Когда замолкают цикады

• ~ · · ✳ · · ~ •

4 мая 1861 года

      Ночь над Атлантикой пахла сосновой хвоей, нагретым за день песком и ветром с океана.       Небо на востоке казалось непроницаемо-черным, лишенным звезд — пелена туч затянула горизонт, скрывая луну и оставляя море в зловещей темноте. На побережье устье реки Саванна словно растворилось во мгле: ни единого огонька на береговых бакенах, ни единого проблеска маяка; Конфедерация еще только училась жить по законам войны, но берега уже погрузились в настороженную тишину.       Вода лениво плескалась о темные сваи заброшенного причала. Волны шуршали галечником, разбиваясь о илистый берег, легкий ночной бриз шевелил верхушки гигантских вековых дубов, укутанных седыми прядями испанского мха, свисающих с ветвей до воды, напоминая застывших в темноте призраков.       Черный корпус винтового парохода покачивался на темной глади воды, сливаясь с ночной тенью берега так искусно, будто сам был частью прибрежных скал. С палубы не доносилось ни единого звука — даже снасти были тщательно обернуты и закреплены так, чтобы ни одна веревка не скрипнула на ветру. Ни одного фонаря, ни одной светящейся точки на палубе — тишину нарушал только утробный рокот парового котла внизу.       Драко вскинул руку:       — Отдать носовой швартов. Работайте тихо, черт вас побери.       Матросы скользнули по палубе бесшумными тенями, и пароход качнулся, отходя от заброшенных свай.       Малфой перевел взгляд на трюмные люки под ногами — там, глубоко в чреве судна, под фальшивыми мешками с калийными удобрениями и бочками с техническим растворителем, прятались те самые ящики. Вест-индская ежевика, морская слива, ацерола и сорок галлонов медицинского спирта. Ботанический бред ее чудака-отца, за который Драко сейчас лично ставил на кон свой корабль, свою свободу и собственную голову.       «…спирт проведите как растворитель для красителей текстильных мануфактур…» — прозвучал в его памяти ее прохладный голос, заставив его крепче вцепиться в деревянные перила мостика.       Она даже не подозревала, какой шторм бушует в душе человека, которому она предложила стакан воды с мятой, и эта мысль жгла его изнутри острее раскаленного железа, но одновременно придавала холодной ярости.       — Полный вперед, — шепотом бросил Драко первому помощнику, глядя туда, где впереди, за узким горлом устья, в темноте рыскали федеральные крейсера. — Тихо выходим на фарватер. Пошли.       Черный силуэт судна беззвучно скользил по свинцовой глади Атлантики, держа курс на юг, в обход прибрежных отмелей. На пятой миле от устья реки патрульные корветы затягивали петлю морской блокады, и рассчитывать на удачу больше не приходилось.       — Право руля, три градуса, — бросил Драко вниз коротко и жестко, крепче вцепившись в деревянные поручни.       Рулевой качнул штурвал. Судно послушно легло на новый курс, уходя в тень прибрежных туманов. Портовые чиновники были подкуплены заранее, накладные оформлены на подставную факторию, маркировка на крышках ящиков не вызывала вопросов даже у самого придирчивого инспектора; Драко бросил короткий взгляд на стрелку компаса, дрожащую в тусклом свете нактоуза, и снова вгляделся в непроглядную черноту горизонта.       Впереди маячил узкий пролив между рифами, где предстояло проскользнуть под носом у дозорного парохода северян. Малейший скрип снасти или случайный блик света могли стоить всего.       Махнув рукой первому помощнику, Драко отдал приказ гасить последние вспомогательные огни. Судно растворилось в ночи окончательно.       