Когда замолкают цикады

• ~ · · ✳ · · ~ •

23 апреля 1861 года

      Закат над Джорджией полыхал так, словно воздух пропитался раскаленным золотом и кровью.       С высокого холма, на котором стояла Тара, открывался поистине величественный вид на бескрайние просторы красной земли, раскинувшиеся во все стороны, насколько хватало глаз. Зеленящиеся молодой озимой пшеницей поля уходили к горизонту, перемежаясь с темными массивами вековых сосен и дубов.       В лучах уходящего солнца длинные тени от белых колонн парадного крыльца ложились на ухоженный газон. Далеко внизу, где изгибалась широкая лента реки, догорали последние золотые блики.       Луна застыла, опираясь на колонну и глядя на открывающийся ей пейзаж.       Тара.       Teamhair na Ríogh, холм в графстве Мит в Ирландии, где когда-то восседали Верховные Короли и пили мед из золотых кубков. Место, где сходились миры людей и сидов. Пупок земли, священный холм, где стоял Лиа Фаль — Камень Судьбы, который принесли в Ирландию племена богини Дану, кричащий человеческим голосом, когда его касался истинный владыка… Отец верил, что дух этой древней Тары незримо путешествует за ирландцами, пересекая моря, и оседает везде, где их род пускает корни.       Ирландия умирала тихо.       Сначала великий голод, пришедший с дрянью, сожравшей картофельные поля за считанные дни. Земля в одночасье стала могильником: поля, еще год назад пестревшие зеленью, почернели, словно обугленные трупы, а по дорогам брели опухшие от истощения люди с травинками на окровавленных губах — они пытались жевать хоть что-то, лишь бы заглушить волчий скрежет в желудках. Британские корабли увозили из портов трюмы, набитые зерном и мясом на продажу богатым господам в Лондоне, пока ирландские дети падали замертво прямо у каменных оград. Смерть ходила по стране в лохмотьях тифа и черной холеры, унося целые деревни в общие братские могилы, и над ними некому было даже прочитать молитву.       Луна знала об этом не из учебников и не из газетных хроник — Ксенофилиус показывал ей пожелтевшие письма от его оставшихся в Дублине кузенов, и рассказывал ей все — тихо, словно боясь потревожить призраков.       После голода пришли выселения. Безжалостные землевладельцы сносили крыши над головами тех, кто не мог заплатить аренду. Луна почти слышала эти страшные звуки — треск ломающихся стропил, плач матерей, прижимающих к груди младенцев, и стук сапог надсмотрщиков, выгонявших людей под холодный дождь. Самого их рода эта карающая метла не коснулась — у семьи Лавгудов в городе оставался свой прочный дом и те запасы, что еще удавалось сберечь, и их не выбрасывали на дорогу, но это происходило с их друзьями — университетскими товарищами, поэтами, художниками и обедневшими соседями по усадьбам.       Родные дома горели факелами, освещая пепелищами дорогу миллионам изгнанников. Они уходили к побережью босиком, вереницами, похожими на тени, и садились на пропахшие рвотой и смертью гробовые корабли, плывущие сквозь шторма в неизвестность. Тысячи утонули, тысячи сгнили в трюмах, так и не увидев чужих берегов. Ирландия истекала кровью своих лучших сыновей и дочерей, и на родных холмах оставались лишь пустые каменные стены да безутешные рыдания банши, разносящиеся по ветру над болотами.       Но сдались ли ирландцы?       Нет.       Ирландия не сдалась. Даже когда не осталось ничего — ни крошки хлеба, ни крыши над головой, ни надежды на завтрашний день, — этот народ продолжал держаться за свою землю, за свои песни, за древние камни и запрятанный глубоко в душе огонь. Они пережили мор, изгнания и кандалы, потому что их дух оказался крепче железа.       Она наполовину ирландка, она — дочь своего отца и внучка тех, кто прошел сквозь ад и выжил, и неужели она позволит какому-то противному Малфою и мальчишеской дурости Седрика разрушить ее мир?       — Ни за что, — сказала Луна вслух.       Это просто потому, что все уехали. Седрик… близнецы Уизли, которые вечно умудрялись пачкать манжеты в чернилах, подсовывать ей странных жуков и беззастенчиво флиртовать… Рон, с которым они вместе лазали по деревьям и делили секреты с детства… Без них мир вокруг словно лишился красок.       