Когда замолкают цикады

• ~ · · ✳ · · ~ •

8 мая 1861 года

      Майское утро поднималось над горами неторопливо, словно нехотя стряхивая с вершин остатки ночной прохлады. Воздух был напоен ароматом цветущих акаций и преющей хвои сосен, спускающихся со склонов Голубого хребта.       Усадьба Гринграссов утопала в утренней дымке.       Тишину нарушал лишь ветер в старых платанах вдоль подъездной аллеи, тревожные трели пересмешников да глухой стук копыт — где-то на дальних пастбищах конюх выгонял лошадей. Чуть позже до слуха Астории донесся скрип двери: на парадное крыльцо вышла экономка, открывая дом навстречу новому дню.       Она только что проснулась, но уже чувствовала непомерную усталость, будто за ночь кости превратились в камень.       В комнату сквозь щели в ставнях падали тонкие золотые лучи, рисуя на полу пыльные полосы. Внизу на кухне звякнула посуда, раздался неразборчивый голос экономки и тяжелые шаги слуги; привычный утренний шум доносился как будто сквозь толщу воды.       Хотелось оставаться в этой неподвижности вечно, растворившись в прохладе простыней, но тяжесть в суставах и тупая ломота в мышцах не сулили облегчения. Сил пока что не было даже на то, чтобы откинуть одеяло и повернуть голову к окну.       Мысли упрямо возвращались к нему. Драко.       С момента их первой встречи прошло чуть больше трех недель — тот злополучный и прекрасный пикник у Поттеров, где все чопорное общество отводило глаза при его появлении. Астория же увидела его вживую и пропала окончательно. Он был именно таким, каким рисовало воображение по тем письмам, что приходили из Гаваны на протяжении полугода: с пронзительным взглядом светлых глаз, безупречным лоском и опасностью изгнанника, от чего по коже бежали мурашки. Духи, редкие французские издания, шелка — все это казалось началом какого-то роману, но настоящий Драко оказался куда острее и ярче чернил на бумаге.       А теперь он далеко. Неделю назад Драко уехал по делам на побережье и в пограничные порты.       Эта блокада! Северные янки со своими глупыми кораблями у побережья — какое они вообще имеют право что-то запрещать?       Астория толком не понимала, как устроены эти морские заставы, но одно она знала точно: эта наглая осада мешает Драко. Из-за этих тупых северных кораблей его дела в портах идут медленнее, его торговые суда задерживаются где-то на подходе к Кубе, а сам он вынужден тратить время на объезды и опасные маневры, вместо того чтобы мчаться назад в Джорджию.       Пусть только попробуют встать у него на пути! Янки просто завидуют тем, кто умнее, богаче и смелее их!       Мысли о Драко плавно сменились другим, еще более опьяняющим образом — образом грядущей победы. Воздух в Клейтоне был буквально наэлектризован восторженным ожиданием; конечно, они должны были победить! Их благородство, их честь, их старые традиции… Эта кампания должна была закончиться быстрее, чем успеют зацвести летние розы, и мир станет еще ярче и прекраснее.       Вместе с победой Юга непременно изменится и статус Драко. Разве может истинный герой оставаться изгнанником в новой свободной стране? В огне этой победы очистятся все прошлые пятна, старые грехи отца забудутся, а сам Драко вернется к ней признанным триумфатором, перед которым откроются все двери лучших домов от Чарльстона до Нового Орлеана.       Астория блаженно заулыбалась.       Север мог сколько угодно хвастаться своими заводами и деньгами, но у кого — скажите на милость! — была такая армия? Разве могли торгаши-янки сравниться с их парнями в безупречном сером?       Ах, как же Невилл был хорош в этой форме! Серый мундир сидел на нем безупречно, словно был сшит не местным портным, а лучшим мастером Сэвил-Роу. Этот цвет — благородный стальной с ярко-синими бархатными петлицами на воротнике и манжетами — удивительно шел к его темным волосам и глазам. Блестящие латунные пуговицы с гербом Конфедерации слепили на солнце, высокий жесткий воротник придавал его и без того аристократичной осанке какую-то особенную, почти царственную величавость — он выглядел как настоящий рыцарь из старинной баллады, отправляющийся на священный бой.       Провожая его, Дафна держалась с той ледяной гордостью, которой Астория всегда восхищалась, но вечером, проходя мимо приоткрытой двери спальни сестры, она услышала тихий плач.       У нее все внутри перевернулось от жалости — она любила Даф до самозабвения, но в комнату Астория не вошла. Она замерла в коридоре, прижав пальцы к губам, прекрасно зная: та скорее сгорит заживо, чем позволит кому-то увидеть свои слезы.       Сначала Астории стало почти жутко; Дафна плакала очень редко. Очень-очень редко. В последний раз, кажется, это было года два назад; Даф тогда без конца пропадала на холме с мольбертом, пытаясь поймать затухающий закатный свет, и в отчаянии бросила кисти, когда холст оказался окончательно испорчен — краска легла не так, разрушив весь замысел картины. Или… нет, еще раньше, когда старый хромой пес Барни, верный спутник ее детских прогулок, тихо скончался на веранде под раскидистым дубом.       Тогда Дафна заперлась в комнате и просидела там до самого утра, не пуская никого, и больше с тех пор ни разу не показывала слабости.       Астория мечтала походить на сестру хотя бы немного. Она была настоящей леди, как пишут в книгах — с прямой спиной, с безупречными манерами и с тем редким достоинством, перед которым невольно тушевались даже самые заносчивые соседи. Дафна никогда не позволяла себе суеты, громкого смеха или лишних слов, все платья носила так, будто они были сотканы из королевского бархата, и смотрела на мир с прохладно-отстраненной уверенностью.       И Дафна — эта холодная, изысканная, совершенная леди, — плакала…       Но, конечно, она плакала только потому, что Невилл далеко. В конце концов, Астория сама прекрасно знала, каково это — остаться в пустой комнате, когда тот, кого ты любишь, уезжает за тридевять земель. Разве не так же она сама тайком прятала лицо в подушку, оплакивая отъезд Драко на побережье?       Эта общая печаль странным образом даже сближала их с сестрой, делая разлуку чуть менее невыносимой.       Наконец Астория заставила себя сбросить одеяло. Тело отозвалось ноющей болью в суставах, в глазах на секунду потемнело — проклятый хлороз снова давал о себе знать, делая утро невыносимо серым и тягостным. Матушка вечно повторяла, что от этой девичьей хвори спасают долгие прогулки на свежем воздухе, крепкое виноградное вино и железистые капли, но помогало все это слабо.       Опираясь ладонями о кровать, она все же поднялась на ноги. Шаг вышел неуверенным, пол казался зыбким, но уступать этой навалившейся слабости не хотелось. Майское солнце уже заливало комнату золотом, призывая начать новый день, и Астория, упрямо вскинув подбородок, поплелась к умывальнику.