Минуты тянулись томительно и вязко, отсчитываемые лишь мерным стуком машины да редкими всплесками воды о скулу. Пароход шел на самой малой скорости, удерживаясь на фарватере, чтобы не выдать себя буруном за кормой. Вокруг расстилалось сплошное марево: речной туман поднимался от илистых берегов, затягивая горизонт белесой пеленой; в этом сыром коконе звуки глохли, теряя объем — казалось, будто они плывут в пустом пространстве, где больше не существует ни времени, ни суши, ни войны.       Драко неотрывно всматривался в молочную пелену перед собой, чувствуя, как от напряжения начинают слезиться глаза. На секунду ему почти показалось, что они уже проскользнули, что опасная зона осталась позади, в лабиринте мелководных проток…       И вдруг привычный ритм паровой машины странно изменился.       Корпус парохода словно натолкнулся на невидимую стену. Судно тяжело вздрогнуло всем нутром — не от удара, а так, будто вода под килем вмиг превратилась в камень. Нос судна резко задрался на полдюйма, ход упал до нуля, а внизу, в самом чреве трюма, отчетливо послышался долгий скрежет: дерево и железо навалились на подводный ил.       — Стоп машина! — мгновенно бросил вниз Драко, хотя двигатели и так затихли.       В два шага он перемахнул через мостик и всмотрелся в воду за бортом — там, где еще минуту назад была глубокая протока, отступающая вода оголила коварную илистую отмель, выросшую посреди русла из-за неожиданно сильного отлива.       Они сидели на мели.       На миг Драко охватил ледяной ужас.       Это конец.       Если они не сойдут с мели сейчас, то с первыми лучами солнца эта банка станет для них братской могилой. В устье Саванны, где федеральные патрульные катера и винтовые корветы прочесывают каждый проток, застрять так равносильно самоубийству. На рассвете черный корпус парохода будет виден с любого фарватера как на ладони, и без хода, беззащитный, втиснутый в эти проклятые камыши, он превратится в неподвижную мишень.       Не будет никакого суда, долгого следствия или камеры. Северяне не станут разбираться. Для них он — дерзкий мятежник, шпион и главный контрабандист побережья. Пароход сожгут или захватят, команду отправят в плавучую тюрьму, а самого Драко вздернут на первом же попавшемся рейде под крики матросов.       Три года идеального расчета, сотни проведенных втихаря миль, выверенные маршруты, подкупленные чиновники — и все это сейчас сгорало, застряв в липкой жиже донного ила из-за какого-то проклятого отлива, который он не учел.       Вспышка ярости обожгла изнутри с такой силой, что в глазах потемнело.       Из-за чего?!       Из-за каких-то чертовых никому не нужных ягод для сумасшедшего старика! Из-за нелепых саженцев и склянок с вонючим спиртом для девчонки, которая смотрела на него пару дней назад с такой убийственной безмятежностью, словно он был пустым местом, старой корягой у дороги! Он, Драко Малфой, рискует своей головой, кораблем и миллионным состоянием посреди ночного моря ради огородной дури Лавгуда и девушки, которая даже не заметила в нем мужчину!       Драко сжал деревянные перила мостика с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Сдаться? Вот так закончить свой путь в этой грязи?       Нужно просто выбросить все это.       Сбросить к чертовой матери весь проклятый груз. Облегчить судно в два счета. Выкинуть в эту черную жижу и бочонки со спиртом, и дурацкие ящики с ежевикой, и ацеролу, и все саженцы Лавгуда, чтобы пароход мгновенно освободился, забыть этот ботанический бред, как страшный сон, стереть из памяти Клейтон и уйти отсюда живым.       Рука сама собой дернулась к краю палубы, чтобы отдать приказ сбрасывать ящики в воду.       И тут же — оборвалось все внутри.       