И как назло — завтра в доме Грейнджеров устраивали экстренный благотворительный базар по пошиву полевых сумок и сбору перевязочных бинтов. Ей придется тащиться туда, улыбаться местным дамочкам, изображать глубокую скорбь и патриотический энтузиазм, а главное — выслушивать нравоучения Гермионы. Та наверняка уже составила список на тридцать страниц, распределила всех по артелям и теперь будет свысока отчитывать каждую жительницу округи за недостаточную сознательность.       А еще этот чертов Малфой, который почему-то люто ее ненавидел.       Зачем еще кто-то станет ломать чужую помолвку, хамить, цепляться к каждому слову и смотреть так, будто готов прикончить? Сначала он публично унизил ее жениха, выставив Седрика глупцом, потом прошелся по ее выбору с таким едким презрением, будто она сама несла ответственность за весь этот маскарад, а в конце бросил в лицо ядовитую шпильку и сбежал, сверкнув каблуками, словно оскорбленный император.       Какой же он наглый, желчный, самовлюбленный сноб! Какая муха вообще его укусила? Он же видел ее впервые! Он и имени ее не знал… хотя нет, имя знал. Он назвал ее «мисс Лавгуд», а Седрик при нем обратился к ней «Луна». Но даже если он знал ее имя! Она же ничего ему не сделала!       Может, отец как-то его задел?       Даже если задел, все равно — при чем здесь она и, тем более, Седрик?       Седрик.       Луна прижалась лбом к колонне.       Седрик оставил ей записку перед отъездом — размашистые строки, нацарапанные при свете керосиновой лампы: «Милая Луна, долг зовет меня в Ричмонд. Береги себя, скоро увидимся». Она нашла эту записку, прижатую камнем от цветочного горшка, на крыльце на столике для корреспонденции, куда почтальон обычно складывал утренние газеты и письма.       Газеты там тоже были.       Среди кричащих заголовков о пролитой крови в Балтиморе и нависшей над южными портами морской блокаде затерялись куда более приземленные, но оттого не менее безжалостные строки — ниже колонок с официальными заявлениями и патриотическими призывами пестрели рыночные сводки и объявления местных лавочников: цены на импортный сахар, кофе и качественное сукно взлетели вдвое еще до того, как федеральные корабли успели встать на якоря у побережья. Банки официально извещали о приостановке выдачи звонкой монеты, переходя на обесценивающиеся векселя и долговые расписки.       Над ними висела тень голода. Пока призрачная, почти не настоящая, но… Луна помнила каждую букву из писем ирландцев в те жуткие годы, когда она сама только родилась. Голод начался не с гниющей картошки как таковой — в конце концов, люди не питались одним картофелем, — а с того момента, когда рухнула экономика обмена, когда деньги потеряли вес, когда цепочки поставок оборвались, и спекулянты взвинтили цены на оставшуюся еду до небес.       Неужели все повторится здесь, среди их зеленых холмов и хлопковых полей, которые внезапно станут никому не нужны, когда люди начнут умирать от нехватки элементарной соли и хлеба?       Луна мотнула головой, отгоняя наваждение.       Нет. Это другое.       Будучи дочерью плантатора, выросшей среди амбаров, бухгалтерских книг и бесконечных разговоров об урожаях, она прекрасно знала цифры и прогнозы. В Ирландии катастрофу породила природа — тотальный неурожай единственной культуры, привязанной к крошечным арендным наделам обнищавших крестьян. Здесь же земля ломилась от изобилия. Поля Джорджии были готовы дать рекордные всходы кукурузы, пшеницы и овощей, амбары ломились от прошлогодних запасов, а скот пасся на тучных пастбищах. Проблема Юга была исключительно политической и искусственной — блокада и паника, — но никак не дефицитом еды как таковой.       — Ну и долго ты еще будешь стоять столбом, моя птичка? Совсем одурела от этих своих бумажек!       Луна вздрогнула от раскатистого голоса Банни.       