Между нами лед

наши тени скрывались под

лампой, что бы эту любовь

не увидел никто

(song: Я тебя не отдам —SEREBRO)

Вечером, когда школа затихла и погрузилась в привычный полумрак после отбоя, Таня лежала на своей кровати, закинув руки за голову, и переваривала весь день. Вика была где-то с Олегом — наверное, рассказывала ему то, что обещала. В комнате было тихо, только ветер за окном гудел в кронах старых лип да где-то далеко, в парке, снова выла собака. Или не собака. Таня уже не была уверена. Она думала. Мысли текли вязко, перескакивая с одного на другое. Правда — то, что в школе действительно что-то происходит. Что-то опасное, тёмное, чему она пока не могла подобрать названия. И с этим нужно что-то делать. Но что они могут сделать? Они — всего лишь школьники. Не следователи. Не полиция. Да, у Тани отец — следователь, один из лучших, но это ничего не давало. Никому ведь не расскажешь. «Пап, привет, у нас тут в школе пропал учитель, мы нашли кровь в лесу, капканы, чьи-то глаза в банке и тайный чердак. Нет, я не сочиняю. Нет, я не заболела». Она представила, что бы сделал отец на её месте. Представила, как он сидит в своём кабинете, обложившись бумагами, и методично, шаг за шагом, раскладывает дело по полочкам. Мотив. Возможности. Улики. Свидетели. Он всегда говорил: «Если не знаешь, с чего начать, начни с того, что у тебя уже есть. Факты. Только факты». Но какие у них факты? Исчезнувший учитель. Письмо, которое кто-то стёр. Кольцо, найденное ребёнком в лесу. Имена пятерых пропавших детей на столбе. Выстрелы. Она протянула руку к тумбочке, где лежал телефон. Палец уже завис над контактом «Папа», но в последний момент она отдёрнула руку. Нет. Не сейчас. Слишком много вопросов. Он сразу начнёт выяснять, волноваться, звонить директору, а это только всё усложнит. И тут она заметила, что Даши нет уже довольно долго. С самого зачёта по истории, после того как она ушла с Андреем. Брагина нахмурилась и села на кровати. Может, она зря переживает и Даша сейчас с Максом? В конце концов, он её парень. Они могли помириться, уйти куда-то вдвоём, забыть о времени. Она встала, накинула кофту и направилась в комнату парней. Дверь была приоткрыта. Внутри горел ночник, освещая привычный беспорядок. Артём лежал на кровати, закинув ноги на спинку, Рома что-то чертил в своём блокноте, а Макс сидел на подоконнике, глядя в темноту за окном. Андрея не было. — Вы Дашу не видели? — спросила Таня с порога. — Её нигде нет. — Наверное, на волшебном острове с Андреем, — лениво отозвался Калинин, не отрывая взгляда от потолка. — Фей ловят. Или гномиков. Павленко хмыкнул, но тут же осёкся, заметив выражение лица Макса. Тот не сказал ни слова, но его пальцы, лежавшие на колене, сжались в кулак. Его не устраивала мысль, что Даша могла быть сейчас с Андреем. Но было что-то ещё — что-то, промелькнувшее в его взгляде, когда он посмотрел на Таню. Словно её присутствие здесь, в его комнате, в этот момент, было единственным, что удерживало его от того, чтобы не сорваться. До Макса вдруг дошло, где может быть Даша. Он спрыгнул с подоконника и схватил куртку. — Ты со мной? — спросил он, глядя на Таню. Она кивнула. Они шли через тёмный школьный двор к старому колодцу на краю парка. Ночь была морозной и ясной, луна висела над верхушками елей, заливая снег серебром. Макс шагал быстро, засунув руки в карманы, и говорил — отрывисто, без обычных шуток и подколок. Он рассказывал ей то, чего она не знала. То, что они с Андреем нашли на чердаке не только банку с глазами и старый флаг. Там был альбом. Альбом Игоря Исаева — одного из тех пятерых пропавших детей. — Он рисовал, — говорил Макс, и его голос звучал глухо в морозной тишине. — Странные рисунки. Не детские. Там были двухголовые зайцы. И колодец. Он нарисовал его десятки раз. Как будто это место его завораживало. Или пугало. Не знаю. Таня слушала молча, стараясь не перебивать. Она знала эту его манеру — когда ему было не по себе, он говорил быстро и сухо, словно читал рапорт. — А что за колодец? — спросила она, когда он замолчал. Они подошли к колодцу. Старое каменное кольцо, припорошённое снегом, чернело в лунном свете. Вокруг — ни души. Только тишина и холод. Девушка стояла рядом, кутаясь в куртку. Она думала о том, что только что услышала. Об альбоме. О рисунках. О мальчике, который рисовал двухголовых зайцев и исчез много лет назад. И ещё она думала о том, как странно переплелись их судьбы. — Знаешь, — произнесла она, не глядя на Макса, — у вас странные взаимоотношения с Андреем. То сцепляетесь как собаки, то он тебя на чердаке спасает. Вы кто вообще друг другу? Макс усмехнулся — невесело, одними уголками губ. — Ну, чем-то нас напоминает. Таня резко повернула голову. — Не начинай. — А что? — он встретил её взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то знакомое. То самое, что она видела тогда, в туалете, перед поцелуем. — Ты же сама сказала: то сцепляемся как собаки, то… — Макс. — Всё, молчу, — он поднял руки в примирительном жесте, но усмешка никуда не