• ~ · · ✳ · · ~ •

      Окна столовой были задрапированы портьерами из оливкового бархата с золотыми кистями. За стеклами серванта в углу комнаты поблескивал фамильный фарфор и серебряные супницы. На стене над камином висел парадный портрет прадеда в напудренном парике, строго взирающий на происходящее.       Стол ломился от изобилия: на блюде возвышалась горка хрустящих золотистых оладий из кукурузной муки, рядом стояла крынка с домашними сливками и кувшин янтарного кленового сиропа, чуть дальше дымилась чугунная сковорода с румяной ветчиной и свежими яйцами, только что из курятника. В плетеных корзинках лежали пышные маисовые маффины и сливочные бисквиты, источающие аромат топленого масла, а в заварнике настаивался крепкий черный чай.       Астория замерла на пороге.       За столом рядом с матушкой и отцом, небрежно откинувшись на спинку стула, сидел Драко Малфой! На нем был темный дорожный сюртук, светлые волосы были чуть растрепаны утренним ветром, а на губах играла та полуулыбка, которая заставила Асторию в ту же секунду забыть и про тягостный хлороз, и про холод в суставах, и про весь остальной мир.       Она прошла к столу на ватных ногах, чувствуя, как щеки заливает жар. Отец с недовольным видом постукивал пальцами по скатерти, матушка хранила ледяное молчание, Дафна смотрела в свою чашку с непроницаемым выражением лица — но Астории было все равно. Она опустилась на свое место напротив жениха, и его светлые глаза тотчас скользнули по ней, от чего все внутри нее сжалось от сладкого трепета.       — Доброе утро, Драко, — тихо произнесла она, еле сдерживая рвущуюся наружу улыбку.       Перейти на простое имя она решилась совсем недавно, еще перед его отъездом, но каждый раз это короткое слово отзывалось во рту запретным вкусом.       Драко лениво приподнял бровь в ответ на ее приветствие, коротко и сухо кивнув с привычно-отстраненной тенью усталости, но Астория и не ждала от него сентиментальности.       Конечно же, дело было в дороге. Путь с побережья сквозь блокпосты и заставы мог вымотать кого угодно, а все эти бесконечные сложные дела требовали предельной концентрации. Он просто сосредоточен, думала она, с нежностью и трепетом наблюдая за тем, как он скупо отламывает кусочек маисового бисквита; мужчинам положено быть суровыми и погруженными в свои мысли, особенно сейчас.       Астория смотрела на него, жадно впитывая каждую черту — резкие скулы, холодный блеск светлых глаз, небрежно заломленный воротник рубашки, — и в который раз умилялась своей собственной проницательности.       Как же восхитительно, должно быть, носить в себе эту тяжесть всемирной несправедливости! Быть изгнанником, попранным собственным родом, но возвышаться над презренной толпой благодаря острому уму, золоту с далеких пиратских островов и опасному обаянию! Байронический герой, одинокий волк… она прекрасно знала, что эта его холодность — лишь броня, а расколоть броню под силу только всепобеждающей любви юной чистой девушки. Ее любви.       Стоило ему чуть прищуриться или лениво повернуть голову, как Астория тут же писала портрет; она не умела рисовать так хорошо, как Дафна, и не могла написать его по-настоящему на холсте, поэтому делала это в воображении: вот его молчание — благородная сдержанность, потому что он несет на плечах тяжкий груз интриг; вот жесткая складка у губ — следствие предательства тех, кто не разглядел его истинного величия…       В конце концов, разве мог настоящий байронический изгнанник улыбаться по утрам? Конечно, нет!       Драко чувствовал себя так, словно его заживо замуровали в склепе.       Весь вчерашний день он пролежал в полумраке своей комнаты в гостинице, задернув занавески и забившись вглубь кровати, пытаясь отоспаться, но в голове вместо отдыха по кругу навязчиво крутились батистовое платье, запах мокрой травы, дренажные траншеи и это проклятое прикосновение к рукаву.       А сегодня…       Астория была в платье из бледно-голубого шелка с высоким воротником-стойкой, отделанным строгим белым кружевом. Светлые волосы, уложенные в сложную прическу, казались почти прозрачными, лицо отливало тем самым болезненным, фарфоровым матовым блеском, за который светские кумушки ошибочно именовали ее «северной розой», и она смотрела на Драко с такой заискивающей преданностью, что у него сводило скулы. Вместо того, чтобы есть, она помешивала ложечкой остывающий чай с лимоном.       