Перед глазами сквозь промозглую тьму ночного тумана вдруг отчетливо встал ее образ. Недосягаемый чистый свет, лесная прохлада, запах грозы и трав, струящееся платье цвета топленого молока, изящные запястья и этот спокойный, насмешливый, пронзительный взгляд без тени страха… Та, ради которой рухнули все его плотины и стены, перед которой он сдался без единого выстрела…       Нет.       Если он уже пропал из-за нее окончательно, если ему уже давно конец — то черт с ним со всем. Пусть его вешают федералы на первом же рейде, пусть корабль пойдет ко дну, пусть эта ночь станет для него последней, но он не выбросит ни единого стебля. Он дотащит этот проклятый груз сквозь огонь, воду и всю блокаду Севера, даже если придется вытаскивать пароход на собственных плечах.       Губы Драко криво и горько изогнулись в сумасшедшей улыбке.       — Нет, — прошипел он в пустоту ночи, резко поворачиваясь к замершему в ожидании помощнику.       Да, это безумно тяжело, это сумасшедший риск, это работа на пределе человеческих сил — но можно обойтись без потерь. Можно перетащить весь этот чертов груз вручную на корму, изменить дифферент, завезти верп, вгрызться зубами в эту проклятую грязь и вырвать корабль из плена целиком.       — Все на палубу! — голос Драко разрезал ночной воздух, мгновенно разогнав оцепенение. — Живо! Живее, черт побери!       Первый помощник бросился к матросам, поднимая команду. Времени на долгие раздумья не было: каждый сантиметр отступающей воды вдавливал их в ловушку все сильнее.       — Гойл! — крикнул Драко штурману. — Шлюпку на воду! Быстро завести кормовой верп!       Команда, лязгая цепями и чертыхаясь в темноте, спустила за бортом легкую рабочую шлюпку, Обычный задний ход машины не помогал — винт и колеса лишь вхолостую взбивали муть, зарывая нос судна в ил еще глубже. Нужно было заставить нос всплыть, а для этого — сдвинуть вес.       — МакАлистер! — рявкнул Драко на боцмана, выбегающего из трюма. — Срочно! Все тяжелые ящики с носового трюма — на корму! Перетаскивать вручную, каждая секунда на счету! Фальшивые мешки с удобрениями, бочонки, все к чертовой матери тащите на кормовую палубу!       Матросы, забыв про страх и усталость, превратились в живой муравейник: под палубой и на носу застучали шаги, заскрипело дерево, затрещали веревки, они тащили тяжеленные мешки и ящики с проклятой вест-индской ежевикой, ацеролой и спиртом, перераспределяя центры тяжести корабля. Каждая тонна, переброшенная назад, заставляла нос парохода медленно, с неохотой подаваться вверх.       Шлюпка с четырьмя матросами налегала на весла, утягивая в темноту верп. Метрах в ста позади, на глубокой воде основного фарватера, якорь с плеском ушел на дно.       — Есть завоз! — донесся с воды приглушенный крик матроса.       — Выбирай салютную лебедку! Навались! — взревел Драко, перегнувшись через мостик.       Команда в едином порыве навалилась на шпиль. Толстый пеньковый канат натянулся стальной струной, заскрипел, завыли блоки. Корма парохода натужно задрожала, принимая на себя чудовищное усилие.       — Полный назад! Машину, полный назад! — скомандовал Драко, вцепившись в штурвал до боли в суставах.       Паровая машина внизу взвыла надрывным ревом, вспенивая воду за кормой. Корпус парохода качнулся раз, другой, отчаянно скрежеща деревянной обшивкой и килем о подводный ил, и на секунду Драко показалось, что они увязли намертво, что металл и дерево сейчас разорвет пополам…       И вдруг — долгое содрогание прошло сквозь все судно. Нос, освобожденный от тяжести и подтянутый назад лебедкой, качнулся и подался вверх. Раздался громкий чавкающий звук — илистый плен отпустил добычу.       Пароход сорвался с мели, тяжело и неуклюже скатившись задним ходом на спасительную глубину.       — Стоп машина!       Драко вытер тыльной стороной ладони холодный пот со лба.       Судно послушно легло на ровную воду, уходя дальше в спасительную тьму.