делась. — Просто констатирую факты. Таня покачала головой и отвернулась к колодцу. Ей не хотелось продолжать этот разговор. Не сейчас. Не здесь. Но она не могла не признать: он был прав. В чём-то — прав. Максим молча отдал фонарь Тане и, не говоря ни слова, откинул тяжёлую деревянную крышку колодца. Та заскрипела, поддаваясь с трудом, и вниз полетели комья замёрзшей земли. Они оба заглянули внутрь, и Таня посветила фонарём в тёмную глубину. Луч выхватил из мрака каменные стены, уходящие вниз, и две фигуры, стоявшие почти вплотную друг к другу. Андрей и Даша. Они стояли слишком близко. Так близко, что сомнений быть не могло. Брагина моргнула, надеясь, что ей показалось. Но нет. Она перевела взгляд на Макса — и всё поняла по его лицу. Он тоже это видел. Его глаза, в которых только что был азарт поиска, в один миг стали пустыми и холодными, как замёрзшее стекло. Он отошёл от колодца, не сказав ни слова, и Таня слышала, как хрустит снег под его ботинками — резко, отрывисто, в такт дыханию. Снизу доносились крики — Авдеев и Дарья звали на помощь, но Таня не сразу смогла отреагировать. Она смотрела на Макса, который стоял к ней спиной, и не знала, что сказать. Ожидать чего-то хорошего от парня, только что застукавшего свою девушку целующейся с другим, было бессмысленно. А зная Максима, его эмоциональность, смешанную с агрессией, она даже боялась представить, что сейчас произойдёт. Устроит скандал? Полезет в драку? Просто развернётся и уйдёт? Он резко двинулся с места. Таня дёрнулась за ним. — Ты куда? Он не ответил. Парень шёл молча, не оборачиваясь, в сторону, где у старой ограды лежала запасная верёвка — та самая, про которую Таня совсем забыла, а он, видимо, помнил. В каждом его шаге чувствовалась злость, которую он старался тщательно скрыть, но она прорывалась наружу в каждом движении: в том, как он схватил верёвку, как резко накинул её на столб, как дёрнул, проверяя, выдержит ли. Ни слова. Ни взгляда. Он сбросил верёвку вниз, продолжая светить фонариком. Через пару минут на поверхности показалась Даша — взъерошенная, продрогшая, с облегчением хватающаяся за протянутую руку. Макс помог ей вылезти, но когда она, оказавшись на твёрдой земле, тут же потянулась к нему, чтобы обнять, он отстранился. — Убери руки, — произнёс он, и в его голосе не было ни злости, ни обиды. Только холод. — Макс… — начала Даша, но он перебил: — Стой молча. Он вытащил Андрея, не глядя ему в лицо, бросил верёвку на снег и, не сказав больше ни слова, пошёл обратно в школу. Шаги его были тяжёлыми, но быстрыми — он не убегал, он просто уходил. От Даши. От Андрея. От всего. Даша стояла, обхватив себя руками, и её лицо, только что раскрасневшееся от холода и волнения, теперь стало бледным. Она всё поняла. — Он видел? — тихо спросила она, глядя на Таню. Таня кивнула. Она посмотрела на Андрея, который стоял молча, опустив голову, потом на Дашу — и молча пошла обратно в школу. Ей нечего было им сказать. По крайней мере, сейчас. В комнате было пусто. Вики не было — наверное, всё ещё с Олегом. Таня сняла куртку, бросила её на кровать, проверила телефон — пусто. Ни сообщений, ни пропущенных. Она постояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Макс. Где он? Что он сейчас делает? Она знала его. Знала, что в такие моменты он способен на глупости. И знала, что никто, кроме неё, не пойдёт его искать. Таня пошла в туалет. Он был её убежищем. И, кажется, не только её. Когда она уже потянулась к ручке двери, та распахнулась сама, и изнутри, чуть не столкнувшись с десятиклассницей , вышла уборщица Мария. Та самая, которую Поляков приводил в класс, чтобы опознать парней. Она была в своём обычном сером платке и мешковатой униформе, но что-то в её лице — торопливое, виноватое, — заставило Таню замереть. Женщина быстро прошла мимо, даже не поздоровавшись. Таня проводила её взглядом, нахмурилась, но думать об этом сейчас не было сил. Она вошла внутрь. Макс был там. Он стоял у окна, опираясь обеими руками о подоконник, и смотрел в темноту. Вокруг него на полу валялись осколки разбитой кафельной плитки. Он явно выместил свою злость — и, судя по тому, как тяжело он дышал, ещё не всю. — Макс, — негромко позвала Таня. — Чего тебе? — бросил он, не оборачиваясь. Она вздохнула. Ожидаемо. Подошла к окну, села на подоконник, достала сигарету и закурила. Он не прогонял её. Уже хорошо. — Чего ты сразу бесишься? — спросила она спокойно, выпуская дым в приоткрытую форточку. Морозов не ответил. Но его плечи, напряжённые до предела, чуть опустились. Таня не торопила. Она просто сидела рядом и молча курила, глядя, как снег за окном заметает старый парк. Она понимала: он любит Дашу. Или любил. Он сам до конца не знал, что творится у него в голове. Ещё эти поцелуи с Таней — те, что остались в прошлом, и те, что могли бы случиться в будущем. Которые непонятно к чему приведут их отношения. Которые сейчас и так были запутаны до предела. Но самое главное — он сам поддавался этому. Имея отношения с девушкой, которую он любил — или думал, что любил, — он