Тяжелые шаги раздались по доскам, и через секунду кухарка уже стояла рядом. Вытерев руки о накрахмаленный передник, она сгребла Луну за плечи, развернула от темнеющего горизонта и возмущенно цокнула языком, закатив глаза к потолку:       — На дворе уже сумерки ложатся, комары вовсю звенят, а ты все на пустые поля пялишься! Ишь, растрепалась вся, лицо бледное, глаза горят… Всю вечернюю росу решила на себя собрать, чтобы я потом с горчичниками вокруг тебя бегала?       От Банни пахло топленым маслом и свежим хлебом, она так привычно возмущалась и была такой теплой, что Луна почему-то чуть не расплакалась.       Кухарка прижала ее к своей груди так крепко, что ребра затрещали, и принялась легонько, но ощутимо шлепать по спине.       — Марш в дом, кому говорят! Индейка зажарена так, что пальчики оближешь, пирог на столе дымится, и все остывает! Папа твой ждет, мама ждет, я жду… И главное, наглец какой явился! — заворчала Банни, увлекая Луну за собой в прохладу дома и на ходу поправляя ей растрепавшиеся волосы. — Этот Малфой, чтоб его карета в болоте застряла!       — Малфой?.. — Луна чуть не споткнулась. — Он… здесь?       Банни презрительно скривила губы, легким толчком подгоняя Луну к парадной двери, и выразительно сплюнула в сторону клумбы.       — Он самый! Заявился, словно хозяин положения, уставился своими холодными бельмами… Дуэлянт проклятый, контрабандист недобитый! С какими-то своими делами грязными приперся!       — С какими делами? — Луна похолодела.       — Откуда мне знать, что у этого хлыща на уме? — няня подхватила подол передника, поджав губы в тонкую ниточку. — И надо же твоему отцу усадить его за наш стол! Вечно у мистера Ксено на уме какие-то свои безумные дела, секреты да научные глупости, затягивает в дом всякую нечисть! А теперь из-за этого Малфоя парадный сервиз марать!       Луна шла вслед за няней, лихорадочно отсекая одну версию за другой и на ходу выстраивая логическую цепочку.       Малфой здесь. В их доме. Сидит за их столом с ее родителями.       Банни сказала, что у папы с ним какие-то дела. Если у них дела, значит, Малфою это выгодно — такие люди, как он, и пальцем не пошевелят просто так. Но если это выгодно Малфою — это точно так же выгодно и отцу. Ксенофилиус Лавгуд был слишком умен, проницателен и независим, чтобы позволить какому-то пронырливому чужаку обвести себя вокруг пальца или втянуть в сомнительную авантюру. Если папа пьет с ним чай и о чем-то договаривается, значит, условия его устраивают до последней буквы.       Может, долги?       Луна мысленно фыркнула. Если бы у отца были хоть какие-то финансовые проблемы, она узнала бы об этом первой. Долгов не было. Тара процветала, амбары ломились, а счета в банках были более чем стабильными.       Тогда что?       Дафна говорила, что Гринграссы принимают Малфоя ради живых денег. В условиях блокады контрабандисты становятся чрезвычайно полезными людьми. Выгоду отца Луна понимала, но зачем это Малфою? Ему интересен «Придира»? Возможно, но вкладываться накануне войны в журнал?       Журнал.       Луна чуть не споткнулась снова.       В условиях военного времени независимая газета — это оружие, способное формировать общественное мнение, направлять потоки капитала, скрывать истинное положение дел или, наоборот, создавать нужную панику. Возможно, Малфой собирается использовать «Придиру» как прикрытие или как рупор для продвижения своих коммерческих интересов, когда привычные газеты закроются или лягут под военную цензуру. Через страницы альманаха можно незаметно проводить любые нужные сигналы, координировать тайные маршруты, пускать пыль в глаза конкурентам и властям… а папа, хотя и дорожит свободой слова, умный человек и понимает цену деньгам. Сейчас не до свободы, сейчас им надо выжить.       А что, если именно поэтому Малфой ее ненавидит?       Если ему нужна пресса… если он предложил сотрудничество Ксенофилиусу, не имея других вариантов, а папа в ответ поставил свои условия, жесткие, кабальные или унизительные для его гордости… Отказаться Малфой не мог — ему пришлось проглотить унижение и подписать невыгодную для себя сделку, оставшись в дураках. Выплеснуть раздражение на самого Ксенофилиуса он не мог — иначе сделка сорвалась бы, зато подвернулась Луна.       Какой же он все-таки мерзкий!