• ~ · · ✳ · · ~ •

7 мая 1861 года

      Луна шла босиком по зеркальной глади воды, отражающей звездное небо, усыпанное белыми лепестками магнолий. Вода приятно холодила щиколотки, воздух пах грозой и терпким табаком, вместо луны над головой висел сияющий циферблат часов — и вдруг стрелки замерли.       Время остановилось.       Перед ней расстелилась серебристая дымка, и…       И из этой серебристой дымки возник он.       Драко Малфой.       Его белая рубашка была расстегнута на пару верхних пуговиц, рукава закатаны до локтей, светлые волосы разметал ветер, в глазах полыхал неистовый голод.       Он шагнул к ней, обхватил рукой ее затылок, стремительно притянул к себе и их губы встретились; он целовал ее жадно и властно, мир вокруг начал плавиться и осыпаться пеплом: серебряные стебли хлопка вспыхнули искрами, земля под ногами словно исчезла, в ушах шумел не то прибой далекого океана, не то раскаты грома…       Луна распахнула глаза.       Она лежала в своей кровати под тюлевым балдахином, колышущимся от легкого сквозняка, проникающего сквозь приоткрытые высокие окна. Спальня утопала в предрассветной синеве первого майского утра. На мольберте у противоположной стены стоял недописанный пейзаж с изображением туманных лугов Джорджии, рядом на низком столике громоздились стопки книг: сборники поэзии, трактаты по ботанике и потрепанные тома Байрона.       Какого черта это только что было?       Повернувшись на бок, Луна зажмурилась так, что защемили веки. Это было… слишком странно. Это было настолько глупо, что хотелось смеяться.       Чтобы он ей снился?       Чтобы он снился ей… так?       Она же даже ни разу не целовалась наяву. Она и не чувствовала этот поцелуй по-настоящему — понимала, что делает, но не понимала, как, и видела все словно со стороны. Сначала был только он, его лицо, глаза, потом губы, а потом она была уже вне тела и смотрела на себя и на него среди лепестков.       Это просто сон.       Сны — это отражение физиологического состояния. Тяжелый ужин, несварение желудка, неудачная поза во сне или лихорадка вызывают приток крови к мозгу, порождая кошмары; как писал Джон Локк, ощущения во сне напрямую связаны с болью или неудобством. Фантазия и память начинают комбинировать обрывки дневных событий в самые нелепые сюжеты; это бессознательная работа мысли из-за тревоги и избытка впечатлений.       Драко Малфой, несомненно, был впечатлением. Он разительно отличался от всех мужчин, которых Луна знала, он был красивым, и он не кривился на ее рассуждения, вот и… привиделось.       Он не мог ей нравиться. Он был женихом Астории. Он был самым неподходящим человеком, с какой стороны ни глянь! И у нее был Седрик!       А если она влюбится в него, как Джинни в Гарри?       От одной мысли об этом Луну передернуло. Чтобы она так же рыдала где-то за жасминовым кустом только потому, что какой-то человек женился на другой? Джинни говорила, что она «умирала», и выглядела вправду почти похоже на умирающую… и если это произойдет с Луной?       Господи, только не это.       Луна потерла щеки и снова повернулась на спину. В окне светили рассветные лучи; Банни говорила, что до полуночи сны пустые, зато на рассвете — вещие… но та же Банни говорила, что все сновидения сбываются наоборот. Если снится смерть — это к долгой жизни. Если снится плач — это к неожиданной радости. Если расскажешь плохой сон до завтрака — сбудется.       Надо будет положить под матрас старую подкову. Не то чтобы Луна всерьез верила в такие вещи, но… не помешает.

• ~ · · ✳ · · ~ •

      Столовая была залита золотистым светом раннего майского утра. Высокие арочные окна, распахнутые настежь в сад, впускали в комнату прохладный воздух, напоенный ароматом цветущей зелени.       Хрустальные подвески люстры тихо звенели от легкого сквозняка, преломляя утренние лучи и рассыпая по белой скатерти радужные блики.       Несмотря на тень надвигающейся войны, дом Ксенофилиуса Лавгуда сохранял привычки состоятельного южного уклада; на серебряных и фарфоровых блюдах был сервирован сытный и изысканный завтрак: кукурузная каша, сдобренная щедрой порцией сливочного масла, золотистые кусочки жареного цыпленка, пышные бисквиты с домашним персиковым джемом и медом, и ломтики вяленой деревенской ветчины с пряной корочкой. В кофейнике дымился кофе со сливками.       Среди утренней почты оказалось письмо от Седрика.

«Дорогая Луна,

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии — тебя, дядю Ксено и тетю Дору.

Дорога до Ричмонда оказалась куда более пыльной и долгой, чем я предполагал, но мы добрались без приключений. Столица Конфедерации гудит, как растревоженный улей. Здесь повсюду флаги, барабанный бой, восторженные крики на улицах и очереди добровольцев у призывных пунктов. Дух невероятный — все мужчины, от мала до велика, готовы стоять за нашу землю до последнего.