сам искал повод, чтобы как-то прикоснуться к Тане или задержать на ней взгляд чуть дольше, чем следовало. И он это знал. И злился на себя не меньше, чем на Дашу с Андреем. Брагина молча курила, стряхивая пепел в пустую жестяную банку, стоявшую на подоконнике. Макс по-прежнему стоял у окна, не оборачиваясь, но его дыхание постепенно выравнивалось. Тишина между ними была напряжённой, но не враждебной — скорее, выжидательной. Как будто оба знали, что разговор неизбежен, но никто не решался начать первым. — Ты долго там стоять будешь? — наконец нарушила молчание Таня, выпуская струйку дыма в форточку. — Или, может, сядешь? А то я себя чувствую как на допросе. Ты в роли подозреваемого, я в роли следователя. Не хватает только лампы в лицо. — Тебя забыл спросить, где мне стоять, — бросил Морозов, не поворачиваясь. Таня закатила глаза. Ожидаемо. — Я просто спросила. Чего ты сразу цепляешься? — А чего ты сразу лезешь? — он наконец повернулся. — Пришла, села, куришь тут. Думаешь, мне твоя забота нужна? — Думаю, что если бы не нужна была — ты бы меня уже выгнал. Макс усмехнулся — невесело, зло. — Может, просто лень. Может, ты для разнообразия интерьера сойдёшь. — Ну да, — Таня выпустила дым. — Я тут вместо горшка с фикусом. Стою, не отсвечиваю. — И то лучше, чем то, что ты обычно делаешь. — А что я обычно делаю? — Ходишь, смотришь своими глазами честными. Как будто всех понимаешь. Как будто тебе есть дело до того, что у меня внутри. — Может, и есть. — А может, нет. Может, ты просто любишь, когда тебя за святую держат. Брагина — защитница сирот, адвокат всех обиженных, совесть нашей компании. Удобно, да? Таня затушила сигарету резче, чем собиралась. — Ты закончил? — А что, задело? — Нет, просто скучно стало. Ты уже пятый раз одно и то же повторяешь. Я поняла: ты весь такой плохой, никто тебя не любит, все предали. Дальше что? Макс шагнул к ней — резко, почти вплотную. — А дальше то, что ты всё равно здесь сидишь. Хотя я тебя не звал. Хотя я тебе гадости говорю. Хотя у тебя там свои друзья, свои дела, свой Авдеев. А ты здесь. Скажи честно: тебе что, больше всех надо? — Может, и надо. — Зачем? — он смотрел на неё в упор. — Что ты с этого имеешь? Благодарность? Спасибо? Медаль за спасение Морозова? — Может, мне просто не всё равно. — Не всё равно, — повторил он. — А что тебе не всё равно? Я? Или то, что ты себе в голове напридумывала? Что ты меня исправишь, переделаешь, покажешь, как правильно жить? — Я не собираюсь тебя исправлять. — А что ты собираешься? Сидеть тут ночами, слушать, как я злюсь, и делать вид, что тебя это не задевает? Ты же не железная, Брагина. Ты же видишь, что я с тобой делаю. Ты думаешь, я не знаю? Я всё знаю. И ты знаешь. И всё равно сидишь. Таня поднялась с подоконника. Теперь они стояли лицом к лицу. — Может, потому что я сама решаю, где мне сидеть. И с кем. — Правда? А мне кажется, нет. Мне кажется, ты до сих пор думаешь, что где-то там, глубоко внутри, я хороший. Что я просто притворяюсь. Что если меня обнять, я растаю и стану нормальным. — Я так не думаю. — Думаешь. Все так думают. Ты, Даша, Артём — вы все думаете, что меня можно починить. Только я не игрушка. Я не ломаюсь. Я такой, какой есть. — Я знаю. — Тогда какого чёрта ты здесь? Таня смотрела на него — на сжатые челюсти, на тёмные глаза, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край подоконника. Он стоял перед ней — злой, колючий, невыносимый, — и она понимала: это не защита. Это проверка. Он проверяет её на прочность. И если она сейчас уйдёт — всё кончится. Если останется — тоже непонятно что будет. Но она хотя бы попробует. — Потому что ты мой друг, — сказала она. — И потому что я тебя знаю. И потому что ты сейчас несёшь всю эту чушь, чтобы я разозлилась и ушла. А я не уйду. Извини. Макс смотрел на неё несколько секунд. Потом вдруг выдохнул — резко, шумно, — и отвернулся к окну. — Упёртая, — бросил он в стекло. — Ага. — Невозможная. — Есть такое. Он замолчал. Потом тихо, почти неслышно, добавил: — Но ты хоть знаешь, что делаешь. В отличие от некоторых. Таня ничего не ответила. Она просто стояла рядом. И впервые за этот вечер ей показалось, что он больше не пытается её выгнать. В туалет заглянула Кузнецова. Она даже не обратила внимания на то, что они с Максом находятся здесь вдвоём в столь поздний час, — просто распахнула дверь и с порога выпалила: — Птицын ответил! Он назначил встречу на одиннадцать. У старого кладбища. Таня спрыгнула с подоконника. Макс выпрямился мгновенно, и от его недавней задумчивости не осталось и следа. — А где Даша? — спросила Таня. — В том-то и дело, — Вика говорила быстро, проглатывая слова. — Она сама туда пошла. Одна. Я пыталась её остановить, но она уже ушла. Мы опаздываем. Через пять минут они уже мчались через заснеженный парк к старому кладбищу. На бегу подхватили Артёма и Рому, которые, к счастью, ещё не спали. Олега тоже позвали — он теперь был в курсе дела и шёл вместе со всеми. Компания была неполной: не хватало Даши и Андрея. Одна уже там, второй неизвестно