Когда замолкают цикады

• ~ · · ✳ · · ~ •

28 апреля 1861 года

      Воскресенье выдалось обманчиво-безмятежным.       Церковь святого Луки — приземистое здание из красного кирпича под крутой двускатной крышей — возвышалась на пологом холме, окруженная дубами. На гравийной площадке перед папертью теснились экипажи, фаэтоны и коляски.       Луна никогда не видела Бога в строках молитвенников или в грозных проповедях пасторов, пугающих паству адским пламенем. Для нее Создатель был повсюду — в свежести ветра, в прожилках на листьях папоротника, в шорохе ночных степей и в той тишине, что наступает сразу после грозы. Ей искренне нравилась сама суть веры, нравилось это ощущение причастности к чему-то бесконечному, живому и непостижимому, и она любила Бога как художника, творящего безумно красивые и сложные миры, но вот церковь…       Посещать церковь было обязательно. И вот это Луна терпеть не могла.       Нужно было вставать, когда мир еще спал в туманной полудреме, и ехать к этому величественному зданию с острым шпилем, только для того, чтобы потом часами сидеть на жесткой деревянной скамье, чувствуя, как затекает спина. А зимой… Зимой Клейтон пробирало до костей: злой ветер с низин задувал под двери, мороз серебрил оконные стекла причудливыми узорами, земля промерзала так, что колодец превращался в ледяную глыбу, и церковь в такие дни казалась настоящей ледяной ловушкой, но праведные прихожане сидели там с таким видом, будто замерзать во славу общины — это высшее удовольствие.       Сейчас была весна, и Луне не хотелось в церковь по другой причине.       Ей бывало по-настоящему интересно слушать преподобного Аббота — когда он говорил о полевых лилиях, о блудных сыновьях или о том, как звезды выстилают дорогу заблудшим душам. Он искренне видел красоту в замысле великого Художника, но примерно с ноября — ровно тогда, когда Южная Каролина заговорила о выходе из Союза… Постепенно проповеди сместились с небесного на земное, и вот уже несколько месяцев, особенно после зимнего объявления о создании Конфедерации, с амвона вместо призывов к милосердию преподобный вещал о священном праве нации и о праведном гневе, клеймя северян языком ветхозаветных пророков.       Луна осторожно ступила на подножку экипажа, опираясь на ладонь отца. Ксенофилиус поддержал ее бережно и надежно, поправляя на ходу съехавшие на нос круглые очки.       Пандора стояла у подножия церковных ступеней, расправляя складки своего строгого серого платья с серебряной вышивкой, и недовольно качала головой.       — Ксено, я же просила выехать на десять минут раньше. Мы снова рискуем пропустить первые ряды, а сидеть на галерке и слушать болтовню миссис Поттер у меня просто нет душевных сил. Луна, дорогая, поправь ленту, мне кажется, за ночь во влажном воздухе завязки совсем размякли…       Не успела Луна ответить, как тишину нарушил резкий стук копыт и скрип рессор.       От подножия холма, рассекая пеструю толкучку провинциальных экипажей, к церкви поднималась черная лакированная карета — безупречно вычищенная, блестящая на солнце, с темными стеклами и гербом Малфоев на дверце.       Пандора замолчала на полуслове, сузив глаза.       Луна отвела взгляд.       Что этот чертов Малфой вообще здесь забыл?       Нет, она прекрасно понимала, что он здесь делает. Он играет по правилам. Воскресная служба в главной церкви Клейтона — обязательный пункт для любого, кто хочет закрепиться в обществе или сделать вид, что закрепился, а еще здесь должна быть Астория. Драко притащился сюда ради приличий и статуса.       Он все равно безумно раздражал.       Но…       Она скользнула взглядом по чинно стоящим на паперти матронам, которые уже вытягивали шеи, мгновенно узнав опасного изгнанника. Лица благочестивых дам мгновенно пошли пятнами праведного гнева.       Луна спрятала улыбку. Ну конечно. Для них появление Малфоя в церкви почти то же самое, как если бы сюда вошел Сатана, или, как минимум, Азазель.       День постепенно переставал быть таким уж скучным.