Я зачислен рядовым в Виргинское ополчение. Форму выдали грубого сукна, палатки стоят прямо на сырой траве у лагеря на окраине города, но никто не жалуется. Нас целыми днями гоняют на плацу, учат строю и обращению с ружьями, и я чувствую себя на своем месте. Сомнений нет: наше дело правое, и победа будет за нами быстро и безоговорочно, так что к концу лета мы уже вернемся домой, отстояв свободу Юга.

Я часто вспоминаю наши прогулки и твой сад. Прости, что сорвался так внезапно и не успел толком попрощаться перед отъездом. Как твое уединение? Надеюсь, твой папа не слишком утомляет тебя своими безумными ботаническими теориями, а мама чувствует себя хорошо. Передай им мои самые искренние и теплые поклоны.

Береги себя, Луна. Ты — самое чистое, что есть в моем мире, и мысль о том, что дома меня ждет моя дорогая невеста, помогает переносить любые тяготы лагерной жизни. Я обязательно напишу тебе, как только нас перебросят ближе к позициям.

Твой друг и преданный жених,

Седрик»

      Прочитав письмо, Луна прижала конверт к груди, пытаясь отыскать в себе тот самый трепет, о котором читала в книгах — всепоглощающий и почти болезненный, когда одно лишь слово любимого человека способно перевернуть весь внутренний мир. Это письмо должно было стать для нее заветным оберегом, способным защитить от надвигающейся бури, ее должна была сжигать изнутри безумная страсть, а отсутствие Седрика болеть внутри зияющей раной…       …но она с разочарованием чувствовала лишь сухую бумагу и легкий запах дешевых чернил, вместо экзальтированного обморока отмечая в уме логистические неувязки в почтовом сообщении между Виргинией и Алабамой.       Может, с ней что-то не так?       Седрик же хороший. Седрик красивый. У него точеный мужественный профиль, прямой нос, сильные плечи, и эта его открытая улыбка, от которой у соседских барышень на балах буквально подкашивались ноги. Разве можно оставаться равнодушной к тому, как светлые пряди падают ему на лоб, когда он смеется?       И он добрый. Прошлой осенью он битый час возился с раненым зайцем, которого она принесла из лесу, и всегда терпеливо слушал безумные (для всех, кроме Лавгудов) идеи ее отца, ни разу не позволив себе усмехнуться. Седрик никогда не повышал голос, умел вовремя подать руку, защитить и поддержать, он был воплощением чести, порядочности и надежности, и его просто невозможно было не любить.       В конце концов, разве не о таком муже пишут в романах — благородном и смелом добровольце, ушедшем защищать родину, и душой принадлежащем ей одной?       — Арканзас только что официально проголосовал за сецессию, — не поднимая глаз от газеты, протянул Ксенофилиус. — И наконец полностью подоспела та самая речь Дэвиса из Монтгомери. Президент полон решимости отстаивать каждую пядь нашей священной почвы и взывает к единству всех свободных штатов.       Арканзас. Тут же забыв о письме Седрика, Луна прикинула в уме: на стороне Конфедерации, кроме их родной Джорджии, были Южная Каролина, Миссисипи, Флорида, Алабама, Луизиана, Техас и с апреля — Виргиния.       Южная Каролина — ворота для контрабанды. Луизиана — контроль над устьем Миссисипи и Новым Орлеаном, крупнейшим портом экспорта, артерия, через которую идет золото, заморские товары, оружие и вывоз хлопка. Без Нового Орлеана Юг бы просто не выжил. Техас — потенциальный источник скота, лошадей и выход к нейтральной Мексике, и поэтому тоже ворота для контрабанды, как и Джорджия с ее выходом к морю через Саванну. Флорида — бесконечная береговая линия, которую невозможно контролировать федеральным кораблям, что тоже важно для нелегальных поставок.       Арканзас же — западный рубеж, защищающий подходы к реке Миссисипи со стороны Запада, источник зерна, мяса и ополченцев, удерживающих границу с индейскими территориями и Миссури.       И… и что? У них нет металлургии, нет крупных пороховых заводов — точнее, есть, но только в Виргинии, нет единой сети железных дорог и, главное, у них нет флота.       Луна со стуком положила ложку, не притронувшись к кукурузной каше. Папа, мама и наливающий маме кофе дядя Барнаби одновременно посмотрели на нее с удивлением.       — Мне надо пройтись в саду, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Совсем недолго, я вернусь через пару минут!       — Если все окончательно остынет, Банни опять начнет ворчать так, что перекричит птиц, — ворчливо бросила ей вслед Пандора, покачав головой. — Возвращайся скорее.

