Когда замолкают цикады

• ~ · · ✳ · · ~ •

24 апреля 1861 года

      Утро было пропитано влагой с близких болот и запахом цветущих магнолий. Природа словно затаилась перед неизбежной бурей, отражая общую тревогу, охватившую весь Юг — война уже началась, и сегодня это ощущалось в каждом звуке.       К парадным воротам поместья Грейнджеров одна за другой подъезжали запыленные коляски, фаэтоны и верховые лошади. Просторная лужайка перед главным домом из красного кирпича пестрела необычно тусклыми платьями дам и темными сюртуками мужчин. На длинных столах громоздились рулоны холста, горы белой марли, катушки прочных ниток и блестящие ножницы.       Транспаранты на веранде разительно отличались от тех грубо сколоченных кричащих лозунгов с потешными карикатурами, что вывешивали остальные. На широких полотнах из снежно-белого холста красовались надписи, выведенные идеальным шрифтом; вместо агрессивных призывов к войне — строгие и исполненные достоинства цитаты и лозунги: «Долг, Честь, Отечество», «Единство в служении Югу», «Труд во имя общего блага». Даже полотнища крепились к столбам не веревками, а аккуратными лентами темно-синего цвета, завязанными на симметричные банты.       Луне стало тошно от одного вида этих транспарантов.       Пандора молча шествовала рядом с таким видом, будто присутствовала здесь из чистого любопытства натуралиста, наблюдающего за колонией экзотических муравьев.       — Миссис Лавгуд, Луна, наконец-то!       Гермиона появилась на дорожке так бесшумно и стремительно, словно материализовалась из воздуха. У Луны привычно свело скулы от ее вида — на ее креповом черном платье не было ни единой мятой складки, темные волосы убраны в строгую, лишенную малейших излишеств прическу — она всегда была занудой, но сегодня превзошла саму себя.       Мало того, что этот благотворительный базар обещал быть невыносимо скучным, так еще и по воле хозяев дома был окрашен в единый цвет скорби. Известие о бойне в Балтиморе потрясло округ, и Грейнджеры жестко потребовали от всех приглашенных явиться исключительно в черном или строгом сером.       — Мы начали ровно в десять, — заговорила Грейнджер, чеканя каждое слово и направляя их с матерью в сторону веранды. — Время — это самый ценный ресурс, особенно сейчас. Кстати, Луна, ты снова без перчаток? Мама говорила об этом трижды в рассылке: открытые руки при работе с марлей нарушают санитарные нормы гигиены, а ленты на вашей шляпке завязаны на левую сторону, хотя протокол благотворительного сбора четко требует симметрии в символике Конфедерации… Пойдемте быстрее, столы для резки бинтов в восточном секторе, и вы уже безнадежно отстали от графика скручивания.       За столами под раскидистыми ивами уже вовсю кипела работа.       Дафна Гринграсс в платье из черного бархата с жестким кружевным воротником с видом оскорбленной королевы, сосланной на каторгу, перебирала края полотна. Ханна Аббот скручивала марлевые бинты так, будто творила священнодействие; на ней было скромное серое платье с длинными рукавами, а светлые волосы она гладко зачесала назад, подчеркивая бледное и сосредоточенное лицо.       В каждом резком движении затянутой в простой черный хлопковый наряд Джинни читалось открытое бешенство — она всей душой ненавидела рукоделие, и Луна знала, что подруга с куда большим удовольствием сама бы ушла в ополчение с ружьем наперевес, чем сидела здесь под палящим солнцем, изображая смиренную южанку. Сидящая рядом со старшей сестрой Астория казалась бледнее обычного и явно чувствовала себя нехорошо, но упрямо продолжала ровными стежками прихватывать края будущей полевой сумки, то и дело бросая влюбленные взгляды в сторону стоящих чуть поодаль мужчин. Выбранное ею в знак всеобщей скорби платье из пепельно-серого шелка сливалось с болезненно-алебастровой белизной ее кожи, делая младшую Гринграсс похожей на призрака.       По виду Астории Луна сразу же поняла, что там, куда та смотрит, находится Малфой. Сама смотреть на него она, конечно же, не собиралась, но Гермиона указала ей на стул в торце длинного стола:       — Садись здесь. Свет падает идеально, а нам нужно закончить эту партию до полудня.       Стул стоял так, что линия взгляда Луны оказывалась прикована строго к небольшой группе мужчин, собравшихся у тенистой беседки. Повернуть голову в сторону или отвернуться значило бы демонстративно проявить неуважение.       Пришлось все-таки посмотреть на Малфоя.       