• ~ · · ✳ · · ~ •

      Лучи солнца падали через высокие стрельчатые окна. Над головами нависали открытые стропила крыши из потемневших от времени балок. В нише алтаря мерцали несколько длинных восковых свечей, озаряя резной крест и складки бордовых бархатных портьер, скрывающих орган.       Как Луна и думала, появление Малфоя вызвало фурор — стоило ему войти, и по рядам скамей прокатилась волна возмущенного шепота.       — Вы видели? Его здесь только не хватало…       — После всего, что случилось в Чарльстоне…       — Бедная Астория совсем ослепла, раз позволяет этому мерзавцу сопровождать ее…       — Бесстыдство. Самое настоящее бесстыдство! Явление антихриста аккурат к утренней службе. Куда только смотрит пастор?       Шепотки множились и нарастали, смешиваясь со скрипом скамей и первыми аккордами органа.       Сам Драко держался так, будто шел не по усеянному косыми взглядами проходу провинциальной церкви, а по собственной мраморной террасе, ни единым движением не выдав, что слышит этот змеиный шепот за спиной.       За несколько скамей впереди от Луны с прямой и до боли неестественной осанкой сидела Гермиона: глухой воротник из накрахмаленного белого кружева, строгое суконное платье самого неброского оттенка и гладко убранные волосы — живое воплощение всех возможных трактатов о манерах и добродетели истинной леди Юга. Джинни рядом с отцом, матерью и Перси обреченно смотрела в пол. Чуть дальше, крепко вцепившись в обложку молитвенника, замерла Ханна. Дафна хранила непроницаемое лицо, не удостоив Малфоя даже мимолетным взглядом. А рядом с ней…       Астория в окружении шелковых оборок выглядела скорее фарфоровым слепком, чем живым человеком. Восковая бледность кожи казалась почти прозрачной в лучах утреннего солнца, глаза лихорадочно блестели, хрупкие плечи слегка дрожали под тяжестью шали, и она смотрела на Малфоя с таким обожанием, что от этого зрелища становилось невыносимо горько.       Преподобный Аббот поднялся за резную кафедру и окинул прихожан долгим взглядом, давая стихнуть последним шорохам и шепоткам. В наступившей тишине его раскатистый голос заполнил каждый уголок храма:       — Братья и сестры. Сегодня мы стоим на пороге великих испытаний, когда земля под нашими ногами начинает дрожать от поступи марширующих батальонов, а воздух наполняется пороховым дымом грядущих битв. Многие в эти дни шепчут о политике, о границах, о правах наших штатов и о суверенной силе нашей Конфедерации. Но я говорю вам: не законы человеческие вершили судьбы народов, и не человеческие мечи обагрят кровью поля Джорджии!       Луна закрыла глаза — те, кто видел ее со стороны, решил бы, что она молится, не подозревая, что на самом деле она чуть не возвела взгляд к небу вовсе не из благочестия.       Преподобный воздел тяжелую руку к темным стропилам, и в его голосе зазвучали пророческие ноты:       — Сама Всевышняя воля ведет нас сквозь эту бурю. Ибо разве не праведно наше дело? Разве не по Его благословению цветут наши поля? Господь Бог наш — великий стратег небесных воинств, и Конфедерация наша стоит на Его святом слове. Тот, кто идет против нашей земли, идет против самого Творца. Ибо Юг — это Его избранный сад, и мы не отступим ни перед гневом врагов, ни перед лицом смерти!       Преподобный продолжал греметь с амвона о священной войне и карах Господних, его голос отражался от кирпичных стен гулким эхом, но для Драко этот грохот словно провалился сквозь землю, растворившись в звенящей тишине.       Он не слышал ни слова.       Мир для него сузился до луча солнца, падающего из окна и разрезающего полумрак храма. В этом луче сидела Луна в жемчужно-сером платье из матового шелка — ткань казалась живой, то темнея в тени скамей, то вспыхивая серебряными искрами. Тонкая нить настоящего жемчуга на ее шее казалась капельками росы на рассвете.       Она была совершенством.       Холодная, изысканная, пронзительно прекрасная… Она выглядела королевой этого проклятого пепла.       Драко не мог заставить себя отвести взгляд. Внутри него все оборвалось и замерло, сгорело дотла под этим призрачным жемчужным сиянием. Плевать на проповедь. Плевать на войну, на Конфедерацию, на злые шепотки за спиной и на его разрушенное будущее.       Его пламя, его гибель и его единственное спасение стояло в трех рядах от него, окутанное мерцающим шелком, и мир вокруг больше не существовал.       Да черт возьми!       Эта девчонка одним своим видом сводила его с ума.       