• ~ · · ✳ · · ~ •

      Дверь столовой тихо затворилась за спиной, и Луна оказалась в прохладном саду.       У крыльца буйствовала трава, усыпанная россыпью белого клевера и желтых лютиков. Вдоль стены дома вились заросли сладко благоухающей жимолости, привезенной еще дедом-эмигрантом с далеких холмов. Чуть дальше, образуя причудливую арку над дорожкой, поднимались кусты белых и розовых чайных роз — напоенные росой бутоны клонились к земле под собственной тяжестью, и лепестки устилали почву розовым снегом. Среди ирисов с фиолетовыми и золотыми бархатными лепестками росли карликовые гранатовые деревья с ярко-красными трубчатыми цветы, и кусты дикой мяты и мелиссы у подножья старой колонки для воды. На персиковых деревьях завязались первые плоды.       Тара… их родина, живущая в душе… они не могли бросить все и уехать. Им негде было начинать все заново. Здесь папа — уважаемый богатый плантатор, издатель, у него есть поля, есть «Придира», есть деньги, а если они уедут — что будет там? Ничего. И куда им ехать? В Ирландию?       Луна грустно усмехнулась пустоте.       В письмах двоюродных дядей всегда между строк сквозила утонченная безысходность. Ее кузены могли иметь прекрасные дипломы Тринити-колледжа или разбираться в классической филологии, но для них не было работы — либо нищенская доля сельского учителя, либо служба мелким клерком у англичан. Любая независимая пресса находилась под жестким британским надзором. Родственники писали о том, как угасают старые библиотеки, как пустеют родовые гнезда, и как молодежь массово бежит на пароходах в Америку или Австралию.       Им просто некуда было деться. Им оставалось только жить в Таре и ждать — либо переговоров, либо…       Луна не хотела об этом думать.       Встряхнув головой, выбрасывая все страшные мысли, она шагнула вперед, и через секунду поняла, что почти бежит, что ноги сами несут ее — мимо беседки, через узкую калитку в живой изгороди, — на хозяйственный двор.       Перед ней раскинулись просторные загоны и бревенчатые конюшни. Загоны пустовали, если не считать пару лениво копошащихся в пыли кур.       У открытой двери амбара старый Джеффри — сгорбленный от многолетней тяжелой работы седой конюх — сидел на перевернутом бочонке и методично смазывал кожаную сбрую жиром. Рядом с ним, загребая зерно из деревянного ковша и раскидывая вокруг ног, суетилась Минни, подолом фартука отгоняя от кур наглого индюка.       Заслышав быстрые шаги на гравии, Джеффри поднял голову, прищурился от яркого утреннего солнца и сдержанно кивнул:       — Утро доброе, мисс Луна. Коня седлать, или вы так, проверить наши порядки?       — Я… — Луна растерянно улыбнулась. — Я просто хотела пройтись.       Не успела она договорить, как тишину утреннего двора разорвал гулкий топот копыт. Кто-то несся по подъездной аллее бешеной скачкой, не разбирая дороги, поднимая тучи пыли и мелкого гравия.       Старый Джеффри мгновенно прекратил работу, бросил кусок кожи на бочонок, резко выпрямился, насколько позволяла согбенная спина, и нахмурился, вглядываясь в клубы пыли у ворот. Минни испуганно ахнула, выронила из рук деревянный ковш — зерно с сухим стуком рассыпалось по земле — и, схватившись за подол, испуганно шагнула за спину конюха, вжав голову в плечи. Куры с кудахтаньем шарахнулись в стороны.       Из-за поворота живой изгороди, наотмашь осадив великолепного вороного жеребца, на двор влетел Драко Малфой.       Конь встал на дыбы, всхрапнув и взбив копытами землю. На Драко не было дорожного плаща, темное сукно сюртука покрылось слоем дорожной пыли, волосы растрепались от ветра, а на лице застыло выражение такого исступленного напряжения, будто он прорвался сквозь ад.       Холодные серые глаза с первой же секунды в упор впились в застывшую у амбара Луну.       