где. Макс бежал первым, и его лицо было таким, что никто не решался с ним заговорить. Когда впереди, среди тёмных силуэтов крестов, послышался женский крик — пронзительный, полный ужаса, — они рванули на звук не раздумывая. Ветки хлестали по лицам, ноги проваливались в снег, но никто не сбавлял скорости. На залитой лунным светом поляне, у старой покосившейся ограды, какой-то мужчина в тёмной одежде держал Старкову, зажимая ей рот рукой. Она вырывалась, билась, но он был сильнее. Макс не стал кричать, не стал предупреждать. Он просто на бегу схватил с земли увесистый обломок деревяшки, размахнулся — и со всей силы ударил мужчину сзади по голове. Тот рухнул на снег, как подкошенный. Даша, освободившись, отшатнулась к ребятам. Она дрожала всем телом, но была цела. — Свяжите его! — бросил Макс, тяжело дыша. Пока Рома с Артёмом торопливо стягивали незнакомцу руки его же шарфом, мужчина застонал и открыл глаза. Он попытался приподняться, но тут же замер, увидев над собой полдюжины настороженных лиц. Ему было лет шестьдесят, может, больше. Седые волосы, всклокоченная борода, потёртое пальто. — Кто вы? — спросил он хрипло. — А вы кто? — тут же переспросила Таня, и её голос прозвучал жёстче, чем она сама ожидала. — Птицын, — ответил мужчина, щурясь от света фонаря, который направила на него Вика. Вика ахнула и быстро развязала шарф. — Мы ученики Ивана Савельича, — сказала она. — Это мы вам писали, — добавила Даша, всё ещё дрожащим голосом. Птицын сел, потирая затылок, и обвёл их взглядом — растерянным, но цепким. — Где сам Иван Савельич? — спросил он. — Он пропал, — ответила Таня. Лицо журналиста изменилось мгновенно. Он побледнел, прижал руку ко лбу и глухо произнёс: — Всё. Это конец. Господи… я же предупреждал его, чтобы он не лез один в это дело. — В какое дело? — спросил Олег, выступая вперёд. — О чём вы? Птицын поднял голову и посмотрел на них так, словно раздумывал, стоит ли говорить. Потом, видимо, решился. — О пропавших сиротах, — сказал он. — О тех пятерых мальчишках из детского дома. Этой историей мы с Иваном интересовались уже двадцать лет. Двадцать лет, понимаете? Я собирал факты, он — архивные данные. Мы пытались понять, как они исчезли. Куда. Почему. И, кажется, он нашёл что-то важное. То, за что можно поплатиться жизнью. От этих слов у Тани по коже пробежали мурашки, вызывая глухое, тянущее беспокойство. Она переглянулась с Максом. Тот стоял, скрестив руки на груди, и лицо его было непроницаемым, но она знала: он слушает каждое слово. — Вы не знаете, кто мог его убить? — спросил Олег. Птицын покачал головой. — Я не знаю, — ответил он. — Но эти люди очень опасны. Для них человеческая жизнь не значит ничего. Если Иван действительно нашёл то, что искал, — его уже нет в живых. И если вы влезли в это дело, то и ваша жизнь теперь ничего не значит. Понимаете? Ничего. На следующий день первым уроком была история. Таня вошла в класс одной из последних и, окинув помещение быстрым взглядом, заняла парту за Ромой и Артёмом. Артём уже сидел на своём месте, лениво листая учебник и, судя по выражению лица, даже не пытаясь вникнуть в написанное. Ромы пока не было. Вика тоже ещё не пришла. А вот Макс и Даша уже были здесь. Сидели вместе, но атмосфера между ними царила такая, что даже с другого конца класса можно было почувствовать холод. Когда Таня проходила мимо, Макс как раз наклонился к Даше, пытаясь заговорить. Он хотел выслушать её. Понять, что она думает о вчерашнем — о колодце, об Андрее, о том, что он увидел. Но Даша ответила коротко и сухо, даже не повернув головы: «Это уже не важно». Макс сжал челюсти, сдерживая злость, и в этот момент в класс вместе со звонком вошёл Андрей. Морозов проводил его презрительным взглядом — долгим, тяжёлым, — и молча поднялся, пересаживаясь за парту к Тане. Андрей, никак не отреагировав, сел за Дашей. В классе повисло напряжение, такое плотное, что, казалось, его можно было резать ножом. — Я бы хотела насчёт вчерашнего поговорить, — негромко произнесла девушка, когда Макс устроился рядом. — Я бы тоже хотел, — ответил он, даже не взглянув на неё. — Например, почему Олег был с нами. — Он парень Вики. Имеет право знать, что здесь происходит. — Ну конечно, — усмехнулся Макс, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Ещё один посвящённый. Может, ещё Галине Васильевне расскажем? Или Крыловой? Чтобы точно все были в курсе. — Макс… — Что «Макс»? — он наконец повернулся к ней. — Мы не знаем, кто стоит за всем этим. Может, это Птицын. Может, сам Савельич. Может, кто-то из учителей. А мы раздаём информацию направо и налево. Отличная стратегия, Тань. Твой отец бы оценил. — Не смей трогать моего отца, — тихо, но с нажимом произнесла Таня. Их перепалку прервала Елена Сергеевна. Она резко захлопнула журнал и выпрямилась за учительским столом. — Я долго буду останавливаться? — её голос разрезал воздух, как скальпель. — То из-за вас, Морозов, то из-за Авдеева со Старковой. Если вы забыли, вы все находитесь на уроке. Все четверо — Макс, Таня, Андрей и Даша — выслушали