Когда она заговорила о земле, о вековых вязах и белых лепестках хлопка во время той грозы, он чуть не сорвался. Он чуть не вывалил ей прямо в лицо признание, застрявшее, как пуля в груди, но вовремя спохватился — и сбежал, уехал, уверенный, что расстояние и холодный расчет отрезвят его голову.       И вот опять.       Прошло всего четыре чертовых дня, а он сидит здесь и пялится на нее с таким выражением лица, что любая бабка из первого ряда может прочесть его грехи по глазам.       — Обратимся к сорок шестому Псалму, — прогремел голос преподобного Абботта над замершим храмом. — Воспоем же хвалу Господу нашему, даровавшему нам крепость в дни испытаний.       Шорох страниц прокатился по рядам, словно шуршание сухих листьев под осенним ветром, и прихожане поднялись со скамей, вооружившись молитвенниками.       Драко не собирался петь и даже не открыл книгу, продолжая мертвой хваткой сжимать набалдашник трости, и удерживать непроницаемое выражение лица — ему не было дела до религиозных экстазов местных жителей и до их хоровых завываний, но когда грянул первый аккорд органа и людская масса затянула мелодию, над всеми остальными голосами — резкими, фальшивыми, дребезжащими или чересчур усердными — вдруг чисто, звонко и беспрепятственно ввысь взлетел один-единственный голос.       Голос Луны.       — Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах…       Она пела с такой открытой радостью, с таким естественным трепетом, будто молитва была и не молитвой вовсе, и не повинностью, а песней. У нее был невероятный голос — чистый, сильный, завораживающий, переливающийся серебряными колокольчиками в гулком полумраке… музыка, рожденная из тишины южных ночей, из запаха хвои и влажного утреннего ветра…       Она пела, слегка приподняв подбородок, и на ее губах блуждала почти детская счастливая улыбка.       Внутри Драко рухнуло последнее. Все замки, все плотины, все стены смыло в одну секунду.       Все.       Он стоял посреди чужой церкви, оглушенный этим пением, и с ужасающей ясностью понимал: сопротивление бесполезно. Ему конец. Он пропал окончательно, бесповоротно и свалился к ее ногам добровольно, моля лишь об одном — чтобы эта песня никогда не заканчивалась.       Вдруг мир, замерший было на высокой ноте лунного пения, раскололся на тысячи осколков.       Краем затуманенного сознания Драко уловил движение рядом. Стоявшая впереди Астория качнулась.       В наступившей тишине — ибо музыка вдруг стала беззвучным фоном — ее хрупкий силуэт начал крениться вбок. Это движение казалось бесконечным. Драко видел, как медленно, словно в воде, расплываются в стороны складки ее кремового платья, как запрокидывается голова, как широко распахиваются в немом испуге ее глаза, отражающие высокие окна церкви, как застывает на губах полуулыбка недавней молитвы.       Инстинкт сработал быстрее мысли. Драко бросился вперед, отшвырнув в сторону ненужную трость, и в два шага оказался рядом.       В следующее мгновение безвольное тело Астории упало в его протянутые руки, и Драко опустился на одно колено, чтобы смягчить падение. Голова девушки безжизненно откинулась ему на плечо, светлые волосы рассыпались по темному сукну сюртука, словно лепестки увядающей лилии.       Чары рухнули. Пение оборвалось на полуслове.       — Астория! — раздирающий душу крик Дафны прорезал воздух, ударившись о своды церкви.       Со всех сторон к ним бросились люди. Скамьи заскрипели, звук шагов слился в единый гул — чинный ряд прихожан превратился в бурлящую толпу. Ксенофилиус, растерянно поправляя очки, пытался удержать за рукав побледневшую Пандору, дочь Аббота рыдая, спускалась из алтаря к паперти, Дафна молниеносно оказалась рядом с сестрой.       Драко сидел на полу, прижимая к себе бесчувственную Асторию, смотрел сквозь суетящуюся толпу, и видел только одно — спину Луны, застывшую в нескольких шагах впереди.       — Не останавливайтесь, братья и сестры! Воспоем же милосердие Господне! — прогремел над паникой голос преподобного Абботта. Он властно взмахнул рукой, останавливая тех, кто хотел броситься к выходу, и затянул молитву с такой силой, что орган послушно вернулся к строю, заглушая испуганный шепот.       Службу не прервали: в общине Клейтона молитва была щитом от любого бедствия, и стихия веры требовала идти до конца.       