Джеффри сплюнул на землю и проворчал себе под нос, с презрением глядя на незваного гостя:       — Ишь ты, летит, будто за ним сам дьявол по пятам гонится… Совсем совести нет, коней почем зря гоняет, напыжился, как индюк на базарный день, а порядку в голове — как у воробья на ветке.       Минни испуганно пискнула и сильнее прижалась к старому конюху.       Драко легко спешился, отпустил поводья вороного и решительно направился к Луне, остановившись в шаге от нее — близко, слишком близко, нарушая все мыслимые приличия, так что она отчетливо почувствовала запах пота, взмыленного коня, сырости речной воды и терпкого табака.       — Твои ягоды, Лавгуд, — хрипло бросил он, не отрывая от нее глаз. — Доставлены в целости. До последнего зернышка.       Луна не хотела улыбаться, Луна была встревожена новостями, сном, письмом Седрика и мыслями о войне, но совершенно против воли ее губы растянулись в счастливой сияющей улыбке.       — Ягоды… — прошептала она. — Это… Вы не представляете… это будут лекарства. Все это лекарства. Вместо хинина, и от дизентерии, и от цинги… и теперь у нас это есть!       Драко замер, словно его ударили.       Вся та ярость, что гнала его вперед сквозь черную ночь, вдруг рассыпалась в прах, столкнувшись с этой сияющей, непритворной детской радостью.       Лекарства.       Вместо хинина. От дизентерии. От цинги.       Старый Ксенофилиус не был выжившим из ума чудаком. Он был чертовым стратегом. Пока весь Юг упивался дешевым патриотизмом, закупал за баснословные деньги кавалерийские сабли и сжигал бюджеты на парадную форму, этот эксцентрик просчитал неизбежный финал на несколько шагов вперед. Он знал, что блокада Севера закроет порты, что начнется дефицит медикаментов, и что настоящим золотом станут заживляющие мази и спасающие от лихорадки коренья…       А он, Драко, чуть не пустил весь этот бесценный груз на дно только из-за ревнивой обиды.       От этой мысли внутри все заледенело. Он смотрел на ее озаренное улыбкой лицо, на сияющие светлые глаза, и чувствовал себя последним идиотом на этой грешной земле.       — Лекарства… — глухо повторил Драко.       В груди вместо гнева поднялась оглушающая волна чего-то совершенно бесповоротного. Ради этого взгляда, ради этой ее сияющей улыбки он был готов снова загнать коня, снова лечь килем на ил и снова пройти через весь этот ад.       Солнце путалось в ее волосах, домашнее батистовое платье цвета слоновой кости казалось сотканным из утреннего воздуха, широкие рукава, собранные у запястий на перламутровые пуговицы, открывали изящные руки… Несколько выбившихся из узелка на затылке сияющих локонов обрамляли ее лицо, огромные светлые глаза смотрели на него с живым интересом…       — Вы даже не представляете, какое это сокровище, — вдохновенно произнесла Луна. — Настой из коры и плодов барбадосской вишни — настоящее спасение при лихорадке и воспалениях, особенно когда у Банни снова разыграется ревматизм. А сок вест-индской ежевики — незаменимое вяжущее при любых желудочных хворях! И представляете, я читала, что янтарные плоды сливы наливаются таким прозрачным медовым соком, что на просвет видны прожилки, а кожица падает с них так мягко, словно бархат… А кусты вишни цветут круглый год! А лозы ежевики обвивают самые влажные тенистые овраги, и их ягоды такие крупные, темные и тугие, что от одного их вида кружится голова…       У Драко действительно кружилась голова от одного вида. От одного ее вида и от ее слов.       Черт побери, да он бы привез ей целый конвой с другого полушария, ограбил бы британские галеоны, осушил бы океан и выстлал к ее ногам самые диковинные сады всего Нового Света, если бы она только попросила… но на самом деле совсем скоро ему придется снова надеть парадный сюртук, отправиться в поместье Гринграссов и связать свою жизнь клятвой с этой чертовой умирающей куклой Асторией.       