Малфой в темном сюртуке, с зачесанными назад светлыми волосами и самым мрачным выражением лица слушал кого-то из старших землевладельцев. Луне немедленно захотелось уколоть его иголкой — такой скучающий, такой собранный, будто все здесь занимаются ерундой, и только он один знает истинную цену им всем!       Ладно, Луна тоже думала, что они занимаются ерундой, но у нее не было выбора, она была обязана это терпеть, а он мог в любой момент уехать, но он торчал здесь и демонстративно всех презирал. Понятное дело, что он хотел нажиться на войне, особенно когда блокада стала реальностью, но если его настолько раздражал здесь каждый камушек — какого черта он выносил этот спектакль? Можно подумать, ему больше негде было заработать денег! Карибы, Вест-Индия, Новый Орлеан с бесконечным потоком контрабанды, сахарные плантации Кубы, теневые синдикаты на Багамах, где золото текло рекой мимо всех таможен, или лондонские биржи, где он мог бы ворочать миллионами, не пачкая сапоги в виргинской глине… а он стоит на этой лужайке с таким лицом, будто его оскорбляет само существование присутствующих.       Паршивец.       Пусть стоит. Пусть хоть статуей застынет на этом солнцепеке, ей-то какое дело?       Луна перевела взгляд от Малфоя на лежащую перед ней хлопчатобумажную заготовку полевой сумки, взяла швейную иглу и вощеную нить, и сосредоточилась, уверенно и привычно начиная миллиметр за миллиметром подворачивать край ткани. Шов получался на редкость ровным — до тошноты правильным, почти гермионовским, хотя ставила она его без всяких линеек, исключительно на глаз.       Ханна, сжав губы в тонкую ниточку, презрительно покосилась в сторону беседки.       — Господи, посмотрите на него, — произнесла она, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Этот Малфой… После всего, что его отец сделал для округа, после того позора… Я просто поражаюсь, как у него хватает совести заявляться на благотворительный сбор, словно он здесь желанный гость. Ходит с таким лицом, будто делает одолжение.       На почти прозрачных щеках Астории вспыхнул лихорадочный румянец. Она опустила глаза на свое шитье, сжала в пальцах наперсток и упрямо ответила:       — Он вовсе не такой, Ханна… Просто… люди бывают несправедливы. Ему пришлось тяжело после того, как… когда все отвернулись. Разве можно винить человека за то, что он держится обособленно? Он просто… у него просто очень сложная судьба. И он вовсе не презирает никого, он просто… сосредоточенный.       Джинни резко бросила недошитую сумку на стол, будто казнила неприятеля, и громко фыркнула, скрестив руки на груди.       — Сложная судьба?! — с издевательской ноткой в голосе протянула она, сверкнув глазами в сторону беседки. — Астория, ради бога! Этот твой сложный изгнанник три года назад пристрелил человека, а потом преспокойно уехал на Карибы делать состояния на контрабанде!       Гермиона, аккуратно расправив на коленях край своей салфетки, холодно добавила:       — Мы прекрасно понимаем твои чувства — в конце концов, он твой жених, и тебе положено находить в нем достоинства, но давай смотреть на вещи трезво. Малфой вернулся на Юг исключительно ради собственной выгоды, когда запахло большими деньгами. Никто не говорит, что он чудовище, но приписывать ему благородные мотивы — это просто наивно.       Вспомнив, как Гермиона всерьез утверждала, что у Малфоя имеется экипаж с аллигаторами, Луна мысленно усмехнулась — кто бы говорил о наивности.       — Вы… вы просто ничего о нем не знаете! — голос Астории задрожал. — Легко судить, когда у всех все хорошо, когда ваши семьи рядом, а отцы дома! А каково ему было все эти годы скитаться по чужим краям в одиночку, когда от него отвернулся даже собственный отец? Он же… он просто изменился. Человек не может не измениться после такого. И… и если он вернулся сюда, значит, здесь его дом, несмотря ни на что. Он не циник, просто… просто жизнь заставила его носить броню.       Опустив голову, чтобы спрятать горящие щеки, она судорожно поправила воротничок и закусила нижнюю губу. Луна увидела, что в ее глазах блеснули слезы, и ее укололо острым жалом сострадания.       Девочки были абсолютно правы — каждое слово Джинни и Гермионы насчет цинизма и корысти Малфоя попадало прямо в яблочко, но… зачем они добивали Асторию своей правотой? Разве мало, что мир вокруг и без того рушился? Они не знали, что младшая Гринграсс умирает, но все равно, зачем упрямо гнуть свое, если та уже почти плакала?       Сказать, чтобы они перестали, однако, Луна не могла — это бы прозвучало так, будто она тоже защищает этого мерзавца. Значит, нужно было поступить так, как она делала всегда. Перевести тему.       — Гермиона, — Луна посмотрела на Грейнджер, — помнишь, ты вчера прислала циркуляр о том, что косынки сестер милосердия должны быть строго из батиста шириной в тридцать дюймов? Я попыталась пересчитать выкройку на наши размеры, но у меня никак не сходятся пропорции с учетом усадки ткани. Как ты думаешь, это статистическая погрешность или местный поставщик нас обсчитывает?       Как и ожидалось, Гермиона мгновенно забыла про Асторию, Малфоя и весь остальной мир.       — В комитете Ричмонда допустили ошибку в расчетах, я говорила маме трижды! — негодующе сжав губы, тут же горячо подхватила она. — Они берут за основу стандартные английские лекала, совершенно не учитывая влажность нашего климата и свойство хлопчатобумажного батиста давать усадку до семи процентов после первой же стирки. Разумеется, это не статистическая погрешность. Нас просто грабят средь бела дня: мистер Крэбб поставляет батист сомнительного качества с примесью дешевой пеньки, из-за чего нить плывет при натяжении. Если мы не пересчитаем коэффициент усадки прямо сейчас, все наши косынки после первой же дезинфекции превратятся в детские носовые платки!       Не успела Гермиона закончить эту обличительную тираду, как в разговор тут же вступила Ханна.       — И это в то время, когда наши мальчики проливают кровь за правое дело! — с дрожью в голосе подхватила она, прижимая ладонь к груди и с гневом глядя куда-то в пространство. — Наживаться на гуманитарной помощи и святом труде сестер милосердия — это просто богохульство! Мы обязаны немедленно составить официальную петицию в приходской совет с требованием проверить качество ткани у мистера Крэбба, иначе Господь отвернется от наших усилий!       Завязалась оживленная, громкая и ожесточенная дискуссия о правильных дюймах, коварных поставщиках и божьей каре за некачественный батист. Джинни тут же закатила глаза и с облегчением вклинилась в спор, едко комментируя жадность торговцев, напряжение вокруг Астории моментально растворилось, и Дафна бросила в сторону Луны благодарный взгляд.       Вдруг гравий под ногами зашуршал громче обычного, привлекая всеобщее внимание, и на дорожке появилась Кэти Белл, пышущая дорожным жаром. Каштановые кудри рассыпались из-под шляпки, на щеках горел румянец, она явно спешила и выглядела одновременно возбужденной и невероятно гордой.       Не доходя до столов пары шагов, Кэти с победным сиянием в глазах потрясла в воздухе конвертом из сероватой бумаги.       — Девочки! Вы не представляете! Сегодня утром с оказией пришло письмо! Из Ричмонда, от Оливера!       При упоминании Оливера Вуда — ее официального жениха, который сорвался в ополчение в числе самых первых еще неделю назад, как только над Югом загремели первые тревожные барабаны, — за столом мгновенно воцарилось благоговейное молчание. Даже Гермиона прикусила язык, а Джинни тут же подалась вперед с неподдельным интересом.       Кэти рухнула на свободный стул рядом с Ханной, прижала письмо к груди и с восторженным трепетом выпалила:       — Их батальон уже зачислили в регулярную армию! Оливер назначен капитаном тренировочного взвода, и они целыми днями изучают стратегию по учебникам самого Наполеона! Представляете?! Он уже командует сотней человек!       — Подумаешь, капитан тренировочного взвода! — громко и с вызовом заявила Джинни, победно обведя взглядом притихших подруг. — Билл и Чарли уехали на северную границу еще до того, как объявили всеобщую мобилизацию! Билл уже служит в разведке под началом генерала Борегара — между прочим, лично консультирует штаб по фортификационным укреплениям, потому что лучше него никто не знает местность у реки. А Чарли… Чарли вообще командует сводным кавалерийским отрядом добровольцев! Он пишет, что их парни носятся по прериям быстрее ветра, и янки даже пикнуть не успеют, как они окажутся у стен Филадельфии!       Гермиона слегка поморщилась от громкого бахвальства Джинни, но вызов принят — оставлять позиции без боя она не собиралась.       — Гарри отправился в штаб волонтеров еще вчера вечером, чтобы лично уладить все вопросы с логистикой и финансированием нашего батальона. Вы же понимаете, что никакая храбрость кавалерии не имеет значения, если у армейских складов нет четкого плана поставок продовольствия и обмундирования на три месяца вперед, — она чуть повысила голос. — Я уверена, что с его умом и влиянием Гарри назначат специальным комиссаром при генеральном штабе. Когда эта короткая кампания завершится победой Юга, именно такие люди, как Гарри, будут определять, как именно будет строиться наше новое государство.       