Когда замолкают цикады

• ~ · · ✳ · · ~ •

19 апреля 1861 года

      Закрытый джентльменский клуб в десять утра был наполнен сонным покоем, свойственным заведениям, где вершатся миллионные сделки и решаются судьбы штата.       Просторный зал с высокими потолками был погружен в благородный полумрак. Солнце почти не проникало сквозь высокие стрельчатые окна, задернутые гардинами из изумрудного бархата — на паркет падали лишь узкие золотистые полосы. Несмотря на апрельское тепло, в огромном камине, занимающем всю стену, потрескивали дубовые поленья. На низких столиках застыли хрустальные графины с бурбоном.       — Ты видел утренний телеграф? — Нотт щелкнул пальцем по газетному листу, разворачивая полосу к Малфою. — Вчера в Ричмонде конвенция приняла Ордонанс. Виргиния проголосовала за сецессию. Восемьдесят восемь «за», пятьдесят пять «против». Вспышка в Форт-Самтере и этот дурацкий призыв Линкольна собрать семьдесят пять тысяч добровольцев дожали даже их умеренных.       Драко медленно сделал глоток бурбона, ощущая, как янтарная жидкость обжигает горло, и посмотрел на собеседника поверх края бокала.       Из всей той своры, что именовала себя цветом южного дворянства, Нотт был едва ли не единственным, с кем Малфой мог находиться в одной комнате без острого желания пустить пулю в потолок. Они росли вместе — ходили в одни закрытые школы, учились верховой езде и танцам, и даже после скандальной дуэли в Чарльстоне и публичного проклятия Люциуса, Нотт, в отличие от остальных ханжеских идиотов, не стал демонстративно переходить на другую сторону улицы. Не из сочувствия, разумеется. Просто Нотт слишком хорошо понимал природу денег и никогда не путал светскую мораль с личной выгодой.       — Домашние в имении от радости чуть не сожгли пару пороховых бочек, — Тео прищурился на огонь в камине. — Вся Атланта орет, будто мы уже взяли Вашингтон. Мать президентов с нами! Теперь Северу точно конец. Если Виргиния поднимет полки, у Линкольна под боком встанет пятидесятитысячная армия.       — И кто ведет эти полки? — ядовито усмехнулся Драко. — Вчерашние плантаторы с дуэльными пистолетами и романтикой в голове?       — Не будь таким желчным циником, — Нотт качнул головой, хотя и не очень уверенно. — Виргиния — это Тредегарский железоделательный завод в Ричмонде. Это арсенал в Харперс-Ферри. Это офицеры с вест-пойнтской выручкой. Ли, Магрудер, Джонстон — они все уйдут из федеральной армии и возглавят наши войска. Это переламывает весь расклад.       — Это не переламывает ничего, кроме протяженности фронта, — Драко подался вперед, опираясь подбородком на набалдашник трости. — Ты радовался бы меньше, если бы хоть раз в жизни открыл статистику железнодорожных ведомств, а не эти патриотические агитки. Знаешь, сколько миль рельсов у Виргинии? И какая у них ширина колеи? Половина их линий даже не состыкована друг с другом. Каждая губерния строила пути под свои вагоны. Как ты собрался снабжать армию в Ричмонде, если зерно из Джорджии придется перегружать вручную на трех разных станциях?       Нотт слегка нахмурился, поставив бокал на столик.       — Опять твоя нью-орлеанская бухгалтерия. Ты слишком долго пробыл среди кубинских контрабандистов и карибских торгашей. Ты забыл, что такое южная честь. Наши парни пойдут за своей землей насмерть.       — Честь? — Драко тихо засмеялся. — Тео, джентльмен с саблей и чувством чести выглядит невероятно красиво… ровно до тех пор, пока у него не кончатся патроны. А когда у него кончатся патроны, он обнаружит, что единственный пороховой завод на весь Юг сейчас пытаются впопыхах построить на пустом месте в Огасте. У нас нет ни флота, чтобы прорвать блокаду, ни станков, чтобы отливать пушки массовым тиражом.       В его уме вдруг против воли вспыхнул образ: лимонно-желтый газ, золотые волосы в лунном свете и тонкий, но обжигающе-твердый девичий голос под кустами жасмина.       «Патриотизм не заменяет артиллерию…»       Малфой сглотнул и сжал трость чуть сильнее, чем требовалось.       — Виргиния просто подписала себе смертный приговор, — продолжил он, заставляя свой голос звучать ровно и отчужденно. — Она стала плацдармом. Через полгода Ричмонд превратится в бойню, потому что Вашингтон находится в ста милях.       Нотт пристально посмотрел на друга.       — Если ты так уверен, что мы обречены, — медленно произнес он, — почему ты все еще здесь? На твоих счетах в Ливерпуле и Гаване достаточно золота, чтобы купить пару островов в Вест-Индии и переждать эту бурю в компании мулаток и хорошего рома. Зачем ты вернулся в Джорджию? Скупать наши обесценившиеся плантации?       — Я вернулся делать бизнес, — ответил Малфой с непроницаемой улыбкой. — Когда дом горит, одни бегут с ведрами, а другие скупают землю под пепелищем.       — И Астория Гринграсс — часть этого бизнеса? — с легким подколом спросил Нотт. — Конечно. Гринграссы — золото этого округа.       Драко замер на секунду. В его памяти всплыло полуживое восковое лицо Астории, а затем… снова тот самый сияющий взгляд Луны Лавгуд.       — Астория — пустышка с красивой фамилией и подпорченным желудком, — жестко и безжалостно отрезал Малфой. — Кстати, о золоте округа… Ты ведь знаешь всех в этой глуши. Что ты скажешь о Лавгудах?       Теодор удивленно моргнул, явно не ожидая такого поворота:       — О Ксенофилиусе? А что о нем говорить? Сумасшедший редактор «Придиры». Пишет ахинею про заговоры в Вашингтоне и философские трактаты о хлопководстве. Но, справедливости ради, его склады лопаются от денег, а плантации — одни из самых прибыльных в округе. Старик эксцентричен, но чертовски богат и ни у кого не занял ни цента.       — А его дочь? — как бы между прочим, поправляя манжет, спросил Драко.       Нотт усмехнулся, покачав головой.       — Мисс Луна? О, это местное сокровище. Воздушная девица, ходит с видом, будто видит призраков посреди бела дня. Вся в папеньку. Но можешь не строить на ее счет финансовых планов.       Драко чуть приподнял бровь:       — Вот как? И почему же?       — Да потому что там все схвачено без тебя, — хмыкнул Нотт. — Она обручена с Седриком Диггори. Идеальный союз двух лучших семейств Клейтона. Свадьба сразу после регаты. Так что твоя единственная лазейка в высший свет — это все еще Астория.       Малфой слегка подался назад, опираясь спиной на кожаную спинку кресла. Лицо его оставалось непроницаемой ледяной маской, но внутри, за этой вышколенной броней, на секунду вспыхнул и погас злой азарт.       Седрик Диггори.       Он не знал этого парня лично, зато отлично знал его папашу.       Амос был ходячим воплощением всего, что выводило Драко из себя: напыщенный фанфаронящий индюк, увешанный орденами прошлых заслуг, свято верующий в непогрешимость собственного клана и искренне считающий, что словом «честь» можно расплачиваться по векселям. Типичный южный идиот с золотыми часами в жилетном кармане и пустой баварской спесью в голове.       