Передняя скамья качнулась — Арчибальд Гринграсс шагнул вперед, одним резким движением перехватил бесчувственное тело дочери у застывшего Драко, подняв ее на руки так легко, будто она ничего не весила, и молча понес к выходу. Рядом, захлебываясь беззвучными рыданиями, суетилась миссис Гринграсс, безуспешно пытаясь утереть катившиеся по щекам слезы. Дафна шла следом, бледная как полотно.       Драко поднялся с пола, отряхивая колени; на черной ткани осталась светлая пудра с платья Астории. Внутри него все протестовало: ему хотелось остаться здесь, остаться рядом с Луной, но правила приличия, безжалостные и лицемерные, затягивали петлю на его шее. Жених — пусть даже неофициальный — обязан идти за своей невестой. Это было необходимо для сохранения лица перед всем этим проклятым округом.       Бросив презрительный взгляд на замерших в шоке прихожан, он последовал за Гринграссами, выходя следом за ними из храма на яркий свет дня.       В спину им неслись раскатистые слова проповедника, подхваченные хором:       — Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…

• ~ · · ✳ · · ~ •

29 апреля 1861 года

      О неизбежности войны говорили всю зиму, и поэтому, когда пришла пора раннего весеннего сева, Ксенофилиус сделал то, что умел лучше всего — поступил наперекор всякому здравому смыслу.       Он просто не стал сажать хлопок.       В то время как соседи-плантаторы с лихорадочным блеском в глазах засевали каждое свободное поле белым золотом, предвкушая небывалые барыши, земли Лавгудов покрылись бескрайними всходами кукурузы, батата, кормовой свеклы и фасоли — но в округе никто и не подумал усмотреть в этом предательство идеалов Юга, трусость или панические настроения. К чудачествам Ксенофилиуса давно привыкли, и его решение вызвало лишь снисходительные усмешки.       «Бедный Ксено стреляет себе в ногу, — посмеивались джентльмены на верандах, потягивая ледяной мятный джулеп. — Добровольно лишает себя прибыли в такой год! Ну что ж, ему же хуже».       Сам Ксенофилиус с искренним воодушевлением поддерживал эту иллюзию; встречая знакомых у здания суда или на ступенях церкви, он хватал их за пуговицы жилетов и с горящими глазами уверял, что посадил особый сорт кукурузы ради изучения влияния лунных фаз на геометрию початков, а батат был необходим ему для проверки сложнейшей теории о вибрациях почвы. Соседи лишь крутили пальцами у виска, оставляя эксцентричного издателя наедине с его агрономическими фантазиями.       Только полями Лавгуды не ограничились — Ксенофилиус скупал у соседей и проезжих торговцев племенных свиней и молодняк птицы. Это тоже вызывало лишь снисходительные усмешки; соседи шутили, что Ксено решил податься в простые фермеры, а кто-то в шутку советовал ему завести еще пару сотен гусей для охраны поместья от призраков.       Луна с самого начала знала причину такого поведения отца: сам он не пережил голод в Ирландии, но знал этот голод по письмам, и, она была уверена — чувствовал душой, потому и старался в первую очередь обезопасить свою семью. В настоящую войну они не верили, но блокада была логичным ходом, и теперь это стало реальностью.       Несколько дней назад агент Лавгудов вернулся из ближайшего портового города с фургоном, нагруженным до скрипа черным кофе, мешками с каменной солью — без нее заготовка мяса на зиму была бы невозможна, и аптекарскими свертками: драгоценный хинин, опиум для облегчения болей, касторовое масло и километры чистой марли. Под замок, подальше от чужих глаз, убрали ящики с ружейными капсюлями, свинцом и банками с порохом. В кузне на окраине поместья с рассвета и до заката стоял непрерывный звон — понимая, что северные фабрики и английские корабли вот-вот станут недоступны, Ксенофилиус покупал у проезжих торговцев железо, и теперь их кузнецы ковали запасные лемеха для плугов, цепи, котлы и сотни подков с запасом гвоздей. Любая сломанная деталь грозила парализовать хозяйство, поэтому чинили все — от старых садовых ножниц до дверных петлей.       Самая ценная часть запасов исчезала из вида так же бесшумно, как утренний туман над рекой: в погребе под главным домом, за фальшивой стеной в дальнем углу амбара и под полом кладовой появились надежные тайники, куда сносили бочонки с мукой, крупами и сахаром, и отцовские коллекционные вина. Во флигелях экстренно наладили домашнее ткачество — на деревянных станках начали вырабатывать прочное домотканое сукно для одежды. Также рабы варили мыло из жира и золы, и замачивали кожи для обуви, потому что скоро покупать ботинки и ситец стало бы просто негде.       