• ~ · · ✳ · · ~ •

      Столовая утопала в янтарном мареве от десятков свечей. Луна замерла на пороге, не спеша войти и сначала оценивая обстановку.       От вида еды на столе ее тревоги насчет голода поутихли: в центре возвышалось огромное блюдо с запеченной до золотистой корочки молодой индейкой, фаршированной пряными травами и кукурузным хлебом, рядом дымился ветчинный окорок, кроме того — пышные горячие пирожки с бататом, хрустящие кукурузные лепешки, тушеная острая оза с зеленью, маринованные зеленые томаты, свежие весенние салаты, горки свежих фруктов и миндальный пирог, источающий ароматы ванили и муската.       Мама сидела не шевелясь и почти не притрагиваясь к еде. Папа оживленно жестикулировал, увлеченно обсуждая с что-то с гостем. Каждое движение дяди Барнаби, бесшумно передвигающегося за их спинами, источало мрачное недовольство, и когда наливал вино в кубок Малфоя, его взгляд исподлобья был настолько темным и недоброжелательным, что любой давно бы почувствовал себя неуютно.       Малфой держался спокойно, словно не замечая презрения хозяйки дома и слуги.       Как только Луна вошла, атмосфера за столом неуловимо изменилась.       Ксенофилиус тут же прервал свой рассказ, просияв лучистой улыбкой.       — Иди сюда, моя звездочка, садись скорее, мы тебя уже заждались, — ласково позвал он дочь.       Пандора на секунду отвела ледяной взгляд от Малфоя, на ее отрешенном лице отразилось живое тепло, и она с легкой ворчливостью произнесла, глядя на то, как Луна неуверенно мнется на пороге:       — Ну наконец-то, моя вечно витающая в облаках девочка… Опять где-то бродила без шали? Садись за стол, пока все не остыло.       — Простите, я задержалась в саду, — мягко и виновато улыбнулась Луна родителям, плавно опустилась на свое место, аккуратно разглаживая салфетку на коленях, и только после этого подняла глаза на гостя, сидевшего по правую руку.       Никакой светской расслабленности в Малфое не осталось и в помине. Его лицо казалось непроницаемо-холодным, в уголках тонких губ залегла жесткая складка, и он смотрел на нее как-то зловеще сосредоточенно, будто она задолжала ему душу.       Конечно, он же на нее обиделся. Вряд ли он привык, что с ним так разговаривают, а она открыто поставила его на место, еще и явно попала в точку, когда сказала, что он завидует — слишком демонстративно тогда он ушел.       Она прекрасно знала, как выглядят обиженные мальчишки. Выросшая бок о бок с Гарри, Роном, близнецами и Седриком, Луна помнила каждый их трюк, и знала, как они замыкаются, дуются и напускают на себя вид оскорбленного достоинства. Точно так же, как Малфой вчера.       Как же это мелочно — злиться на незнакомую девушку, которая еще и младше лет на десять. Мужчины определенно были странными существами.       — Добрый вечер, мистер Малфой, — произнесла Луна бесцветным голосом, после чего спокойно отвернулась, полностью переключив внимание на папу.       Драко смотрел на нее.       Голос Ксенофилиуса, которые вещал о типографских красках и редких сортах бумаги, внезапно затих, превратившись в далекий шум. Он больше не слышал ни единого слова.       Мир сузился до одного-единственного мгновения.       Луна была в простом мягком шерстяном платье — никаких тугих корсетов и кричащих кринолинов; ткань свободными волнами облегала ее тело, а благородный оттенок лаванды подчеркивал белизну кожи и сияние светлых волос, небрежно и трогательно обрамляющих лицо… от нее пахло терпковатой свежестью мелиссы, прохладой ночной фиалки, сосновой хвоей и — Драко сам не знал, почему это возникло в его голове, — дождевой водой на лепестках белого клевера.       