А Луна… Луна смотрела на него сейчас с такой светлой благодарностью, словно на доброго знакомого, на соседа, спасшего ее любимую собаку. Она понятия не имела, что в его груди полыхает разрушительная страсть, сжигающая его изнутри каждую секунду — для нее Драко был лишь ловким дельцом, циничным приятелем и надежным перевозчиком редких корешков.       Луна замолчала на секунду, счастливо улыбаясь своим мыслям, и посмотрела на него снизу вверх, продолжая сиять от восторга:       — Папа говорил, что в наших краях вырастить такие растения почти невозможно, но если вырыть траншеи сдвоенного профиля, сделать глубокий дренаж из битого кирпича и выровнять кислотность золой лиственных пород, чтобы разбить эту глину… А сверху уложить трехдюймовый слой перепревшего конского навоза вперемешку с речным илом, чтобы корни удерживали влагу, — тогда они пойдут в рост уже к середине июня!       Драко качнулся назад, чувствуя, как у него окончательно плывет земля под ногами.       Это живое воплощение майского утра в батистовом платье, эта неземная девушка с лицом ангела и осанкой юной королевы с детским упоением рассказывала ему… о дренажных траншеях. О битом кирпиче. О кислотности золы и трехдюймовом слое перепревшего навоза.       Святые небеса.       Уголки его губ сами собой дернулись, а в груди поднялась дикая, щемящая, безумная волна нежности, смешанной с чистейшим отчаянием. Он смотрел на ее шевелящиеся губы, на восторженно взметнувшиеся брови, на изящный жест руки, и отчетливо понимал: он погиб. Он мог бы выстоять против дуэльных пистолетов, против семейного проклятия Малфоев и против блокадных канонерок Севера, но против этого сияющего взгляда, против этой неземной красоты и чистого практичного безумия у него не было ни единого шанса.       Она владела им целиком.       Драко еле сдерживался; хотелось просто схватить ее за плечи, притянуть к себе прямо на глазах у ее замерших от удивления слуг и зацеловать.       — Спасибо вам большое! — от избытка чувств Луна коснулась его руки.       От ее прикосновения — легкого, теплого, совершенно невинного, — по его телу пробежала молния такой силы, что он еле удержался, чтобы не вздрогнуть.       Время вокруг них на секунду остановилось. Мир сузился до точки соприкосновения ее тонких пальцев с тканью его сюртука на предплечье. Драко замер, окаменев, посмотрел на ее руку, лежащую на его локте, и в его голове ураганом пронеслось все: безумная скачка, риск, циничные планы, Астория, проклятая свадьба и эта невыносимая тоска, которую он так тщательно прятал.       Всего одно касание. Жест благодарности, который для нее ничего не значил, для него стал самым сокрушительным ударом за всю эту проклятую весну.       Драко понял, что еще секунда — и его наскоро сшитую маску циника и дельца разнесет вдребезги. Если она сейчас улыбнется чуть шире, если запрокинет голову или, упаси бог, участливо спросит, как здоровье у Астории, он не выдержит. Он сорвет с себя все приличия, прижмет ее к этому проклятому амбару и сделает то, о чем грезил каждую ночь с того самого пикника у Поттеров. А после этого останется только пустить пулю в лоб.       Надо бежать.       Малфой резко дернулся назад, вырывая руку из-под ее пальцев, словно обжегшись о раскаленное железо. От резкого движения вороной конь рядом испуганно захрапел и всхрапнул, ударив копытом о гравий.       — Не за что, — выдавил он хриплым чужим голосом. — Контракт выполнен. Забота… о вашем саде — исключительно в интересах нашего дела.       Резко развернувшись на каблуках, так что полы сюртука взметнулись в воздухе, Драко в два больших шага преодолел расстояние до коня, вскочил в седло так, словно за ним гналась стая гончих, яростно дернул поводья и наотмашь обжег вороного шпорами.       Конь взвился на дыбы, взметнув тучу пыли и мелких камней, и с места сорвался в карьер, унося своего хозяина прочь от этого двора, от ее сияющих глаз и от неминуемой катастрофы.