Солнце перевалило за полдень, безжалостно сжигая воздух над усадьбой.       Банни тенью выросла за спиной у Луны, держа полотенце и кувшин с прохладной водой. Вид у нее был самый воинственный.       — И долго ты еще будешь стоять на этом солнцепеке, словно пугало на огороде? — проворчала она, уперев свободную руку в бок и смерив воспитанницу уничтожающим взглядом. — Вся мокрая, волосы растрепаны, лицо в пыли. На тебя же смотреть страшно! Прямо как дикарка какая-то.       Луна, не отрывая глаз от огороженного загона, где трое рабочих под надзором Бенджамина разделяли молодняк редкой породы рябых свиней, сосредоточенно отмечала в записной книжке клички свиноматок и хряков, их возраст, приплод и признаки породы.       — Банни, посмотри на них, — мечтательно протянула она, чуть наклонив голову. — Разве они не прекрасны? Этот поросенок с пятнышком в форме звезды на лбу определенно понимает толк в философии стоиков. Если кормить их тыквой с добавлением лугового клевера, их мясо будет обладать нотками…       — Философы мне твои сытые не нужны, и свиньи твои с чернильными пятнами — тоже! — отрезала Банни, подходя ближе и решительно набрасывая ей на плечи прохладное полотенце. — Твой батюшка — светлая ему голова, хоть и с придурью, — всю зиму скупал эту живность по всему округу, а теперь моя забота — следить, чтобы ты не свалилась в обморок от солнечного удара. Разве это дело для молодой леди — стоять на жаре и считать пятачки?       Луна хотела что-то ответить, но тишину полуденного зноя разорвал резкий стук копыт со стороны парадной подъездной аллеи, которая вела сквозь ряды старых дубов прямо к дому. Банни тут же выпрямилась, нахмурив брови и ступив на шаг вперед, словно заслоняя воспитанницу собой.       Из-за поворота дороги, вздымая клубы белой дорожной пыли, показался всадник.       Драко Малфой держался в седле с раздражающе-безупречной надменной грацией, правя великолепным, горячим вороным конем, и вся эта картина — блестящая упряжь, дорожный сюртук с иголочки и красивое лицо самого Малфоя — резала глаза неуместной кричащей роскошью посреди рабочих будней лавгудовского подворья.       Едва разглядев всадника сквозь знойное марево, Банни с отвращением скривила губы, отвернулась и плюнула в пыль.       — Тьфу ты, пропасть чертова… — забормотала она, скрестив руки на груди и закатывая глаза к небесам так яростно, что, казалось, сейчас разбудит всех ангелов. — Опять этот шалопут вырядился, как на парад в Новый Орлеан! И какие только у твоего батюшки в голове опилки закрутили, что он этого павлина в дом пускает, чтоб его ураган унес! И ведь ходит тут, ходит, будто не выгнали его из всех приличных домов, как шелудивого пса. Тоже мне, гость нашелся! Хозяин наш совсем умом на своих звездах помешался, раз с этим контрабандистом дела крутит, а мне теперь за ними обоими с метлой и солью бегай! Тьфу!       Малфой легко выскользнул из седла, небрежно перекинул поводья через коновязь и направился к дому. Банни мгновенно заслонила собой крыльцо, расставив широкие плечи и уперев руки в боки.       — Мне нужен мистер Лавгуд, — произнес Драко ровным и слегка насмешливым тоном. — У нас назначена встреча насчет… скажем так, бумажных дел. Будьте добры доложить.       Банни смерила его таким взглядом, каким обычно смотрят на протухшую рыбу на рынке, и даже не подумала сдвинуться с места.       — Докладывать некому, милсдарь, — отрезала она раскатистым басом. — Хозяев дома не наблюдается. Мастер Ксенофилиус с утра пораньше ускакал по своим премудрым делам — то ли за новыми семенами, то ли чертей в болоте ловить, а миссис Пандора в город отбыла, так что нечего тут круги нарезать да пыль поднимать на моем дворе. Возвращайтесь-ка в свою гостиницу или куда вы там еще изволите нос задирать. Здесь вам делать нечего.       В ответ Малфой лишь лениво приподнял бровь, и, как и Банни, не сдвинулся с места, лишь чуть качнул головой, переводя взгляд на Луну.       — Раз хозяев нет, это даже к лучшему, — проронил он с обманчивой мягкостью. — Не стану утруждать мистера Лавгуда. Я могу обсудить этот вопрос с молодой мисс Лавгуд. Уверен, ее деловая хватка ничуть не уступает отцовской.       От такой наглости Банни буквально лишилась дар речи — ровно на две секунды, прежде чем внутри у нее забурлил праведный гнев, способный снести с лица земли половину Виргинии.       — С молодой девушкой?! — взревела она, переходя на крик, и, подавшись вперед, ткнула пальцем прямо в грудь его серого сюртука. — Ты на кого это глядишь, павлин недобитый?! С каких это пор благовоспитанные джентльмены в приличных домах среди бела дня дела с юными девицами обсуждают?! Без отца, без матери, на пороге чужого дома! Совсем стыд и совесть растерял, бесстыжие твои глаза?! Да я тебя…       Луна мгновенно оценила ситуацию и нехотя признала, что Малфой на данный момент полезен. С гораздо большим удовольствием она позволила бы Банни вышвырнуть его отсюда, но… гордость не стоит того, чтобы голодать. Пока голода не было и могло не быть, но стоило мыслить об этом наперед, как папа.       — Банни, — сказала она, коснувшись руки няни. — Ничего страшного. Я поговорю с мистером Малфоем: он здесь исключительно по делу, и он жених мисс Гринграсс. Если бы пришел Невилл или Гарри, или кто-то из Уизли, я бы могла побыть наедине с ними, верно?       Банни скривилась, снова с отвращением сплюнула и со злостью дернула передник.       — Тьфу ты пропасть… — проворчала она, уперев руки в боки и грозно сверкнув глазами сначала на Луну, а потом на гостя. — Тоже мне, нашелся мне Невилл! Этот твой жених Гринграсс отродясь за плугом не стоял и корову от медведя не отличит! От него же за версту чужим городом, порохом и грехом разит, как от портового кабака!       Внутри Драко все словно сжалось от бешеного раздражения.       «Жених Гринграсс».       От этого титула, который еще неделю назад казался ему безупречным ключом к сейфам старого света, теперь выворачивало наизнанку. Каждое слово этой чернокожей служанки, устроившей ему публичную порку на пороге, было оскорблением, но еще больше бесило другое — сравнение с этим олухом Лонгботтомом и рыжими оборванцами Уизли. Она поставила его, Драко Малфоя, человека, ворочающего тысячами в портах Вест-Индии и управляющего судьбами целых поместий, в один ряд с местной шпаной, с которой ей позволено оставаться наедине!       Банни смерила Драко последним уничтожающим взглядом.       — Ладно. Уши греть буду прямо под окном, мисс Луна, так и знайте! А если этот лощеный павлин хоть слово лишнее скажет — метлой со двора вымету, и никакие его бумажки не спасут!       С этими словами она, громко топая, шелестя накрахмаленными юбками и продолжая бормотать проклятия на все лады, величественно удалилась вглубь дома, оставив их на крыльце вдвоем.       — Ну, — не выпуская записную книжку, Луна скрестила руки на груди, — я слушаю вас, мистер Малфой.       Драко посмотрел на нее внимательнее и в нем в который раз что-то оборвалось.       Сегодня она была в платье из неокрашенного льна цвета топленого молока. Никакого жесткого китового уса, никаких корсетов — струящиеся складки легко повторяли каждое ее движение, рукава открывали изящные запястья, отложной воротничок подчеркивал белизну шеи, золотистые волосы были собраны в небрежный, но изысканный узел на затылке — несколько сияющих на полуденном солнце прядей выбились, мягко обрамляя лицо.       Он сглотнул, дернул плечом, поправляя воротник сюртука, вернул на лицо непроницаемо-холодную маску, достал из внутреннего кармана лист бумаги с сургучной печатью и протянул ей.       — Ваш отец составил список для первой партии груза, которую мои люди должны вытащить через Новый Орлеан до того, как федеральные мониторы окончательно перекроют дельту Миссисипи. Но здесь… — он коснулся пальцем пергамента, — чистой воды безумие. Три ягодные культуры из Вест-Индии и сорок галлонов чистого медицинского спирта. Если мы поведем это под видом сельскохозяйственных удобрений, меня повесят на первом же рейде. Мне нужно знать: это прихоть вашего отца для его агрономических опытов, или вы действительно готовы рискнуть всем кораблем ради этой ботаники? Я должен пересогласовать все прямо сейчас, пока портовые чиновники еще берут взятки.       Взяв бумагу, Луна сосредоточенно нахмурилась, читая написанное. Золотая слива, дикая ежевика и барбадосская вишня… Замысел отца тут же стал ей ясен.       Ксенофилиус не думал о джемах и десертах, он вообще думал не о еде: кору и корни золотой сливы можно было использовать для создания сильных вяжущих средств при дизентерии и желудочных кровотечениях, дикая ежевика была сырьем для противовоспалительных и жаропонижающих настоек, которые могли бы заменить хинин при легких формах лихорадки, а барбадосская вишня была необходима, чтобы не страдать от цинги. И, конечно же, спирт.       — Это не прихоть, — она качнула головой, возвращая Малфою бумагу. — Это необходимость. Сделайте все, что от вас зависит, но привезите это сюда; я уверена, вы прекрасно знаете, что делать, чтобы вас не повесили. Это все?       Когда он взял пергамент из ее рук, его пальцы на секунду задели ее запястье, и от этого у нее по спине пробежали странные мурашки. Малфой приподнял бровь, улыбаясь уже откровенно насмешливо — так, что Луне захотелось швырнуть в него записной книжкой.       — Рисковать головой, свободой и судном ради капризных заморских кустиков? — негромко произнес он, делая шаг ближе, так что она ощутила исходящий от него запах дорогого табака и речной свежести. — Поверьте, меня не повесят — у меня слишком много долгов перед этим миром, он меня просто так не отпустит. Но везти через кордон контрабанду под видом научных изысканий вашего отца — это верх безрассудства.       Луна колебалась долю секунды; в конце концов, он уже знал, что она умная, и ей не нужно было прятаться.       — Перестаньте драматизировать, — холодно бросила она, не отводя взгляда от его смеющихся глаз. — Если ваши люди не умеют работать с документами так же ловко, как с парусами, это ваши проблемы. Ни один патрульный инспектор не станет вскрывать бочки, маркированные как «технический консервант для сельскохозяйственной пропитки» или «калийные удобрения с Антильских островов». А спирт проведите как растворитель для красителей текстильных мануфактур. Уберите корабельный лазарет с глаз долой, оформите груз на подставную факторию в Мобиле — и у федеральных чиновников даже не возникнет повода поднять крышку трюма.       Драко замер.       Внутри него словно рухнула последняя дамба, сдерживающая шторм. Пальцы, все еще хранящие ее мимолетное тепло, мелко задрожали — незаметно для кого-то другого, но не для него самого.       Она знает про таможенные коды Мобила.       Она в два счета расписала ему всю схему проводки через портовые заслоны, используя терминологию контрабандистов со стажем.       Она хладнокровно, расчетливо и безошибочно объяснила ему, матерому дельцу, как именно обвести вокруг пальца федеральных инспекторов.       Господи.       Какая же женщина.       — Простите меня, мисс Лавгуд, — голос Драко потерял всю привычную насмешливую резкость, став неожиданно мягким, низким и глубоким. — Пожалуй, я был слеп, когда полагал, будто приехал сюда, чтобы учить вас выживать в этом новом мире. Теперь я вижу, что это мне… донельзя отчаянно необходимо учиться у вас всему. Иначе, боюсь, я могу остаться в проигрыше — в самом главном сражении моей жизни.       Луна замерла. О чем он говорит? Что за сражения? Чему учиться?! Он издевается?       Или… или теперь он уважает ее за ее разум?       Да как такие, как он, могут кого-то уважать? Тем более, девчонок, которые младше? Он же даже за человека ее не считает, а о уважении и речи быть не могло!       Малфой выпрямился и добавил с горькой и совершенно искренней улыбкой:       — Мои корабли исполнят каждый пункт вашего списка. До единого семечка. Клянусь вам.       Не дожидаясь ответа, он резко развернулся на каблуках. Луна крепче сжала записную книжку, глядя ему в спину, и тут ее осенило: она же не спросила главное! Сначала Банни сбила с толку, потом эта контрабанда, да и само появление этого типа выбило из колеи!       — Постойте! — крикнула она в спину Малфою.       Драко замер на полушаге и резко обернулся.       — Как здоровье Астории? — Луна обеспокоенно заправила прядь волос за ухо. — Простите, я должна была спросить об этом сразу. Надеюсь, ей стало лучше?       Малфой остолбенел.       Астория.       В этот момент ему искренне казалось, что эта несчастная тающая на глазах девушка со своим восковым перерождением тканей и светскими истериками существовала где-то не здесь или не существовала вообще. Он уже вычеркнул ее из головы, с упоением утопая в запахе травы, дождевой свежести и остром уме той, что стояла перед ним, и тут… напоминание о цепях, которые он сам на себя накинул.       Да черт побери!       Какого дьявола она вообще спрашивает об этой девчонке?! Какое ей дело до чужой невесты, когда он сам готов отдать этому миру любые деньги, лишь бы думать исключительно о ней?       Малфой с трудом сглотнул горькую слюну, заставив уголки губ приподняться в подобие вымученной улыбки, сжал руки за спиной так, что побелели костяшки пальцев, и процедил сквозь зубы:       — Благодарю за участие, мисс Лавгуд. Врачи говорят, это обычный весенний хлороз и жара. Ей обеспечили полный покой.       