Драко ненавидел этот фарфор на столе, ненавидел звон серебра о чашки, ненавидел этот проклятый дом, этот завтрак, весь Юг с его показной гордыней и самого себя — за то, что сам позволил себе втянуться в эту сделку.       Справа от него сидел Арчибальд Гринграсс, неторопливо разрезая ножом поджаренный бекон.       — Вы бледны, Драко, — ровным голосом заметил он, не поднимая глаз от тарелки. — Надеюсь, ваши поездки по побережью оправдали риск. Время нынче тревожное, а вклады в английских банках требуют особого внимания к сухопутным маршрутам. Нельзя допустить, чтобы наши капиталы застряли в портовых лабиринтах из-за какой-нибудь глупой блокады Линкольна.       — Все под контролем, мистер Гринграсс, — процедил Драко, механически отправляя в рот кусок пресного тоста. — Торговые риски просчитаны. Корабли ходят исправно.       На другом конце стола Глория обменивалась любезностями с Дафной, которая периодически бросала на Драко долгие оценивающие взгляды.       — О, Драко, папа говорит, вы такой умный и деловой! — слабо улыбнувшись, перебила отца Астория. — Вы вечно заняты какими-то важными поставками, контрактами… А я вот думаю, когда закончится эта ужасная суета с войной, мы сможем разбить в нашем северном крыле большой оранжерейный сад? Как думаете, экзотические орхидеи приживутся на нашей почве?       Драко опустил вилку на стол. Звук металлического звона резанул по тишине столовой.       Перед глазами на секунду вспыхнул утренний двор, запах конского навоза, мокрой глины и дикой ежевики, и этот живой, сияющий, умный голос, рассуждающий о дренаже из битого кирпича.       Орхидеи. Стеклянные клетки для умирающих цветов.       — Орхидеи требуют слишком много искусственного тепла, — с ледяной яростью произнес Драко, глядя прямо ей в глаза. — Иногда лучше позволить расти тому, что способно выжить в открытом грунте без вашей помощи.       От холода в его словах кожа Астории покрылась мурашками. Она поспешно улыбнулась, сглаживая неловкость за столом, и мысленно восхитилась его суровостью.       Он же действительно ужасно перегружен делами. Война, эти проклятые блокадные порты, рискованные контракты и чужие деньги — все это давит на него непосильным грузом, лишая всякого терпения к глупым девичьим пустякам. Разве можно винить человека, у которого на плечах судьба целого состояния, за резкость в самый ранний час? Настоящий мужчина и не должен умиляться цветам, когда вокруг рушится старый мир, а впереди — великие и опасные перемены.       Это его грубое стремление вернуть ее к суровой реальности было по-настоящему трогательным.       Неприятно звенящую тишину первой нарушила Глория, виртуозно сделав вид, будто ее будущий зять не сказал ничего резкого — безупречные манеры южной матроны позволяли ей сглаживать любые углы с грацией опытного дипломата.       — О, дорогая, орхидеи действительно капризны, — мягко улыбнувшись дочери, проворковала она, изящно промокнув губы салфеткой. — К тому же, сейчас у нас совсем другие заботы. Нам нужно думать о тех, кто отправляется на защиту наших границ.       Дафна не хмыкнула вслух, но по ее лицу Драко видел — ей этого хотелось.       Глория перевела на него взгляд, и в ее глазах промелькнула деловая искра.       — Кстати, мистер Малфой, пока вы заняты своими бесконечными коммерческими караванами, дамы округа зря времени не теряют, — продолжила она светским тоном. — В следующий четверг женский комитет по сбору помощи фронту соберется на большой рабочий день. Мы будем кроить сукно для мундиров и шить полевые сумки. Наш дом, разумеется, предоставит для этого все условия — в следующий раз все соберутся шить вещи для фронта именно в нашей усадьбе. И я рассчитываю, что вы будете там же. Общество требует солидарности.       Арчибальд одобрительно кивнул, подливая себе в чашку кофе. Дафна усмехнулась краешком губ, перебирая пальцами перстни.       У Драко внутри все похолодело. Следующий четверг. Поместье Гринграссов. Шитье сумок для солдат.       Это означало одно: в этот же день, в этом самом доме, где будут собираться все местные патриотки, неизбежно появится и Луна. Она ведь тоже шила эти чертовы полевые сумки на благотворительном базаре у Грейнджеров — значит, приедет и сюда.       Он окажется заперт в золотой клетке чужого поместья, окруженный фальшивыми улыбками, смертельно больной невестой, требующей к себе внимания, и этой липкой атмосферой южного безумия — и при этом он будет смотреть на нее, не имея права даже подойти, не имея возможности сбежать, сгорая заживо от собственной проклятой лжи.       — Разумеется, миссис Гринграсс, — выдавил Драко, механически растягивая губы в подобии улыбки. — Для меня будет… честью разделить эти хлопоты.       Глаза Астории тут же вспыхнули чистым восторгом.       Шить мундиры для ополчения — это благородно, это долг каждой истинной южанки, но разве могло что-то сравниться с перспективой проводить время рядом с ним? Следующий четверг вдруг превратился в самый долгожданный день на свете. Представить только: огромная гостиная, заполненная шуршанием тканей и женским щебетом, строгая матушка, раздающая указания, — и посреди всего этого Драко.       Он будет стоять у высокого окна, скрестив руки на груди, с тем самым сосредоточенным выражением лица, обсуждая с отцом поставки фуража и спасая их общее дело… а она будет то и дело поднимать глаза от шитья, ловить его мимолетный взгляд и чувствовать себя частью чего-то огромного и героического…       — Ой, мама, это же чудесно! — она чуть не подпрыгнула на месте, воодушевленно складывая руки на коленях. — Я так и знала, что нам нужно поддержать комитет! Только подумать: весь наш салон превратится в настоящую штаб-квартиру! Мы устроим все в лучшем виде, я сама лично прослежу, чтобы на каждом столе стояли вазы со свежими розами, и даже сама вышью золотом инициалы на полевых сумках для ополчения… Разве это не восхитительно, Драко? Представьте: мы все вместе, здесь, делаем одно великое дело, пока вы помогаете нам с логистикой и фуражом! Это ведь так благородно — сплотиться ради общего будущего, правда?       Драко стало тошно.       Он не знал наверняка, сколько лет продлится эта война и кто в ней победит, но его холодный циничный рассудок, подпитанный знанием экономики и чудовищного несоответствия заводов и рельсов Севера и Юга, уже рисовал жуткую перспективу, и он знал одно: это не будет парад с вазами и розами. Это будет грандиозная бойня, которая сотрет их привычный мир в порошок.       Смотреть на то, как эта хрупкая обреченная девочка с восторгом играет в подготовку к собственному погребению, было противно до спазмов в желудке.       Он медленно поднял бокал с водой, с силой сжав тонкое стекло пальцами, и холодно, едва разлепив губы, бросил:       — Восхитительно, Астория. Просто… триумф человеческого духа.       Астория тут же замерла, уловив в его голосе эту стальную нотку. Как же пронзительно и тонко он умел иронизировать! Вся эта напускная сухость, этот едкий цинизм — разве не в них заключалась вся прелесть настоящего байронического героя? Он просто не мог позволить себе расточать восторги перед всеми, особенно за семейным столом, под строгим надзором родителей.       Разве стал бы человек, испытывающий к ней равнодушие, выводить ночами те длинные и полные скрытого смысла строки? Конечно нет. Его письма были слишком сдержанными для обычного романа, но именно в этой сдержанности крылось куда больше страсти, чем в банальных признаниях. Он просто оберегал их тайну, пряча истинные чувства за этой ледяной броней, чтобы никто — ни отец, ни мама, ни вездесущая Дафна — не догадался, как сильно он дорожит каждым мгновением, проведенным рядом с ней.       Астория бросила мимолетный взгляд на старшую сестру.       Дафна сидела с тем же каменным выражением лица.       Сестре не нравился Драко и она не скрывала этого, он вообще никому не нравился, но что понимала в этом Даф?       Астория мысленно поморщилась, вспоминая, с какой невыносимо-приторной предсказуемостью Невилл ухаживал за ней. Никаких тебе бурь, никаких терзаний, опасных тайных писем или ледяной отстраненности. Невилл смотрел на Дафну так, будто она была всем его миром — открыто, простодушно, без единой тени сомнения или лукавства. Он постоянно приносил ей полевые цветы, часами слушал ее рассуждения о перспективах живописи и никогда, ни единого раза не заставил сестру усомниться в своих чувствах. Они были похожи на пару голубков из детской сказки: все их страсти сводились к тихим разговорам на веранде и прикосновениям рук под одобрительные кивки матушки.       Разве это настоящая любовь? Разве в этом есть хоть капля того высокого трагизма, о котором пишут в романах?       Сестра просто не понимала ничего в истинной страсти. Дафна променяла молчаливые муки, ревность и опасный магнетизм на это скучное домашнее тепло, где все слишком просто, слишком понятно и до тошноты надежно. То ли дело у них с Драко — настоящая пропасть, разделяющие их мили и эта изнуряющая прекрасная неизвестность.