учительницу с каменными лицами, но, как говорится, в одно ухо влетело, через другое вылетело. Не прошло и пары минут, как разговоры возобновились. И тогда Елена Сергеевна, не выдержав такой наглости, закрыла учебник и встала из-за стола. — Не хотите по-хорошему — воля ваша, — произнесла она ледяным тоном. — Закрываем учебники, достаём листочки. Пишем самостоятельную работу. По классу прокатился возмущённый гул. — Так нечестно! — воскликнул Артём. — Скажите спасибо Старковой, Авдееву и Морозову с Брагиной, — парировала Крылова. — А весь класс-то тут при чём? — подала голос Таня. — Мы даже не готовились, — поддержал Рома. — Елена Сергеевна, — вмешалась и Виктория , — мне кажется, вы не правы. Нельзя наказывать учёбой. — А разве учёба — это наказание? — Крылова приподняла бровь. — Вы все приехали учиться, вот и учитесь! Кстати, тебя, Кузнецова, это касается в первую очередь. Я не Иван Савельич, и на моих уроках каждую пятёрку нужно честно заработать. Она обвела класс взглядом, задержавшись на каждом из нарушителей, и добавила: — Итак, пожалуйста: Старкова, Кузнецова, Авдеев, Морозов, Брагина, Павленко и Калинин — к директору! За сегодняшнюю работу вы получаете два. Таня, конечно, понимала, что из-за требований Крыловой её оценка по любимому предмету могла упасть. История была тем, чем она жила, чем дышала, — и осознание того, что из-за какой-то ерунды можно испортить её безупречный табель, царапало изнутри. Но не до двоек. Это её взбесило. Двойка — не просто плохая отметка, это был плевок в лицо, и она чувствовала, как внутри закипает та самая холодная ярость, которую она унаследовала от отца. В кабинете директора они стояли плечом к плечу — семеро провинившихся, — и воздух был густым от напряжения. Говорили по очереди, перебивая друг друга: рассказали о том, как Крылова заставила весь класс писать самостоятельную без предупреждения, о том, что наказание несоразмерно проступку, о том, что это просто непедагогично. Виктор Николаевич слушал молча, откинувшись в кресле, и его лицо не выражало никаких эмоций. — Значит, вы считаете, что Елена Сергеевна не права? — произнёс он наконец, обводя всех взглядом. — Мы ведь просто разговаривали, — сказала Таня. — Пусть нас и наказывает. Но не весь класс. — Позвольте вам напомнить, — Поляков подался вперёд, — что разговоры на уроках запрещены. Вы мешаете учителю. Всему классу. И срываете учебный процесс. — Как учёба может быть наказанием? — вскинулась Вика. — Это не педагогично! — Всё равно никто не готов, — буркнул Рома. — Можно тупо всем ставить двойку. — Почему из-за одного болтливого придурка должны страдать все? — резко бросил Макс, и в его голосе прозвучала неприкрытая агрессия. — А не по этой же причине ты сюда попал? — тут же отозвался Авдеев. Максим развернулся к нему, но Поляков остановил назревающую стычку одним коротким жестом. Он подождал, пока тишина в кабинете станет абсолютной, и заговорил — спокойно, размеренно, но каждое слово падало, как приговор. — Значит так. Я вас выслушал. Теперь и вы меня послушайте. Учитель строит урок так, как считает нужным. Это его право. Ваша обязанность — готовиться к каждому занятию. — Он выдержал паузу и продолжил: — А теперь объясните мне, почему вы оказались не готовы. Чем вы вчера занимались? В кабинете стало так тихо, что слышно было, как тикают настенные часы. — Ничем, — тихо ответила Даша. — Вот именно. Ничем. — Поляков обвёл их взглядом. — И вчера, и позавчера, и неделю назад. И вот результат. Он перевёл взгляд на Дашу. — Ты, Даша , скатилась на тройки. — Потом — на Макса и Артёма. — Морозов и Калинин с каждым днём всё хуже и хуже. — Его взгляд переместился на Рому. — Про Павленко я вообще молчу. Робеспьер — мушкетёр короля! Артём и Таня не выдержали и одновременно прыснули, торопливо прикрывая рты ладонями. Поляков бросил на них короткий взгляд, но замечания делать не стал. Вместо этого он задержался взглядом на Тане, потом перевёл его на Вику. — Брагина, Кузнецова… вас двоих я совсем не узнаю. Что с вами происходит? Таня выдержала его взгляд. Она знала, что он видит: оценки действительно упали, поведение изменилось, они стали другими. Но она не могла ему объяснить. Не могла рассказать про лес, про капканы, про колодец, про Птицына, про двухголовых зайцев и банку с глазами. Не могла сказать, что они не готовились к уроку, потому что искали ответы на вопросы, которые взрослые предпочли похоронить вместе с исчезнувшим учителем. ****** Общим решением — принятым без слов, на уровне усталых взглядов и синхронных кивков — было подняться на чердак. Переждать. Перевести дух. Обсудить то, что случилось в кабинете директора, и то, что случилось раньше — с журналистом, с учителем, с ними самими. Расположившись по всему чердаку — кто на старых ящиках, кто прямо на полу, — десятиклассники молча обдумывали ситуацию. Тишина стояла такая, что слышно было, как ветер завывает в щелях старой крыши. Первой заговорила Даша. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела куда-то в пространство перед собой. — На дне колодца была дверь, — произнесла она. — Я видела. Мы с Андреем видели. Туда можно спуститься. Нужно спуститься. Снова. Таня, стоявшая у деревянного столба с выцарапанными именами, обернулась. — Я согласна, — сказала она. — Если там что-то есть, мы должны это выяснить. Но остальные не поддержали. Рома отвёл глаза. Артём покачал головой. Вика вздохнула, но промолчала. Олег, стоявший рядом с ней, только нахмурился. — Мы не можем это так оставить, — Таня обвела всех взглядом. — Мы должны выяснить, что там. — Мы никому ничего не должны, — отрезал Макс и его голос звучал холодно и резко. — И мы никуда не пойдём. — Почему? — спросила Даша. — Я могу назвать миллион причин. Вот, например, одна: мы хотим сохранить свои глаза и руки. Как тебе такой мотив, пойдёт? — Макс… — Что «Макс»? Ты видела, что вчера было? Ты видела, как Птицын говорил о людях, для которых человеческая жизнь ничего не значит? Ты хочешь проверить это на себе? Лично? Я — нет. — А я хочу, — тихо, но твёрдо сказала Даша. — Я хочу знать правду. — А я хочу, чтобы ты осталась жива, — отрезал Макс. — Даже если ты сама этого не хочешь. Между ними возникла короткая, но ожесточённая перепалка, в которую втянулась и Таня. Она встала на сторону Даши — не потому, что ей нравилось спорить с Максом, а потому, что она действительно считала: остановиться сейчас — значит предать всё, что они уже сделали. — А что думают остальные? — спросила Даша, переводя взгляд на молчавших друзей. Вика, стоявшая у окна, сообщила о том что она приехала в эту школу, и это стоило много для нее.Даша пыталась переубедить подругу, но не получилось. Кузнецова ушла. — Что и кому вы собираетесь доказывать ? — хмыкнул Макс, обводя взглядом Дашу и Таню. В этот момент на чердак поднялся Андрей. Он возник из темноты лестничного проёма — молчаливый, сосредоточенный, — и остановился у входа. Даша тут же повернулась к нему, и в её голосе зазвучала надежда: — Андрей, нам придётся идти в колодец втроём. Потому что все струсили. Только я, ты и Таня хотим узнать что здесь происходит. Но к разочарованию обеих девушек, Авдеев тоже отказался. Он не стал спорить, не стал оправдываться — просто сказал, глядя куда-то в сторону: — У моей младшей сестры никого, кроме меня, не осталось. Я не хочу рисковать. И это был аргумент, против которого не попрёшь. Даша опустила голову. Таня сжала губы. Они переглянулись — и поняли, что спорить бесполезно. Каждый сделал свой выбор. — Ну и живите в неведении, — негромко, но с ощутимой горечью произнесла Таня. Она окинула взглядом собравшихся — всех, кто ещё вчера был готов идти за ними, — и добавила: — Не удивлюсь, если тут выяснится, что Савельич был прав, а вы просто боялись. И не удивлюсь, если завтра пропадёт кто-то ещё. Может, даже кто-то из нас. Тогда и посмотрим, кто струсил, а кто нет. Брагина и Старкова шли через лес к старому колодцу, Даша набрала номер журналиста — предупредить, что они собираются спуститься вниз. Короткий разговор, обрывки фраз, и трубка отправилась в карман куртки. Лес вокруг стоял тёмный и молчаливый, только снег хрустел под ногами да где-то вдалеке снова завыла собака. Или не собака. Они уже не обращали внимания. Когда девушки наконец добрались до нужного места, Даша сбросила тяжёлый рюкзак на снег и принялась закреплять верёвку. Таня тем временем стояла у края колодца, вглядываясь в темноту. Она помнила, как светила сюда фонариком в прошлый раз, помнила каменные стены, уходящие вниз, помнила две фигуры, стоявшие слишком близко друг к другу. Но сейчас всё было иначе. Сейчас они были здесь вдвоём. И на этот раз она собиралась спуститься сама. — Я полезу первой, — сказала Таня, поправляя перчатки. — Уверена? — спросила Даша. — Да. Я ещё не была внизу. Интересно же. Даша кивнула, продолжая возиться с верёвкой. Потом вдруг замерла и, не оборачиваясь, спросила: — Тань… ты на меня не сердишься? Брагина нахмурилась. — За что? — Ну… за вчера. За то, что ты видела. За то, что всё так вышло. С Максом. С Андреем. Со всем этим. Девушка выдержала паузу. Она не ожидала этого вопроса — не сейчас, не здесь, у замёрзшего колодца, перед спуском в неизвестность. — Это ваши дела с Максом, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не хочу лезть в это. И это было почти правдой. Почти. Потому что ей было стыдно смотреть Даше в глаза. Потому что она знала то, чего Даша не знала. Те прошлые поцелуи — в седьмом классе, в пустом кабинете, — их можно было не вспоминать, как будто их и не было. Так же мог поступить и Макс. Так же могла поступить и она. Но тот, что был в туалете совсем недавно — после ссоры, после исключения, после разговора у окна, — тот поцелуй никуда не делся. Он стоял между ними, невидимый, но осязаемый, и Таня чувствовала его каждый раз, когда встречалась с Дашей взглядом. Было тяжело. Но она не показала этого. Даша, кажется, удовлетворилась ответом. Или сделала вид, что удовлетворилась. — Если что — кричи, — сказала она. — Ты тоже, — ответила Таня и, ухватившись за верёвку, начала спуск. В колодце