Его сынок, судя по всему, от яблони недалеко упал. Очередной благородный рыцарь» в накрахмаленном воротничке, уверенный, что мир создан для того, чтобы он вел под венец самую красивую девчонку округа под одобрительные аплодисменты всей Джорджии.       «Идеальный союз… Свадьба сразу после регаты…»       Драко поднес бокал к губам и сделал глоток. Янтарный бурбон обжег язык.       Седрик Диггори в качестве соперника?       Это было даже смешно. Поставить на кон безупречного мальчика с правильными манерами против человека, который три года выживал в притонах Нового Орлеана, резал контрабандные сделки под дулами револьверов и отправлял людей на тот свет в тумане Чарльстонских болот?       Седрик намеревался подарить ей уютное гнездышко и правильную светскую жизнь, пока этот мир не сгорит в пламени войны. Он не видел в ней ничего, кроме редкой экзотической бабочки, которую приятно засушить под стеклом в гостиной, и понятия не имел, кто она на самом деле. Он не слышал, с какой стальной точностью эта воздушная девица умеет резать южный фанатизм.       Диггори предложит ей брачный договор и место у камина.       Драко предложит ей единственный достойный ее ум на всем этом тонущем континенте.       — Регата, говоришь? — с ленивой вальяжностью переспросил Малфой, покручивая бокал в пальцах и наблюдая, как на хрустале играют отблески камина. — Что ж… Посмотрим. До регаты еще нужно дожить. А на Юге сейчас очень быстро меняется погода.       Нотт слегка подался вперед, положив локти на полированное дерево стола.       — Драко, — тихо, но без тени прежней вальяжности произнес он. — Только не говори мне, что ты собираешься стреляться с Диггори.       Малфой слегка приподнял бровь.       — С чего такие крайности?       — С того, что я видел этот взгляд три года назад, — Тео не сводил с него глаз. — Когда ты наотрез отказался брать в жены мисс Паркинсон.       Драко скупо пошевелил пальцами на набалдашнике трости, но ничего не ответил.       Общество тогда жаждало крови и справедливости. Колесо экипажа сломалось в пяти милях от города, они вернулись глубокой ночью, и все эти святоши тут же взвыли про загубленную честь леди. Панси была дурой, ее кузен — вспыльчивым идиотом, а вся их семейка решила, что затащит Малфоя под венец под угрозой скандала, но Драко не совершал ничего бесчестного по отношению к девчонке и уж тем более не собирался расплачиваться своей жизнью за банальную поломку рессоры. Он открыто заявил, что лучше получит пулю в лоб, чем свяжет жизнь с навязанной дурой, а когда кузен Паркинсон вызвал его на дуэль — Драко просто сделал то, чему его учили с детства: выстрелил первым, безжалостно и без колебаний.       Сам Малфой тогда отделался лишь легким ранением — пуля чиркнула по предплечью, порвав сукно сюртука и оставив длинную, но неглубокую царапину. Врач забинтовал его прямо на месте за пару минут.       — Я помню, чем все закончилось, — тихо продолжил Нотт. — У тебя нет ни капли романтического бреда в голове. Ты не стреляешься из-за любви. Но если ты снова видишь перед собой стену из правил и чужих ультиматумов — ты ее просто сносишь. Диггори — любимчик округа. Если ты пристрелишь или покалечишь сына Амоса, тебя здесь линчуют.       Драко допил свой бурбон и поставил хрустальный бокал на поднос.       — Зачем мне в него стрелять, Тео? — он встал с кресла, расправляя плечи и подхватывая трость. — Дуэль — это слишком по-джентльменски, а Диггори полезно узнать, что мир устроен немного сложнее, чем правила светского тона.