• ~ · · ✳ · · ~ •

      День медленно угасал, окрашивая бескрайние просторы южных полей в багровые и пепельные тона, словно предчувствуя надвигающуюся бурю.       Поместье утопало в тенях старого парка. Белые колонны парадного портика в сумеречном свете казались призрачными. Окна первого этажа теплились желтым светом керосиновых ламп. В саду пахло цветущими яблонями и стояла зловещая тишина — только скрипели под легким вечерним ветром кроны дубов.       Дафна снова перечитала письмо от Невилла.

«Дафна, дорогая,

Дорога заняла больше времени, чем мы предполагали, но к концу недели наш батальон наконец добрался до Ричмонда. Разместились лагерем на холмах к северу от города. Здесь шумно и пыльно — совсем не так, как в наших садах, но к неудобствам привыкаешь быстрее, чем кажется.

Погода стоит на удивление теплая, хотя по вечерам с реки поднимается туман. Мы много занимаемся строевой подготовкой и чисткой оружия; офицеры уверены, что впереди нас ждут легкие времена и парады победителей.

Каждый день здесь похож на предыдущий, но мысли неизменно возвращаются на Юг, к дому. Я бесконечно прокручиваю в памяти наш прощальный вечер и твой голос. Береги себя, родная, не позволяй тревогам и новостям из газет омрачать твои дни, и постарайся не простужаться по утрам, когда роса падает на розы.

Надеюсь, почта работает исправно и это письмо дойдет до тебя без задержек. Жду вестей из дома больше, чем чего-либо еще.

Я вернусь к тебе — обязательно вернусь, чего бы мне это ни стоило.

Всегда твой,

Невилл»