оказалось холодно. Нет — не так: ХОЛОДНО. Температура здесь была гораздо ниже, чем наверху, словно сам камень вытягивал тепло из воздуха. Таня включила фонарь и осмотрелась. Пространства было немного — узкий каменный мешок, уходящий куда-то вбок, где темнел проход. Клаустрофобией она не страдала, так что дискомфорта не было, разве что холод пробирал до костей. Внезапно сверху донёсся крик — пронзительный, испуганный. — Даша! — Таня задрала голову. — Что там?! — Макс пришёл! — донёсся до неё голос подруги, и в этом крике смешались облегчение, страх и что-то ещё, чего Таня не смогла разобрать. Она услышала, как наверху завязался короткий, отрывистый разговор — слов было не разобрать, но интонации долетали: Даша объясняла, Макс отвечал резко, но не зло. Видимо, они быстро пришли к какому-то решению, потому что уже через минуту верёвка натянулась под чужим весом, и в колодец начал спускаться он. Таня отступила на шаг, давая ему место. Когда его ботинки коснулись каменного пола, он выпрямился и встретился с ней взглядом. В полумраке его лицо казалось вырезанным из камня — резким, суровым, но в глазах, устремлённых на неё, было что-то, чего она не ожидала. Не злость. Не обида. Скорее — мрачная, сосредоточенная решимость человека, который принял решение и больше не собирался спорить. — Ты как? — спросил он. — Нормально. Холодно только. В этот момент Морозов и Брагина умолкли, услышав знакомые голоса сверху. Звук в колодце разносился странно — приглушённо, но отчётливо, словно само каменное кольцо работало как огромное ухо, усиливающее каждый шёпот. Авдеев и Старкова говорили там, наверху. Они думали, что их никто не слышит. Они ошибались. Таня замерла. Она медленно перевела взгляд на Макса. Он стоял, привалившись плечом к каменной стене, и его лицо, только что бывшее почти спокойным, в один миг напряглось. Желваки заходили под кожей, пальцы сжались в кулак. Таня видела, как он слушает — каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох, — и как внутри у него что-то ломается. Она ничего не сказала. Не стала трогать его за плечо, не стала шептать «не слушай». Она просто стояла рядом и молчала. Потому что знала: любое слово сейчас — лишнее. Для себя она в этот момент всё окончательно поняла. В отношениях Даши и Макса любил и боролся только один. Морозов. Он злился, ревновал, срывался, но он чувствовал. А для Даши всё это уже отошло на второй план. Место первого занял Авдеев. Это было видно по тому, как она говорила с Андреем — тем же тоном, каким когда-то говорила с Максом. Тем же шёпотом. С той же интонацией. Только теперь всё было по-другому. Когда в колодец спустился Андрей, атмосфера накалилась мгновенно. Воздух стал плотным, как перед грозой. Таня молча отошла в сторону, прижимаясь спиной к холодной стене, и позволила парням заняться дверью — массивной, старой, запертой на ржавый засов. Они работали молча, но молчание это было хуже любой ругани. Каждый удар лома, каждый скрежет металла о камень звучал как вызов. Спустя несколько минут Макс не выдержал. Он резко выпрямился, бросил лом и толкнул Андрея в плечо — не сильно, но достаточно, чтобы тот отшатнулся. — Ты что творишь?! — рявкнул Авдеев. — Я?! — Макс шагнул к нему, и в его голосе зазвучала та самая опасная интонация, которая предвещала взрыв. — Это ты что творишь?! Ты зачем сюда пришёл? Зачем опять лезешь, куда не просят? — Меня позвали. — Кто?! Даша? Она тебя позвала, и ты сразу побежал? Как собачка на поводке? — Морозов, уймись, — Андрей говорил спокойно, но в его голосе уже звенел металл. — Я не уймусь! Ты вчера с ней в колодце целовался, а сегодня делаешь вид, что так и надо? Ты вообще понимаешь, что она моя девушка?! — Хватит! Таня шагнула вперёд и встала между ними — не физически, но её голос прозвучал так резко и властно, что оба парня замерли. Она переводила взгляд с одного на другого, и в её глазах не было ни страха, ни сочувствия — только холодное, почти брезгливое раздражение. — Вы ведёте себя как дети, — отчеканила она. — Нет, хуже. Как два петуха в одной клетке. Мы сюда за правдой пришли, а не за тем, чтобы выяснять, кто кому что сказал и кто с кем целовался. Остыньте. Оба. Макс посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Что-то в нём дрогнуло — не то злость, не то обида, не то всё сразу, — но он ничего не ответил. Вместо этого он резко развернулся и, бросив через плечо: «Раз уж вы так хорошо спелись, оставайтесь здесь вдвоём», — начал подниматься по верёвке. Через минуту его фигура исчезла в проёме колодца. В подземелье стало тихо. Таня выдохнула и прижалась затылком к холодной каменной стене. Андрей молча стоял рядом, глядя на тёмный проход, всё ещё запертый ржавым засовом. — Помоги мне, — коротко сказал он, берясь за лом. Таня кивнула. Вдвоём они налегли на засов — тот заскрежетал, застонал, но поддался. Когда проход наконец открылся, сверху послышался шорох верёвки, и в колодец спустилась Даша. Она запыхалась, но выглядела решительной. — Я с вами. Втроём они двинулись внутрь длинного, узкого