Сев напротив, она одарила его безупречной вежливостью без тени эмоций, и тут же отвернулась к отцу.       Драко с силой сжал пальцами край стола, впиваясь ногтями в дерево, и судорожно попытался вернуть себя в реальность.       Ксенофилиус напротив рассуждал о каких-то безумных квотах на контрабандную бумагу и о доставке типографского свинца через блокадные кордоны — если сейчас потерять бдительность и упустить хоть одну фразу, этот хитрый старик обдерет его как липку, выторгует тройную цену, заберет лучшие корабли и половину его состояния в придачу!       Заставляя себя собраться, Драко напряг всю свою волю, чтобы кивать, улавливать цифры, удерживать ускользающий смысл контракта…       И тут Луна лениво подняла руку и заправила за ухо выбившуюся из прически светлую прядь.       Внутри Драко что-то сломалось.       Мягкий свет свечей… струящаяся лавандовая ткань… тонкое запястье, тонкие пальцы, легкий взмах светлых волос и этот сводящий с ума шлейф лесной свежести и мелиссы…       Драко моргнул, глядя на шевелящиеся губы Ксенофилиуса, и в его голове окончательно все перегорело.       Да пусть забирает.       Пусть этот проклятый редактор выторгует у него все. Пусть заберет каждый цент, каждый корабль, все его тайные счета в Новом Орлеане и всю прибыль от карибской контрабанды до последней медной монеты.       Какая к черту разница, сколько нулей останется на его счетах, если рядом сидит она?       Драко резко перевел взгляд с Луны на Ксенофилиуса.       «Соберись, Малфой. Ты — холодный делец, циник, обманувший смерть и разоривший конкурентов. Нельзя пялиться на девчонку посреди ужина, как мальчишка на ярмарочный фокус».       Он заставил себя кивнуть на очередную фразу издателя про логистику через Саванну, напустил на лицо непроницаемую маску светского равнодушия и стеклянным взглядом уставился в тарелку Ксено.       Не смотреть. Смотреть на старика. На кубок с вином. На скатерть.       И тут боковое зрение зафиксировало движение рядом.       Драко против воли скосил глаза. И замер окончательно.       Луна… ела.       В обществе существовал негласный закон для юных леди: за ужином они должны были сидеть бледными тенями, ковырять вилкой салатный лист и изображать из себя бесплотных ангелов, питающихся исключительно святым духом, утренней росой и светскими сплетнями. Порция Астории всегда состояла из трех капель воды и крошки хлеба.       Луна же с поистине королевской осанкой, не нарушая ни единого правила этикета, с самым живым аппетитом наслаждалась едой — аккуратно разрезала запеченную птицу, отправила в рот кусочек румяного окорочка, через секунду с наслаждением попробовала миндальный пирог… с таким подлинным удовольствием, без следа жеманства или вульгарности…       У Драко пересохло в горле. Как можно было отвести от нее взгляд?       Вдруг Ксенофилиус, не отрываясь от куска мяса, между делом обратился к дочери:       — Луна, солнышко, ты же помнишь наши прошлогодние пробы с озимой рожью? Если Виргиния перекроет поставки зерна с Севера, а мы засеем глинистые склоны у нижней ривьеры вместо длинноволокнистого хлопчатника, почва истощится к концу второго года или мы успеем снять хотя бы три цикличных урожая?       Драко чуть не выронил вилку.       Серьезно обсуждать риски сецессии, возможную блокаду Виргинии и истощение почв посреди ужина — ладно, в этом еще прослеживалась логика прагматичного землевладельца, но спрашивать об этом девушку? Выносить вопросы агрономии, севооборота и истощения земель на обсуждение с юной дочерью, словно она управляющий плантацией или член сельскохозяйственного совета?!       