария — но не этого. В его голосе не было ни вызова, ни насмешки. Только спокойная, почти усталая серьёзность. — О чём? — спросила она. — Обо всём, — коротко ответил он. И, помедлив, добавил: — Я буду ждать в нашем месте. В одиннадцать. Придёшь? Таня смотрела на него и думала о том, что ещё вчера она, возможно, ответила бы «да» не задумываясь. Но сейчас всё было по-другому. Между ними стояли фотография с надписью «привет с того света», дохлый заяц на кладбищенском снегу, ночной бег через лес, Андрей, Надя, слова на лестнице и его взгляд, которым он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. — Хорошо, — сказала она. — Я приду. Макс кивнул — коротко, по-военному, — развернулся и вышел из класса. Артём, стоявший у двери, проводил его взглядом и посмотрел на Таню. Она только покачала головой: не сейчас. Она не знала, что он скажет ей вечером. Не знала, готова ли она это услышать. Но одно она знала точно: разговор будет трудным. И, возможно, после него всё изменится окончательно. ******* Вечером, перед самым отбоем, в дверь комнаты девушек постучали — коротко, по-деловому, — и на пороге появилась Елена Сергеевна Крылова собственной персоной. Она обвела помещение цепким взглядом, проверяя, все ли на местах и не прячется ли кто под кроватями — последнее, впрочем, было не лишним, потому что именно под кроватями сейчас и прятались. Но завуч ограничилась поверхностным осмотром и, пожелав спокойной ночи, удалилась, плотно притворив за собой дверь. Девочки замерли, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Только когда стук каблуков затих в конце коридора, Даша выдохнула и громким шёпотом скомандовала: — Ребята, вылезайте. Первым из-под кровати Вики показался Рома — взъерошенный, помятый, но с неизменной ухмылкой на лице. Следом, более степенно, выбрался Артём. Макс вылез последним, даже не запыхавшись, и остался сидеть на полу, прислонившись спиной к тумбочке возле Дашиной кровати. Брагина встала со своей кровати и пересела на кровать Старковой. Артём тут же устроился рядом с ней. Рома, недолго думая, плюхнулся на постель к Вике, за что получил от неё шутливый тычок в плечо, но сгонять не стала. — Итак, — произнесла Таня, поджимая под себя ноги, — что будем делать дальше? — Для начала неплохо бы вспомнить, как зовут чувака, который письмо отправил, — отозвался Макс с пола. — Там что-то с животными связано, — неуверенно произнёс Рома. — Лошадиная фамилия, — подхватил Артём. — Как у Островского. — Как у Чехова, — машинально поправила Вика, но тут же осеклась. Даша, сидевшая на своей кровати по-турецки, не посмеялась. Она вообще сегодня была не в настроении для шуток. — Рома, напряги мозги, — попросила она. — Это правда важно. Рома стал перечислять фамилии, связанные с животными, чем выбесил Максима. Он передразнил друга, говоря, что от него толку, как от козла молока. Павленко на это не обиделся, лишь сказал, что может быть фамилия и Козлов. Макс закрыл лицо руками и нервно усмехнулся в ладони. Эта усмешка не сулила ничего хорошего. Но Даша заговорила раньше, чем он успел взорваться: — Неужели вы не понимаете, что что-то происходит? — её голос прозвучал резче, чем обычно. — Письмо кто-то стёр. В комнате стало тихо. Таня задумалась. Она смотрела в одну точку перед собой — на смятый край одеяла, на тени, дрожащие на стене, — и впервые за этот вечер попыталась отнестись к ситуации по-настоящему серьёзно. Так, как отнёсся бы её отец. Он всегда говорил: «Если не знаешь, кто виноват, спроси, кому это выгодно». — Может, нам стоит ответить на другой вопрос, — произнесла она наконец. — Не кто отправитель, а кому это нужно? Кому выгодно, чтобы Иван Савельич исчез? Чтобы письмо исчезло? Чтобы мы ничего не узнали? — Тут два варианта, — Макс откинул голову назад, уперевшись затылком в край тумбочки, и принялся загибать пальцы точь-в-точь как Рома минутой ранее. — Либо Савельич просто свихнулся, либо его попёрли из школы. — Либо он тоже нашёл здесь что-то опасное, — негромко добавила Вика. — И ему помешали. Повисла пауза. Каждый обдумывал услышанное. За окном темнело, и где-то в парке снова завыла собака — та самая, чей вой они слышали прошлой ночью. Или, может быть, другая. Наконец парни засобирались. Артём поднялся первым и