      Дафна опустила листок на колени. Среди теней от яблоневых ветвей ей казалось, что весь этот мир с белыми колоннами, ухоженными лужайками и запахом цветущих садов — лишь хрупкая декорация, держащаяся на честном слове.       Невилл писал бодро, стараясь ее утешить. Он никогда не умел лгать искусно, и сквозь его сдержанные строки проступала правда: он действительно верил в победу, но не ждал легкой прогулки. Он знал цену тяжелой работе, умел стоять на своем и шел на войну с упрямой решимостью защищать то, что любит. Он обещал вернуться, и Дафна знала — он разобьется в лепешку, но попытается сдержать слово.       Но от этого знания становилось только страшнее.       Перед глазами отчетливо вставали страницы газет, которые она часами изучала при свете лампы, перерисовывая тушью в свой альбом; цепкий ум художника видел то, что другие предпочитали не замечать.       Газеты открыто печатали статистику: сотни чугунолитейных заводов против единиц на Юге, тысячи миль рельсов, заводы Тредегара как единственная надежда на пушки, и бесконечный поток иммигрантов, готовых пополнять фабричные цехи и полки.       А здесь? Невилл писал про палатки на холмах Ричмонда, про чистку старых ружей и строевую подготовку под южным солнцем. Его храбрость, как и многих других, была настоящей, но против этой храбрости у янки была бездушная машина, способная перемалывать людей тысячами, просто засыпая их железом.       Дафна помассировала виски. Она не хотела думать о плохом, не хотела предполагать худшее, но мысли упрямо лезли в голову без остановки.       Сквозь тревогу о письме Невилла пробивалась другая, более тихая и постоянная боль. Дафна перевела взгляд с конверта на освещенное окно гостиной, откуда доносился тихий шорох страниц.       Там, у камина, сидела Астория. Тори. Ее любимая сестричка.       Всякий раз, глядя на нее, Дафна ощущала холодное жуткое предчувствие, против чего были бессильны любые утешения матери. Врач в городе в очередной раз назвал это обыкновенным хлорозом — модной деликатной хворью юных барышень, прописал побольше прогулок на свежем воздухе, железосодержащие капли и покой.       Все вокруг успокаивали себя этим, но Дафна-художница слишком пристально вглядывалась в мир и слишком хорошо знала анатомию теней и линий, чтобы верить в эту удобную ложь.       Пять лет назад, когда Астории только исполнилось одиннадцать, она слегла с тяжелейшей скарлатиной. Тогда дом Гринграссов на несколько недель погрузился в тревожный полумрак, и лихорадка чуть не свела сестру в могилу, но Тори чудом выкарабкалась. Жар спал, и доктора тогда развели руками, объявив девочку здоровой, раз уж она смогла подняться с постели, но Дафна, наблюдавшая за тем долгим и мучительным выздоровлением, отчетливо видела: болезнь не отпустила ее просто так.       Это была не обычная бледность от усталости. В почти восковой коже Астории, в легкой припухлости под глазами и в той свинцовой вялости, с которой сестра опускала плечи на спинку кресла, таилось что-то совсем иное. Ее тонкие запястья казались хрупкими, как сухие стебли в ноябре, ее руки всегда были холодными — даже в летнюю жару и зимой, когда в доме растапливали камины, Тори куталась в шерстяные пледы. За столом она едва ковыряла вилкой изысканные блюда, которые готовили повара, а от одного вида тяжелой жирной пищи или сладких соусов ее мгновенно начинало тошнить. Она могла сделать пару глотков слабого чая или съесть ложечку легкого бульона, но каждый прием пищи давался ей через силу, как тяжелая повинность.       Мать списывала это на все тот же хлороз и девичьи капризы, заставляя ее пить горькие укрепляющие микстуры.       В свою правоту насчет Астории Дафна хотела верить еще меньше, чем в правоту насчет войны. Войны можно было избежать, войну можно было победить, и, наконец, можно было просто выжить, а болезнь… с болезнью нельзя было справиться.       И этот Малфой!       