При упоминании Гарри лицо Джинни мгновенно пошло пятнами яростного румянца.       — О да, конечно, стратегия! Куда уж нашим мальчикам до твоего Гарри! — зло выплюнула она, вскинув подбородок. — Только вот пока твой Гарри вчера вечером еще сидел в отцовском кабинете и пил бренди, обсуждая логистику, мои братья уже творили историю! Фред, Джордж и Рон уехали еще позавчера! Рон, между прочим, добровольно взял на себя командование орудийным расчетом, а близнецы уже разрабатывают новые тактические мины для защиты побережья!       Луна устало прикрыла глаза.       — И не надо строить из Гарри генерала! — уже почти закричала Джинни. — Он обычный плантаторский сынок, он привык командовать рабами на отцовских землях, а не на поле боя! Мои братья — настоящие герои, а твой Гарри просто… просто трус, раз додумался уехать только сейчас, когда все уже давно на передовой!       Кэти ошарашенно моргала, переводя взгляд с разъяренной Джинни на заледеневшую от гнева Гермиону — масштаб чужих страстей явно превосходил скромные новости об успехах Оливера. Дафна демонстративно закатила глаза, откинувшись на спинку стула. Будто не слыша их, Астория с блаженной улыбкой безгранично влюбленно смотрела туда, где в тени беседки мрачно маячил Малфой.       Луна сердито ткнула иголкой сумку, думая, что больше всего на свете хочет домой. Эти их вопли, эта ревность Джинни… она ни словом не упомянула Майкла, который, купив вещь ее работы на аукционе, буквально заявил, что становится ее женихом, зато подчеркивала значимость братьев… этот Малфой с его презрительной физиономией…       Больше всего среди этого балагана она начинала уважать Дафну — та молчала, ничего не говоря про Невилла, хотя Невилл тоже уехал позавчера. Луна прекрасно знала его, она росла с ним, как с Джинни, Гарри и Роном, и знала, что застенчивый Невилл мгновенно преображался, стоило ему оказаться верхом или столкнуться с настоящими трудностями. У него был потенциал командира — тот самый внутренний стержень, который не ломается под давлением, абсолютное бесстрашие и врожденное чувство ответственности за каждого человека, стоящего за его спиной.       У Луны не было сомнений, что пройдут считанные недели, и этот молчаливый парень дорастет как минимум до батальонного командира, за которым солдаты пойдут в огонь и воду.       Мысль перепрыгнула на ее собственного жениха.       Благородный, честный до занудства и всегда поступающий по совести Седрик тоже, как командир, должен был преуспеть — солдаты обязательно полюбят его за справедливость и за то, что он никогда не прячется за чужие спины, но… в его характере не было гибкости или расчетливого цинизма. Его кодекс чести в условиях настоящей войны мог быть для него опасен.       В условиях настоящей войны, а эта шумиха, эти марширующие поредевшими колоннами добровольцы, парадные мундиры и громкие лозунги в газетах больше походили на затянувшийся спектакль. Политики покричат с трибун, северяне помашут флагами, южане продемонстрируют решимость, а потом генералы и министры сядут за стол в каком-нибудь кабинете в Ричмонде или Вашингтоне, подпишут компромиссное соглашение — и все парни, включая Седрика и Невилла, к концу лета вернутся домой сажать хлопок и обсуждать севооборот.

• ~ · · ✳ · · ~ •

      Солнце медленно опускалось за темную линию соснового бора, окрашивая небо в багровые и свинцово-серые тона, предвещающие скорую грозу. Со стороны багряных болот уже начали глухо и лениво перекатываться первые раскаты грома. Потревоженные ветром ветви плакучих ив у парадных ворот тревожно и тоскливо раскачивались из стороны в сторону, словно предостерегая от чего-то.       Ксенофилиус накинул на плечи жены дорожную накидку, стараясь делать это как можно аккуратнее, чтобы не задеть ее изящную шляпку с вуалью. Пандора стояла у крыльца усадьбы Грейнджеров, сжав губы в тонкую линию, и внешне излучала царственное спокойствие, но Луна видела, как она нервно теребит набалдашник зонтика, и знала, что маму, как и ее саму, раздражало здесь все — и фальшивое гостеприимство хозяев, и напыщенный местный бомонд, обсуждающий военные сводки с видом владельцев вселенной, и навязанное шитье полевых сумок.       Дядя Сайлас, расправив плечи под дождевым плащом, уверенно держал под уздцы запряженных в упряжку гнедых меринов. Бенджамин ловко закреплял на запятках саквояжи, тревожно косясь на свинцовое небо.       