Луна задумалась, быстро глянув в ту сторону, где была кухня.       — Дядя Джозеф, Мейбл! — звонко окликнула она возящихся с поросятами за ее спиной слуг. — Сбегайте на кухню к Банни, пусть она завернет в чистую салфетку свежий лимонный крем и баночку настойки дикого шиповника с медом. Я хочу передать это мисс Гринграсс — после вчерашнего в церкви ей нужно поддержать силы.       Драко оцепенел.       Он знал, кто он такой. Он знал, что он блестящий, богатый, смертельно опасный и чертовски привлекательный мужчина, и женщины в Новом Орлеане, на Кубе и в портах Карибского моря падали к его ногам, едва взглянув на него. Он привык, что его хотят с первой секунды, а она… а ей было абсолютно все равно. Она заботилась об Астории, потому что они знают друг друга чуть ли не с пеленок — весь этот южный околоток тесен, как деревенская улица, здесь все у всех на виду. Для Луны Астория даже не соперница, а… просто знакомая девушка, которой стало дурно на проповеди.       А с Драко она говорила… как с попутчиком. В ее голове он существовал исключительно в плоскости контрабанды, семян и деловых договоров.       Она даже на секунду не задумалась о нем как о мужчине!       Его лицо начало гореть от этого унизительного позора. Мало того, что она смотрела на него как на пустое место, так теперь еще и поручала ему… это?! Он, Драко Малфой, владелец безумного состояния, тот, перед которым дрожат купцы и плантаторы, должен сейчас пойти на кухню к этой чернокожей фурии с заячьей кличкой, забрать у нее банку с бабьим лекарством и сладким кремом, а потом лично тащиться к Астории, изображая заботливого жениха?!       Пока дядя Джозеф и Мейбл заторопились к дому, Луна снова повернулась к Малфою, и, увидев его выражение лица, мысленно хмыкнула. Версию того, что он влюблен в бедняжку Гринграсс, можно было больше не рассматривать — если бы он был влюблен, он бы хотел передать ей что-то вкусное, а он побагровел от ярости. Конечно. Задерживаться ради этого, еще и снова пересекаться с Банни, которая не скрывала презрения к нему — даже человек, не обладающий высокомерием Малфоя, был бы недоволен такой перспективой.       Или ему просто жарко?       Солнце грело немилосердно, и сама она была в легком платье и с влажным полотенцем на плечах, а Малфой — в сюртуке, еще и с дороги, и было естественно, что он не хотел задерживаться на солнцепеке.       — Вы выглядите каким-то напряженным, — заметила Луна, чуть склонив голову набок. — Вам бы тоже выпить стакан холодной воды с мятой перед тем, как седлать коня.       Внутри Драко все взвыло.       Стакан холодной воды с мятой. С мятой! Как какому-нибудь перегревшемуся пастуху или проезжему разносчику газет!       Он прожил двадцать с лишним лет, окруженный томными взглядами из-под вееров, кокетливыми намеками и безуспешными попытками столичных девиц привлечь его внимание, женщины теряли от него голову, стоило ему лишь чуть приподнять бровь, и в его привычном мире — среди бальных залов Нового Орлеана, светских гостиных и увитых плющом веранд луизианских особняков — девушки никогда не предлагали уставшим кавалерам холодную воду с мятой. О нет. Если бы кто-нибудь из местных красавиц заметил, что Драко Малфой бледнеет, хмурится и сжигает пространство вокруг себя взглядом, тут же началось бы искусное кокетство, трепет ресниц, мягкое прикосновение изящной ручки к лацкану его сюртука, и что-нибудь бархатное, с легким намеком на исключительность: «Вы выглядите таким измученным, мистер Малфой… Не хотите ли укрыться в прохладной гостиной? Позвольте мне велеть подать вина… или, быть может, вам нужно общество, которое отвлечет вас от забот?»       Они искали бы повод задержать его подольше, заглядывали бы в глаза с тайным трепетом, ловили бы каждое слово, давая понять, что он — самый желанный и единственный мужчина в радиусе ста миль… а Луна предложила ему воды с мятой.       Как больному.       Драко резко прищурил глаза, чувствуя, как по скулам разливается горячий румянец ярости на собственное жалкое бессилие.       — Благодарю за заботу, мисс Лавгуд, — процедил он сквозь зубы. — Но в прохладной воде я не нуждаюсь. Передайте вашему отцу, что контракт в силе. А за настойкой и кремом… я зайду к вашей милой экономке, раз уж это входит в мои новые обязанности, — с горькой иронией бросил он через плечо, круто развернулся на каблуках и зашагал к крыльцу, проклиная тот день, когда его чертов конь вообще свернул на эту проклятую аллею.