Преподобный Аббот говорил в проповедях (разумеется, до того, как все темы проповедей неизбежно свелись к войне), что нужно видеть в падшем человеке образ Божий и находить в себе мужество отпускать обиды так, как Бог отпускает их заблудшим.       Дафна не была Богом, и в Малфое видела не заблудшую овечку, а вполне расчетливого циничного хищника. Эти его внезапно начавшиеся письма Астории… это появление у Поттеров… сестра была в восторге, сестру ослепила любовь, она отчаянно хотела верить в своего героя, начитавшись романов, но Дафна по одной хитрой физиономии Малфоя могла сделать вывод, что любви к Астории в нем нет ни на грош. Он просто нашел свободную невесту — кроме сестры, других юных дочерей на выданье у плантаторов из элиты Юга попросту не было.       С детства увлекаясь рисованием, Дафна училась передавать свет на холсте и ловить малейшую тень в уголке чужих губ, и поэтому привыкла всматриваться туда, куда другие даже не заглядывали. Две недели назад в церкви она незаметно изучала лицо Малфоя, пока преподобный Аббот вещал с амвона.       В начале службы — ледяная маска безразличия; он буквально смотрел сквозь людей, не удостаивая никого даже презрением. В сторону Тори — натянутая полуулыбка, хотя глаза оставались пустыми и стеклянными.       Но стоило его взгляду случайно — или вовсе не случайно — сместиться в сторону… Стоило Малфою посмотреть на Луну Лавгуд, и ледяная броня трещала по швам. Взгляд становился мягким и почти благоговейным, на лице отражалась болезненная смесь восхищения и глухой, невыносимой тоски, и губы чуть приоткрывались, а когда Луна запела — он выглядел так, будто забыл, где находится, забыл про приличия, про церковь, про войну и про собственное имя. Его светлые глаза потеплели, наполняясь такой нежностью, которую по определению не мог испытывать человек, пришедший сюда лишь ради холодных финансовых расчетов с Гринграссами.       И кульминация. Когда Астория внезапно качнулась и упала в обморок, реакция Малфоя была безупречной и… абсолютно мертвой. Он действовал быстро, профессионально подхватив ее в падении, но в его глазах не было ни страха, ни подлинного волнения — лишь холодная сосредоточенность, а взгляд устремлен вперед, туда, где в толпе стояла Луна.       Дафне было почти забавно, что Луна при этом к Малфою относилась без единой капли того же восторга. Обвинять в чем-то Лавгуд у нее и мысли не было; дочь Ксенофилиуса была хорошей и милой девушкой, они всегда были приятельницами, пусть и не близкими подругами, но не дружили по-настоящему лишь потому, что не жили по соседству. А вот Малфоя…       Это было почти смешно, но и Малфоя Дафне почти не в чем было обвинить. Если бы он морочил голову ее сестре, если бы расточал фальшивые комплименты, истекая притворной страстью, она бы легко его ненавидела, но Малфой говорил с Тори холодно и почти резко. И все равно Тори им восхищалась!       Или… или она восхищалась им именно поэтому. Обожающая романы сестра нашла своего главного трагического героя, и ее мечта сбывалась — этот строгий, замкнутый, опасный и якобы безумно в нее влюбленный изгнанник с красивыми печальными глазами. Если бы Дафна сказала Тори, что Малфой ее не любит — та бы ей не поверила. Если бы Дафна сказала, что Малфой заинтересован Луной — Тори сказала бы, что сестра завидует, потому что в жизни у Дафны нет жарких страстей и она не понимает ее тонкой души.       Да и зачем расстраивать бедную Асторию, если она и так… закусив губу, Дафна запретила себе додумывать эту мысль. Тем более, они с Малфоем почти официально помолвлены, и если он вдруг перестанет ухаживать за ней, на Тори упадет тень, даже если именно Гринграссы его выставят…       Цикады в траве затягивали монотонную песню, где-то в темноте гулко ухнул филин, старые дубы раскинули узловатые ветви, отбрасывая на дорожки длинные уродливые тени.       Дафна сидела посреди безмолвной майской ночи, и сад, казалось, смыкался вокруг стенами все теснее, оставляя ее в безысходной пустоте одиночества.