Совсем рядом, вызывающе выделяясь на фоне провинциальных дорожных повозок своей щегольской лакированной кожей и черным блеском, стоял экипаж Драко Малфоя. Точнее, торчал у выезда с аллеи как темное пятно, раздражая Луну одним своим видом — даже сейчас Малфой умудрялся демонстрировать презрение ко всем присутствующим. Сам он не торопился уезжать: перекинувшись парой слов с кем-то из распорядителей у крыльца, небрежно оперся плечом о столбик ограды, погруженный в изучение каких-то бумаг, словно вечерняя буря и спешка остальных его вовсе не касались.       Бенджамин тем временем закончил с саквояжами, обошел фаэтон сбоку и, похлопав гнедого мерина по крупу, привычно заглянул под упряжь. Вдруг он нахмурился, провел ладонью по животу коня, а затем быстрым шагом направился к Ксенофилиусу.       — Хозяин Ксено, — негромко, но так, что слова отчетливо прозвучали в подступающей тишине, позвал он, опасливо покосившись на Малфоя у ограды. — Дело дрянь, сэр. Генералу худо. Живот каменный стал, дрожит всего. Похоже, колики подступают, чтоб их буря побрала. Не дойдем мы с ним до дома, упадет на дороге.       Ксенофилиус тотчас расстегнул верхнюю пуговицу сюртука и поспешил за Бенджамином к упряжке, на ходу бормоча что-то о спазмах от резкой смены атмосферного давления. Пандора медленно опустила зонтик, тихо цокнула языком и бесшумно ступила на гравий следом за мужем. Дядя Сайлас сдержанно выругался сквозь зубы и спрыгнул с козел, чтобы помочь расстегнуть подпругу.       Луна осталась стоять у колеса фаэтона одна.       Тревога кольнула ее изнутри — остро и неприятно. Она помнила Генерала еще смешным долговязым жеребенком. Он никогда не был пугливым, всегда узнавал ее шаги, мягко тыкался бархатным носом в ладонь в поисках сушеного яблока или кусочка сахара и доверчиво моргал большими умными глазами, и мысль о том, что ему плохо, отдавалась болью внутри.       Будто весь мир настроился против нее. Эти дурацкие сумки, дурацкая Гермиона с ее нравоучениями, дурацкая Джинни с ее ревностью, дурацкая война, дурацкая гроза, и в завершение — это чертовы колики. И этот проклятый Малфой, как в довершение всего!

• ~ · · ✳ · · ~ •

      Драко притворялся, что изучает бумаги, но строчки расплывались и не имели никакого смысла. На самом деле бумага была лишь жалким предлогом.       Она осталась одна — прямая, отрешенная, окруженная звенящей предгрозовой тишиной. Ее черное платье из безупречного сукна сидело на ней так чисто и совершенно, словно было отлито по ее фигуре. Никакой дешевой мишуры, кричащих оборок или показного патриотизма, которым упивались остальные девчонки, — только строгая элегантность, лаконичный бант из черного шелкового муара на груди и строгие пуговицы на тугом лифе.       Небо над Клейтоном раскололось пополам — вспышка разрезала горизонт, мгновенно выхватив из сумерек белые колонны усадьбы Грейнджеров, ссутуленные спины суетящихся конюхов и тонкую резную камею на ее воротнике.       Драко опустил глаза на бессмысленный лист контрабандной ведомости из Нового Орлеана. Чернила расплывались перед глазами в серые кляксы. Какая к черту опись? Какая разница, сколько тюков селитры или ящиков с немецкими винтовками сейчас застряло на мелководье у устья Миссисипи?       Он чувствовал ее присутствие спиной, кожей, каждым нервом.       «Дурак. Последний, круглый идиот», — холодно и методично стучало в висках, но этот внутренний голос звучал чужеродно, будто принадлежал какому-то постороннему человеку в прошлой жизни.       Драко медленно повернул голову, прищурившись от налетевшего порыва сырого ветра, несущего запах грозы, пыли и прелой листвы. Она стояла у фаэтона совсем одна. Траур по рушащемуся миру… она носила его так, будто сама была воплощением неизбежной катастрофы: изящная, безупречная и совершенно недосягаемая.       «Идиот», — повторил он себе, отрывая плечо от ограды.       Сапоги глухо стукнули по размокшей от первых дождевых капель земле.       На Луну упала чужая тень.       Повернувшись, она встретилась взглядом с Драко Малфоем.       Малфой остановился в шаге от фаэтона, коротко и сухо щелкнув каблуками, и безупречно вежливо наклонил голову ровно настолько дистанции, сколько требовало приличие. Откуда-то сбоку, со стороны лошади, доносился приглушенный голос отца — Ксенофилиус о чем-то тихо переговаривался с Бенджамином, успокаивая Генерала. Луна краем уха услышала обрывки фраз о теплом компрессе и настойке опия.       — Все вокруг сегодня соревновались в искусстве носить траур по уходящему миру, — произнес он чуть насмешливым голосом, обводя взглядом темное сукно ее платья, — но только вам удалось сделать это так, будто мир действительно стоит оплакивать.       