Или он над ней издевается?       — Три цикла мы не потянем, — совершенно спокойно ответила Луна. — Максимум — два, да и то при условии, что во вторую осень вовремя внесем фосфоритные удобрения и пустим поле под сидераты. Глинистые склоны у реки держат влагу лучше, чем плато, но озимая рожь вытянет из них весь азот гораздо быстрее, чем хлопок. Если засеять их сейчас в обход севооборота, к концу второго года земля просто превратится в камень, и мы не получим ни зерна, ни нормального урожая на третий год. Лучше ограничиться двумя урожаями, а потом дать нижним террасам отдохнуть под бобовыми.       Вилка все-таки выпала из ослабевших пальцев, глухо звякнув о тарелку.       Драко метнулся взглядом от Ксенофилиуса к Луне и обратно — на лицах обоих не было ни тени шутки. Старик Лавгуд кивал с довольным видом, а Луна — эта хрупкая, ангельски прекрасная девушка в струящемся лавандовом платье, пахнущая лесной сыростью и мелиссой… она не испугалась, она не заикалась, она не хлопала ресницами в глупом недоумении, приличествующем благовоспитанной дурочке… Она говорила как опытный агроном, просчитывающий риски на два года вперед.       Мгновенно Луна спохватилась, осознав, что только что сказала. Показывать свой ум при домашних она не стеснялась — никто из слуг не стал бы сплетничать о ней, все ее обожали, все привыкли к подобным беседам за столом… но сегодня здесь сидел этот чертов Малфой! Нельзя было говорить об этом при нем. Папа увлекся, задумался, он часто увлекался… и она тоже — потому и ответила совершенно машинально.       Хотя… что с того? Он расскажет Астории, что Луна Лавгуд не идеальная леди?       Ха. Пусть рассказывает. Во-первых, у него не было доказательств. Во-вторых, она была помолвлена и не рисковала остаться без жениха из-за несоблюдения приличий. В-третьих — а сам он кто такой? Луна — дочь уважаемого плантатора, а Малфоя из дома выгнали чуть ли не пинками, и терпели здесь только потому, что в условиях войны всем нужны были его деньги.       Бросив на Драко быстрый, лукавый и чертовски насмешливый взгляд из-под ресниц, Луна качнула головой и непринужденно добавила, намеренно подливая масла в огонь:       — Впрочем, папа, если мы действительно решимся на этот эксперимент с озимой, не забудь учесть удельную плотность дождевых червей на квадратный ярд. Без их биотурбации и естественного рыхления глинистый горизонт уплотнится после первого же ливня так быстро, что никакой плуг не поможет — и тогда наши затраты на сидераты вылетят в трубу.       У Драко в груди что-то оборвалось и с грохотом полетело в пропасть.       Дождевые черви.       Черт побери, она говорила о геодезии, азоте, севообороте и… о дождевых червях с такой грацией, будто читала сонет Петрарки на королевском приеме. Эта чертовка прекрасно знала, какое впечатление производит. Она не была наивной одуванчиковой феей, витающей в облаках. Она видела его насквозь, она видела его шок и его ошарашенный взгляд — и откровенно забавлялась, добивая его.       Малфой резко откинулся на спинку стула, чувствуя, как кровь приливает к лицу.       Внутри все расплавилось. Холодный расчет, цинизм, заученные манеры лондонского аристократа, все эти ужимки и планы наживы — все сгорело в один миг, оставив лишь дикое желание рассмеяться в голос от восторга. Она сводила его с ума. Каждое ее слово, каждый изгиб губ, этот ехидный огонек в светлых глазах…       Если бы она сейчас предложила ему бросить все, сжечь поместье, угнать пароход или уйти пешком в эти проклятые глинистые холмы ловить червей — он бы встал и пошел за ней не задумываясь ни на секунду.