• ~ · · ✳ · · ~ •

22 апреля 1861 года

      Утренний номер «The Atlanta Intelligencer» напугал Луну сильнее прежнего.       Бунт на Пратт-стрит. Через Балтимор поездом переправлялся 6-й Массачусетский полк ополчения — толпа горожан с южными флагами заблокировала вагоны, забросала солдат камнями, брусчаткой и кирпичами, а солдаты открыли огонь по толпе. В результате четверо солдат и двенадцать безоружных горожан были убиты, десятки ранены. Пресса утверждала, что Мэриленд вот-вот вспыхнет и примкнет к Конфедерации, а Линкольн окажется в ловушке в Вашингтоне со всех сторон.       Означало же это на самом деле другое: пролилась первая кровь.       Гораздо хуже было то, что случилось потом.       Линкольн объявил о военно-морской блокаде портов всех сецессировавших штатов — от Южной Каролины до Техаса.       Газеты называли блокаду бумажной, язвительно подсчитывая, что у Федерального флота США едва наберется пару десятков исправных деревянных кораблей на 3500 миль береговой линии, и утверждая, что южные капитаны и каперы легко прорвут границу, но Луна понимала, что Северу не нужно было закрывать каждый дюйм. Достаточно было запереть всего несколько ключевых узлов — горлышки устьев рек и выходы из главных портов, чтобы хлопковый экспорт рухнул, а без вывоза хлопка у Конфедерации не останется денег, чтобы покупать европейское оружие и медикаменты.       Отец не сможет отправлять тюки в Англию. Нечем будет платить за лекарства, за тонкий английский ситец, за французские шелка, которые так любит мама…       Но Луна выросла в мире, где любые споры между джентльменами в итоге решались в гостиных за чашкой чая или на городском совете.       Это не могло затянуться надолго. Они поймут, что блокада ударит по их же фабрикам в Массачусетсе и пошлют делегатов. Неделя, максимум две — и в Вашингтоне сядут за переговоры. Никто не станет разрушать собственную страну ради глупого упрямства.       Не станет же?..       Чтобы отвлечься, вчера с самого утра Луна перебирала засушенную вербену, бессмертник и лимонную мяту, следя, чтобы ни один сухой лепесток не превратился в труху, а затем вручную раскроила кусок белого льна, сшивая мешочки для саше. Когда мешочки были набиты пряными травами и перевязаны золотистыми шелковыми лентами, она принялась за самое трудоемкое — подготовку аптекарского бальзама, и часами колдовала над сотейником, томя на водяной бане пчелиный воск, миндальное масло и эфирные вытяжки от головной боли, что требовало аптекарской точности и полной концентрации.       К вечеру она оседлала свою любимую кобылу и час напролет ездила вдоль реки, позволяя весеннему ветру выдуть из головы предчувствие беды.       Сегодня же Луна была твердо намерена повеселиться. Несмотря на Джинни, Гермиону, Асторию и войну.       Поправляя край невесомой юбки из тарлатана цвета мятного шалфея, она улыбнулась своим мыслям, глядя, как за окном кареты проплывают озаренные солнцем сосновые рощи.       Платье было превосходным и она это знала. Луна искренне, без стыда и жеманства обожала наряды.       Светские кумушки считали, что девушка ее положения должна либо день и ночь грезить о парижских фасонах ради выгоды на ярмарке невест, либо, напротив, презирать тряпки во имя возвышенных мыслей — но для Луны платья были искусством. Настоящей живописью, только вместо холста была ткань, а вместо кистей — шелковые нити и игра света.       Она сама выбирала этот шалфейный тарлатан. Ей нравилось, как ткань, надетая поверх белоснежной тафты, начинает словно светиться изнутри при каждом шаге, точно солнечный луч, пробившийся сквозь листву. Ей нравилось подбирать к нему тонкие кружева валансьен, похожие на морозный узор, и прикалывать к поясу свежие веточки бессмертника.       Если миру суждено катиться в пропасть, то встречать эту бурю нужно красиво.       Луна поправила изящную соломенную шляпку, подвязанную лентами в тон платью, расправила кружевной зонтик и потянулась к окну.       Впереди показались ослепительно белые колонны усадьбы Гринграссов, встречающей гостей в самом разгаре упоительного южного предлетья.