Луна вскинула бровь.       Она и без него знала, что красива — в округе давно не осталось ни одного молодого человека, который не сворачивал бы шею, когда она появлялась в церкви или на променаде, но Малфою какое дело?       Ах да. Отец. Малфой сноб и мерзавец, но не дурак, и если ему нужен Ксенофилиус, он понял, что с Ксенофилиусом очень сложно сотрудничать, если при этом показательно ненавидеть его дочь.       Пошел он к черту вместе со всеми его комплиментами.       — Ветер усиливается, — небрежно заметила Луна. — Вам стоило бы поторопиться уехать, пока дорога окончательно не раскисла.       Драко замер.       Она смотрела на него с такой равнодушной злостью, будто перед ней стояло нечто среднее между надоедливой мухой и грязным пятном на подоле. Она не стала огрызаться, не опустилась до истерики или жеманного фырканья — она бросила эти слова с ледяным презрением, тихо, ровно, словно отмахиваясь от назойливого насекомого.       Черт побери…       Внутри у Драко все перевернулось, обжигая внутренности странным восторгом. Это была пощечина. Самая красивая, изящная и уничтожающая пощечина в его жизни.       Губы сами собой растянулись в тонкую, злую, но абсолютно искреннюю улыбку впервые за черт знает сколько месяцев. Она презирала его. Открыто, глубоко, всем своим существом — и от этого безупречного презрения у него в груди внезапно затрепетало и зацвело что-то живое, горячее и совершенно неуправляемое.       Господи, как же чертовски красиво она его ненавидела.       Конечно же, вопреки ее шпильке, Драко даже не подумал сдвинуться с места. Уехать? Оставить это зрелище ради пустой гостиницы и одинокой постели мог только идиот. Тем более что Астория еще днем отбыла в поместье — ее хрупкое здоровье в очередной раз сдало перед капризами погоды, избавив его от необходимости изображать заботливого кавалера.       Малфой перенес вес на трость, чуть наклонив голову. Вопреки воле, пальцы левой руки подрагивали мелкой нервной дрожью, которую он с трудом сдерживал; он сгорал, это сжигало его изнутри дотла, но усилием воли, заученной годами светской лжи, он заставлял себя стоять прямо, не выдавая ни единым мускулом, как сильно его шатает от этого взгляда.       — Раскисла не только дорога, мисс Лавгуд, — ровно и тихо произнес он, не сводя с нее глаз и намеренно затягивая паузу. — Боюсь, весь этот округ к концу недели превратится в непролазную грязь. Удивительно, как некоторые умудряются сохранять безупречный вид, когда вокруг все начинает стремительно тонуть.       Луна замерла.       — Хотя, возможно, дело вовсе не в погоде, — усмехнулся Драко, наслаждаясь ее реакцией. — Просто кому-то суждено стоять в эпицентре шторма и смотреть на происходящее с холодным рассудком, пока остальные суетятся в панике. Признайтесь, мисс Лавгуд… вас ведь забавляет этот хаос?       Хаос?!       Ей хотелось просто развернуться, зайти в экипаж и хлопнуть дверью. Хлопнуть прямо по этой насмешливой красивой физиономии. Он же сейчас открыто, пусть и иносказательно, поставил под сомнение победу Конфедерации — и он делал это специально, глядя прямо ей в глаза! За такие намеки в их округе могли сжечь дом или вышвырнуть из приличного общества…       Ах вот оно что. Ему нужно убрать с дороги Ксенофилиуса.       Луна не знала подробностей дел Малфоя с ее отцом, но она знала, как делаются такие трюки. Малфою нужен контроль — полный, безраздельный контроль над газетой и ресурсами Ксенофилиуса, и что может быть проще, чем заставить семью ошибиться? Втянуть их в опасные разговоры, спровоцировать неосторожное слово, заставить оступиться на глазах у всех, а потом прибрать к рукам все остальное, когда Лавгуды окончательно скомпрометируют себя или завязнут в долгах…       Этот паразит подбирается к ней, чтобы спровоцировать.       Он же не мог слышать ее у Поттеров, когда она выложила Джинни всю ту правду?       По спине Луны пробежал холодок. Он же был там… и что, если он слышал? Зачем еще ему делать такие намеки юной леди, которой даже не полагается понимать его витиеватые иносказания?       Если он слышал, он мог решить, что она повторяет слова отца… но после вчерашнего ужина он понял, что она непозволительно для девушки умная.       Боже, ну почему проклятие Банни не сработало и он не провалился в болото?       Словно в ответ на ее мысль, небо над сосновым бором треснуло пополам.       Вспышка молнии распорола свинцовую черноту туч, озарив вымощенную гравием аллею, блестящий лак экипажа и бледное лицо Малфоя. Через долю секунды раскатистый удар грома обрушился на землю, заставляя дрожать стекла фаэтона.       — Не судите всех по себе, — отрезала Луна. — Всему, что сейчас происходит, рады только вы один, потому что делаете на этом деньги.       Драко даже не моргнул от громового раската, хотя земля буквально уходила из-под ног. Вспышка молнии отразилась в ее глазах серебряной искрой, и вдруг ему показалось, что перед ним стоит не юная дочь эксцентричного газетчика, а безжалостное божество, выносящее ему приговор.       Слова ударили по щеке — звонко, хлестко, с оттяжкой. Без замаха и без тени сомнения.       Новая, черт возьми, пощечина. И какая!       Он должен был разозлиться, оскалиться, ответить ударом на удар, превратить ее слова в шутку или ледяную подколку, как делал всегда, когда его пытались задеть — но вместо этого внутри него продолжал расцветать тот самый совершенно неконтролируемый восторг.       Боже мой…       Вода полилась с неба сплошной стеной, превращая дорогу в месиво из грязи и пены. Ливень захлестнул округу в одно мгновение, превратив сумерки в слепую черноту, разрезанную кинжалами молний.       Широкий кожаный козырек фаэтона и откинутый верх повозки идеально защищали Луну от косых потоков воды, падающих с небес, и ни одна капля не запятнала темное сукно ее платья и не коснулась аккуратно уложенных светлых прядей — а вот Малфой оказался под ударом. Ливень обрушился на него со всей беспощадностью. Струи воды мгновенно пропитали дорогой сюртук насквозь, прилипнув мокрой тканью к плечам, превратили светлые волосы в растрепанные сосульки и побежали холодными ручьями по разгоряченным скулам.       Он стоял под падающими крупными каплями первой настоящей бури, сжимая в руке набалдашник трости до побелевших костяшек, и сгорал от сумасшедшей радости.       Она била его по лицу — безжалостно, точно, не стесняясь своей злости, не пытаясь спастись светскими ужимками, — а он был готов подставить вторую щеку. Да что там щеку — Драко готов был швырнуть к ее ногам весь этот проклятый рушащийся Юг со всеми его миллионами, лишь бы она продолжала смотреть на него так — не с покорным восхищением, как Астория, не с заискивающим страхом, как обедневшие плантаторы, а с этой чистой яростью. Она видела его насквозь. Видела его гниль, его бизнес на чужой крови, его расчет, и не боялась назвать вещи своими именами.       Его губы снова медленно расплылись в улыбке — злой, дерзкой и непередаваемо счастливой.       — Вы дьявольски проницательны, мисс Лавгуд, — произнес он тихим и сорванным от нарастающего ветра голосом, сделав к ней полшага вопреки всем правилам приличия. — И, пожалуй, это единственный комплимент за сегодня, который я действительно заслужил.       Луна отшатнулась бы, если бы за спиной не было деревянного колеса фаэтона.       Он еще и улыбается?!       Он упивался этим. Он не испугался разоблачения, не попытался сдать назад или сделать вид, что пошутил — наоборот, в его глазах горел тот самый азартный блеск, который бывает только у игроков, поставивших все на кон и внезапно сорвавших банк. Светлые волосы прилипли ко лбу тонкими прядями, вода струилась по его лицу, заставляя щуриться, но он все равно стоял здесь и улыбался.       Так ему и надо, злорадно мелькнуло в мыслях у Луны. Пусть постоит под дождем, раз уж ему так нравится говорить лишнее.       И все же… даже сейчас, с мокрыми волосами и в просквозь промокшей одежде, он был чертовски красив. Эти хищные резкие скулы, мокрая белая рубашка, и эта безумная ухмылка на губах делали его похожим на пирата, бросившего вызов небу.       Пирата…       Луна моргнула. Картинка снова сошлась.       Комплименты. Опасные намеки. Эта его улыбка и этот азарт.       Он знает, что она умная.       В их округе для молодой девушки было смертельным пороком демонстрировать острый ум — за это леди здесь могли быстро записать в старые девы, и с ней не захотел бы иметь дело ни один приличный джентльмен, но Малфой… Малфой три долгих года шлялся по Вест-Индии, Карибам и Новому Орлеану — просоленным ветрами портам, где женщины крутили дела не хуже мужчин, курили сигары, рассуждали о котировках сахара и плевали на провинциальные манеры южных барышень. После всего этого разнообразия местный ортодоксальный бомонд наверняка казался ему смертельно скучным заповедником.       А она буквально вчера говорила при нем о фосфоритных удобрениях, сидератах и биотурбации дождевых червей. Одна из первых красавиц округа.       