тоннеля. Стены здесь были грубо вытесаны, пол — неровный, усыпанный каменной крошкой. Воздух был спёртым и влажным, пахло сыростью и чем-то ещё — чем-то затхлым, подземным, древним. Лучи фонарей выхватывали из темноты то ржавые скобы на стенах, то какие-то обрывки проводов, то старые, полуистлевшие доски под ногами. Внезапно позади них раздался шум. Шаги. Гулкие, тяжёлые, явно не их собственные. Кто-то шёл за ними по тоннелю — и этот кто-то приближался. — Бежим! — выдохнула Даша. Они ринулись вперёд, не разбирая дороги. Таня едва не споткнулась о какую-то балку, Андрей схватил её за руку и потянул за угол. Они затаились за выступом стены, вжимаясь в холодный камень, стараясь не дышать. В голову каждого лезли дурные мысли: кто это? Птицын говорил о людях, для которых человеческая жизнь ничего не значит. Неужели они здесь? Неужели они нашли их? Шаги приближались. Уже совсем близко. Андрей, не выдержав, вышел из-за угла, замахнувшись обломком доски, который подобрал по дороге, — и замер. Перед ним стояли Павленко и Морозов. Оба тяжело дышали, оба выглядели так, словно пробежали тот же тоннель, что и они. Рома вскинул руки в примирительном жесте, а Макс, узнав Андрея, выдохнул и опустил плечи. — Совсем сдурел? — буркнул он. — Чуть не прибил. Авдеев опустил доску. Таня и Даша вышли из-за угла, всё ещё пытаясь отдышаться. Несколько секунд все молча смотрели друг на друга, осознавая: они здесь. Все вместе. И обратного пути нет. Они бродили по этому лабиринту, петляя между одинаковых каменных стен. От Ромы и Макса узнали, что Артём остался наверху — страховать на случай, если что-то пойдёт не так, — а Вика и вовсе не пошла: сказала, что будет зубрить историю. Как вдруг впереди показался свет — тусклый, дрожащий, неестественный. Ребята инстинктивно попятились, а потом и вовсе побежали назад, но путь им преградил тупик. Сердца колотились где-то в горле, и каждый уже приготовился к худшему, когда из-за угла выглянула Кузнецова. — Вы чего? — спросила она, и в голосе её не было ни страха, ни напряжения, только лёгкое недоумение. Все разом выдохнули. Даша и Таня бросились к подруге, обнимая её по очереди — крепко, почти отчаянно. Вика ответила на объятия и, глядя на ребят, сказала, что хочет быть с ними. Что бы ни случилось. Компания двинулась дальше и вскоре наткнулась на тяжёлую железную дверь, которая оказалась приоткрыта. За ней обнаружилась странная комната, освещённая лишь мерцанием старого проектора. На стене, на выцветшем экране, без конца прокручивались одни и те же кадры — пугающие, отвратительные, от которых кровь стыла в жилах. Все замерли, не в силах оторвать взгляд. А потом позади них раздался металлический хлопок, и кто-то снаружи запер дверь. Паника охватила всех мгновенно. Они толкали дверь плечами, дёргали ручку, колотили кулаками по холодному металлу — бесполезно. Таня, прижимаясь спиной к стене, уже успела пожалеть, что они вообще сюда полезли. — А если с Артёмом что-то случится? — вырвалось у неё. — Ну конечно случится, — отозвался Макс, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, но получалось плохо. — Он ведь не взаперти сидит. Он наверху. Живой, здоровый, мёрзнет, но дышит. — А если нас всех убьют, как тех сирот? — тихо, почти шёпотом, спросил Рома. И никто не нашёлся, что ему ответить. Внезапно со стороны двери снова послышался шум — на этот раз другой: скрежет, щелчок, словно кто-то отпирал замок снаружи. Парни осторожно двинулись к выходу, готовые ко всему. Остальные замерли в ожидании. — Ребят, валим! — крикнул Андрей, распахивая дверь, и первым вылетел в коридор. Остальные ринулись за ним. Они бежали по запутанным переходам, не разбирая дороги, пока наконец не нашли выход — тот самый колодец, через который спустились. Наверху их уже ждали: Калинин и Олег, который тоже пришёл помогать, стояли у края и одного за другим вытаскивали ребят на поверхность. Как только Таня выбралась наружу, глотнула морозного воздуха и увидела Артёма — живого, невредимого, взъерошенного, — она, не думая, бросилась к нему и обняла. Крепко. По-настоящему. Артём даже опешил на секунду, но потом похлопал её по спине и сказал что-то успокаивающее. Макс, выбиравшийся следом, заметил это. Его взгляд на мгновение задержался на них, потом он отвёл глаза и, не сказав ни слова, отошёл в сторону. Вика тем временем торопила всех уходить, но Даша не соглашалась: внизу ещё оставался Андрей, который на свой страх и риск вернулся за плёнкой. Спорить не пришлось — в этот момент из темноты к ним неспешно подошёл мужчина. Птицын. Тот самый журналист. — Кто может убить вашего друга? — спросил он, и его голос прозвучал глухо и тревожно. — Вы видели кого-нибудь внизу? — Мы видели только трупы детей на плёнках, — ответил Макс. Птицын подался вперёд, и его лицо исказилось. — Вы забрали плёнку?! — выкрикнул он. В этот момент из колодца выбрался Андрей — запыхавшийся, но с горящими глазами. Он поднял руку, и в лунном свете блеснула старая кассета. — Плёнка у меня! — крикнул он. — Теперь у нас есть доказательства!