• ~ · · ✳ · · ~ •

      Огромные магнолии и дубы, укутанные серебристо-серыми космами испанского мха, отбрасывали на газоны прохладные тени. Кое-где по краям аллей еще доцветали азалии, пылая пурпурными и розовыми пятнами, но их уже сменяли восковые бутоны жасмина и ранних чайных роз.       Аукцион устроили на свежем воздухе — на просторной западной лужайке, примыкающей к цветущему розарию.       Слуги выставили полукругом десятки плетеных кресел и венских стульев. В центре установили трибуну для аукционера, драпированную флагом штата Джорджия, а рядом — длинные столы, накрытые крахмальными скатертями, где красовались лоты: хрустальные баночки с джемами, персиковые тарталетки от кухарок, кружевные салфетки, вышитые подушечки для иголок и резные шкатулки.       Под сенью дуба на фуршетных столах для джентльменов искрились хрустальные графины с темной виргинской мадейрой и бурбоном. В ведерках со льдом остывали бутылки французского вина.       Все казалось спокойным и радостным: хрустальный звон бокалов, шелест пышных кринолинов из органди и тафты, суетливые крики слуг у коновязи, смех кавалеров в новеньких серых мундирах, легкий ветерок, доносящий из розария запах сладкой выпечки… но вокруг все бурлило вовсе не покоем. Стоило Луне сделать пару шагов по аллее под руку с Седриком, как до слуха долетели взволнованные громкие голоса.       — …четверо убитых солдат прямо на Пратт-стрит! Толпа просто смешала их с грязью! Мэриленд восстал, господа, теперь Линкольн заперт в своем Вашингтоне, как крыса в норе!       — …да какая это блокада? Смехотворная бумажка! У янки десяток трухлявых корыт на три тысячи миль берега. Британский флот первый же выйдет в море и разметет их деревянные шлюпки в щепки ради нашего хлопка!       — …но говорят, Вашингтон уже стягивает к верфям все пароходы…       — …южный дух сломить невозможно!       Стараясь не слушать, Луна поискала взглядом знакомые лица.       Невилл Лонгботтом стоял чуть в стороне, бережно поддерживая Дафну за локоть. Дафна выглядела потрясающе в алом шелковом платье с черным кружевом, подчеркивающим драматизм момента. Рядом с ними суетилась Гермиона в строгом, но элегантном наряде сапфирового цвета из матовой тафты с аккуратным белым воротничком.       «Боже, какое занудство, — Луна чуть скривила уголки губ. — Ей так пошел бы глубокий изумрудный бархат или теплый медно-рыжий оттенок, а в этой академической синеве она похожа на строгую надзирательницу из женской семинарии».       Ближе к тени раскидистых магнолий сидела Астория — ее платье из полупрозрачного муслина холодного жемчужно-лазурного оттенка явно было призвано подчеркнуть ее неземную хрупкость. Луне стало тоскливо: Астория так отчаянно и искусно делала акцент на своей болезненности, будто это было изысканное достоинство, а на самом деле пыталась сделать своей визитной карточкой то, что через два года сведет ее в могилу.       — О, Луна! — звонко окликнула ее Дафна, заметив шалфейный наряд подруги. — Ты видела утренний выпуск? Говорят, в Балтиморе прямо на улицах…       — Видела, — тихо ответила она.       — Ты только посмотри на них, — с воодушевлением произнес Седрик, чуть наклоняясь к ней и кивая на группу кавалеров у столов с мадейрой. — Балтимор показал, чего стоят янки. Пара сотен ополченцев с камнями обратила в бегство целый северный полк! Если уж даже Мериленд поднимается против Вашингтона, то Линкольну конец недели через две.       — Они действительно выглядят очень решительно, — согласилась Луна, не став спорить с его мальчишеским воодушевлением, и тут же грациозно перевела тему, — Но мне куда интереснее, удастся ли моему лесному саше одержать верх над молитвенным ковриком Ханны. Ты ведь помнишь, что обещал сделать ставку первым?       