Потому он и заводит опасные разговоры! Он ждет реакции, он подначивает, чтобы услышать, как она парирует, чтобы посмотреть на нее, как на редкую экзотическую птицу. Как на говорящего попугайчика или дрессированную зверушку, которую вытащили на свет божий исключительно ради того, чтобы посмотреть: а сможет ли она выдать еще что-нибудь занимательное?       В стороне раздался короткий смешок Бенджамина и одобрительное бормотание отца — похоже, Генерал понемногу приходил в себя.       Ладно. Нужно было срочно сказать что-то про победу Конфедерации. Раз уж этот проклятый Малфой стоит под дождем и смотрит на нее, пусть запомнит ее в этом разговоре как патриотку, чтобы никто не посмел к ней придраться.       Нет, черт возьми, она не могла заставить себя произнести такую чушь. Но и давать ему повод продолжать намеки на то, что она тоже не верит в Юг… это было слишком опасно.       Нужно было говорить другое.       — Забавлять этот, как вы выразились, хаос, может только тех, кто не любит эту землю, — холодно отчеканила Луна. — Вы здесь чужой. У вас нет дома. Но мой дом здесь. Наше поместье называется Тара, — она гордо вскинула подбородок. — Холм Королей. Это место, которое находится в душе у каждого, в чьих жилах течет кровь Ирландии, а те, в ком течет эта кровь, знают, как прорастать корнями насквозь… и разве можно не любить эту землю, когда она сама становится тобой?       Драко не шевелился. Дождь хлестал его безжалостно, заливая воротник и прибивая мокрые пряди к лицу, но он даже не чувствовал холода.       Контрольный. Прямо в незажившее гноящееся мясо.       Слова прозвучали как удары хлыста под грохот разверзшегося неба. Мир вокруг на секунду сузился до мокрой гравийной дорожки и ее вскинутого в гордом вызове подбородка.       У него действительно больше не было дома. Были счета в банках, были груды золота, купленные за бесценок заложенные плантации, портфели ценных бумаг, но дома — не было. Он был изгоем, бродягой в лакированных сапогах, человеком без корней, которого ненавидят собственные соотечественники.       Она это знала.       — Здесь даже время иногда течет иначе, оседая золотой пыльцой на листьях магнолий, — голос Луны вдруг из злого стал более спокойным, а потом — почти мягким. — Этот красный прах, эта плодородная тьма — это память, это колыбель, в которой мы засыпаем и просыпаемся под бесконечным, ясным, вымытым до синевы небом Джорджии…       Вспышка очередной молнии выжгла мир добела, но Драко уже ничего не видел, кроме ее губ.       Она ударила больно — но еще больнее стало тогда, когда ее ярость вдруг спала, сменившись этой невыносимой нежностью.       Он стоял посреди разверзшейся бури, оглушенный, раздавленный и совершенно потерявший рассудок.       Ангел.       Настоящий, падший с небес в эту грешную, обреченную на кровь землю ангел в черном траурном одеянии. Она говорила о земле так, будто держала в ладонях вечность, а он чувствовал, как эта вечность стирает в пыль всю его никчемную жизнь.       — Если закрыть глаза, можно услышать, как земля думает о дождях, о тех, кто придет после нас, о вечном круговороте света и тени, — увлекаясь, Луна заговорила так, словно пела. — Если бы вы видели, как лучи солнца скользят по белым лепесткам хлопка, словно пальцы музыканта по струнам арфы… Если бы вы слышали запах хвои в самые знойные ночи августа… Если бы вы просыпались от того, как корни старых вязов под окнами спальни тянут воду из глубины, помнящую еще дожди наших дедов…       Драко замер под хлещущими каплями, совершенно забыв про свой безупречный сюртук, про экипаж, про приличия и про то, кто он такой.       Каждое ее слово падало в его иссушенную душу, как целебный бальзам. Белые лепестки хлопка, знойные августовские ночи, столетние вязы, пьющие память земли, — она говорила о простых вещах с такой пронзительной магической силой, что мир вокруг преображался. В ее устах даже надвигающаяся война, даже этот обреченный Юг казались частью чего-то огромного, вечного и прекрасного.       Боже. Какая же она невероятная.       В мире, где все кругом кричали о налогах, порохе, чести мундира и стоимости семян, где женщины падали в обморок по расписанию или бредили дешевым патриотизмом, эта девчонка была произведением искусства. Живым, настоящим, говорящим на языке самой природы.       Внутри него затихла последняя боль. Осталась только ослепляющая, сносящая крышу нежность и благоговение — ему хотелось замереть, впитать в себя каждую ноту ее голоса, запомнить каждый изгиб ее губ, запечатлеть этот момент в вечности.       Она была всем тем, чего у него никогда не было, — и тем, без чего его жизнь теперь не имела ровно никакого смысла.