потянулся, хрустнув суставами. Рома нехотя сполз с кровати Вики. Макс встал последним, отряхнул невидимую пыль с джинсов и направился к выходу. Но на пороге остановился. И посмотрел на Таню. Не на Дашу. Не на Вику. На неё. Взгляд был выразительным, долгим, почти требовательным. — Макс? — окликнула его Даша. — Ты чего? Что-то не так? Он не ответил. Даже не обернулся в её сторону. — Таня , — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую Таня уже слышала сегодня днём, — мы договаривались. Поговорить. Или ты забыла? Таня вздохнула — глубоко, обречённо и поднялась с кровати подруги. Она надеялась, что Макс забыл об этом обещании. Или что он передумает. Или что что-то случится и разговор отложится. Но он никогда ничего не забывал. И никогда не передумывал. Таков уж он был. — Ладно, — сказала она. — Пошли. Даша проводила их удивлённым взглядом, но ничего не сказала. Вика только пожала плечами — мол, потом расскажешь. Артём чуть заметно нахмурился, но тоже промолчал. Таня вышла в коридор вслед за Максом. Дверь за ними тихо закрылась. Коридор тонул в полумраке. Дежурное освещение уже погасили, и только редкие лампы у пожарных выходов отбрасывали на пол тусклые жёлтые пятна. За окнами, вдоль всей галереи, мело — снег шёл густой, стеной, и в его мельтешении тонули очертания старого парка. В крыле старшеклассников стояла та особенная, глубокая тишина, какая бывает только после отбоя, когда даже самые неугомонные ученики уже разбрелись по комнатам. Макс шёл первым. Таня — за ним, на расстоянии вытянутой руки. Она не спрашивала, куда они идут, — это было не нужно. «Наше место» означало только одно: туалет , тот самый, где они курили, где прятались от учителей. Она не была здесь с той самой ночи, когда звонила отцу. Макс толкнул дверь и пропустил её вперёд. Она вошла, обхватив себя руками за плечи — не столько от холода, сколько от странного, непривычного волнения. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, словно отрезая им обоим путь к отступлению. — Ну, — произнесла Таня, первой нарушая тишину, — о чём ты хотел поговорить? Макс не ответил сразу. Он смотрел на неё — пристально, изучающе, — и в его глазах не было ни привычной насмешки, ни ленивого превосходства. Только усталость. И что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — О тебе, — сказал он наконец. — Обо мне. Об Авдееве. О том, что произошло вчера. — Хороший список, — Таня попыталась усмехнуться, но усмешка вышла бледной. — Прямо повестка дня. — Тань , — Макс оттолкнулся от двери и шагнул к ней, — я серьёзно. Ты вчера ушла, даже не обернувшись. Ты бросилась защищать парня, которого знаешь от силы пару дней, а на меня… — он запнулся, подбирая слово, — плюнула. — Я не плевала, — тихо возразила Таня. — Да? А как это называется? Ты даже не дала мне объяснить. — Что объяснить? Что ты просто пошутил? Что не хотел сделать больно? Что фотография с «приветом с того света» — это такой тонкий юмор, которого я просто не понимаю? Макс сжал челюсти. Желваки заходили под кожей. — Я знаю, что перегнул, — глухо сказал он. — Я это уже понял. Но ты… ты же знаешь, какой я. Я всегда так шучу. Я не думал, что это так тебя заденет. — Меня? — Таня горько усмехнулась. — Макс, при чём здесь я? Ты не меня ударил. Ты ударил Андрея. Его сестру. Ты влез в его вещи, ты использовал смерть его родителей, ты растоптал то, что у него осталось. И ты ждёшь, что я скажу «ничего страшного, это же просто шутка»? — Я не жду! — его голос сорвался почти на крик. Он осёкся, выдохнул и продолжил тише: — Я не жду, что ты скажешь «ничего страшного». Я знаю, что накосячил. Я хочу понять, как это исправить. Таня смотрела на него. В неверном свете, падавшем из окна, его лицо казалось вырезанным из мрамора — резким, почти пугающим. Но глаза… в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Растерянность. Уязвимость. Страх. — Зачем ты это делаешь? — спросила она тихо. — Что? — Зачем ты вообще в это лезешь? Зачем дразнишь людей? Зачем проверяешь границы? Чего ты добиваешься? Макс долго молчал. Потом медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, произнёс: — Я не знаю, как по-другому. — Что? — Я не знаю, как по-другому быть рядом с людьми. Не знаю, как не ранить. Я всю жизнь так делал — проверял на прочность. Если человек выдерживает — значит, свой. Если нет — значит, не свой. Это… как фильтр. Таня покачала головой. — Это не фильтр, Макс. Это просто жестокость. Ты отталкиваешь людей, а потом удивляешься, что они уходят. — Ты же не ушла, — сказал он и шагнул ближе. Она не отступила. Только подняла голову, встречая его взгляд. — Я не ушла, — подтвердила она. — Но я была близко. Очень близко. Они стояли теперь совсем рядом — так близко, что она снова чувствовала запах его одеколона. Терпкий, с нотками хвои. Так близко, что видела мелкий шрам над его бровью. Так близко, что могла бы дотронуться до него, просто подняв руку. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он, и его голос прозвучал почти шёпотом. А потом он её поцеловал. Это не было похоже на тот первый, давний поцелуй в седьмом классе — неуверенный, изучающий, почти невинный. Тогда он спрашивал разрешения. Тогда он проверял границы. Теперь он не спрашивал. Теперь он просто действовал — и в этом движении было всё: отчаяние, злость, страх, которые он никогда не облекал в слова. Его ладонь скользнула по её щеке, пальцы запутались в волосах, и он притянул её ближе — резко, почти грубо, но в этой грубости чувствовалась та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал от всех. И Таня ответила. На одно короткое, обжигающее мгновение она забыла обо всём. Забыла о Даше, которая ждала его в комнате. Забыла об Андрее и Наде, о мёртвом зайце на кладбище, об исчезнувшем учителе, о письме, которое растворилось прямо у них на глазах. В памяти вспыхнули воспоминания — те самые, которые она так старательно запирала в дальнем углу сознания. Седьмой класс. Апрельский дождь за окном. Пустой класс после уроков. Его голос: «Брагина, а ты целоваться умеешь?» И её честное «нет». И его удивлённый взгляд. И первый поцелуй — неуклюжий, нежный, ничего не значащий и одновременно значащий всё. Сколько их было потом — этих украденных поцелуев? Пять? Шесть? Она не считала. Они никогда не договаривались, никогда не давали этому названия. Это было только между ними — тайна, о которой не знал никто. Но сейчас всё было иначе. Сейчас она не могла просто закрыть глаза и сделать вид, что это ничего не значит. Она упёрлась ладонями в его грудь и отстранилась — резко, почти грубо, так же, как он только что притянул её к себе. — Нет, — выдохнула она, и голос её дрогнул. Макс замер. Его руки всё ещё лежали на её плечах, но он уже не удерживал. Он смотрел на неё — и в этом взгляде, таком привычно тёмном и непроницаемом, промелькнула растерянность. Ему редко отказывали. Он не привык. — Что? — спросил он. — Это неправильно, — Таня отступила на шаг, потом ещё на один. — Ты встречаешься с Дашей. Она… она моя подруга. Она тебя любит. Макс ничего не ответил. Но его руки медленно опустились. — Я не могу так, — продолжила Таня, и каждое слово давалось ей с трудом. — Не могу быть… той, кого прячут. Той, с кем встречаются тайком, пока официально встречаются с другой. — Таня… — Нет, — перебила она. — Я уже была этой девочкой в седьмом классе. Помнишь? Никто не знал. Все думали, что мы просто друзья. А мы… мы не были просто друзьями, правда? Он не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. — Вот именно, — тихо сказала Таня. — Я не хочу быть секретом. Не хочу быть «второй». Не хочу, чтобы Даша смотрела на меня и улыбалась, не зная, что её парень только что… Она не закончила. Просто покачала головой и попятилась к двери. — Брагина! — окликнул он её, на этот раз без обычной насмешки, почти отчаянно. — Таня! Но она уже открыла дверь. Холодный воздух коридора ударил в лицо, отрезвляя, возвращая к реальности. Она обернулась — всего на секунду. — Спокойной ночи, Макс, — сказала она. — И… прости. И вышла. Дверь за ней закрылась с тихим, почти беззвучным щелчком. Таня прижалась спиной к холодной стене коридора, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Сердце колотилось где-то в горле. Губы всё ещё помнили его прикосновение. В голове шумело. Она не знала, что будет завтра. Не знала, что сказать Даше. Не знала, как смотреть в глаза Максу. Но одно она знала точно: она сделала правильный выбор. Возможно, впервые за долгое время. И от этого было одновременно и легче, и больнее.