Ханна стояла поодаль в батистовом платье цвета слоновой кости, лишенном каких-либо легкомысленных рюшей или кричащих декольте — ее отец, преподобный Аббот, был пастором местной епископальной церкви, и она соответствовала своему происхождению до последней пуговки.       — Первым и за любую цену, — тепло улыбнулся Седрик, с восторгом заглядывая ей в глаза и начисто забывая про политические баталии у столов с вином. — Можешь не сомневаться. Ни один молитвенный коврик не сравнится с запахом твоей вербены.       Шум оживленной толпы у розария внезапно надломился, утихнув на полуслове, словно кто-то резко оборвал струну. По аллее, ведущей от парадных ворот поместья, пронесся тяжелый стук копыт и скрип рессор.       К парадной лужайке подкатил экипаж.       И это был вызов.       В то время как все остальные гости прибывали на легких светлых колясках или фаэтонах, украшенных лентами в цветах штата, этот экипаж был угольно-черным, лакированным до зеркального блеска, с серебряными накладками на бреднях. Правил им молчаливый наемный кучер в строгой ливрее без единой патриотической кокарды. Четыре вороные лошади редкой масти шли слаженным шагом, взбивая копытами светлый гравий дорожки.       Поместье Гринграссов замерло.       Экипаж остановился у кромки газона.       Кучер спрыгнул с козел и бесшумно откинул дверцу.       На гравий ступил Драко Малфой.       У Поттеров Луна видела его в темноте, сегодня же солнце озаряло все подробности его облика.       В отличие от местных кавалеров в помятых серых мундирах, он выглядел так, будто только что сошел с трапа парохода, прибывшего прямиком из Лондона: светло-стальной утренний сюртук, брюки в серо-белую полоску, светлые волосы все так же небрежно откинуты назад, открывая высокий лоб. Резкие черты лица, презрительно сжатые тонкие губы… Луна не могла разглядеть издалека цвет его глаз, но даже с расстояния чувствовала тяжесть и пронзительность взгляда.       — Это просто возмутительно! — тут же зашипела Гермиона. — Какая наглость! Как вообще можно иметь столько бесстыдства, чтобы заявляться в приличное общество в разгар белого дня? Да еще в таком виде! Дафна, дорогая, — обернулась она к старшей Гринграсс, — неужели твой отец… я не понимаю, почему мистер Гринграсс позволил ему приехать? В такое время, когда все истинные джентльмены думают о защите Конфедерации, этот человек словно специально насмехается над всеми нами!       Дафна бросила быстрый встревоженный взгляд на смущенно порозовевшую при виде Малфоя Асторию.       — Сейчас такое время, дорогая, — сказала она, не глядя в сторону Гермионы. — Когда все вокруг говорят только о войне, ополчении и грядущем крахе банков, на плантациях нужны живые деньги, а Малфой вернулся с Карибских островов баснословно богатым. В нынешней ситуации родители просто не имеют роскоши разбрасываться влиятельными людьми — даже если у этих людей дурная репутация. Политика требует гибкости. Во всяком случае… так говорит отец.       Луна мысленно согласилась: если южные плантации трещат по швам, если банки Чарльстона пустеют, а северная блокада обещает превратить хлопок в никому не нужную бумагу, то кому, как не циничному дельцу с бесконечными карибскими капиталами, скупать эту разрушающуюся империю? Малфой был неприятен, опасен и демонстративно чужд их общим идеалам, но в наступающей буре он был полезен. Стране нужны были деньги, чтобы выжить, а у Малфоя их было в избытке.       Кроме того…       Астория.       После пикника у Поттеров все только и судачили о том, как Малфой весь вечер крутился возле младшей Гринграсс, подавал ей лимонад и вел себя так, будто никакой опалы и проклятия не существовало. Теперь он явился прямо в их усадьбу…       Луна прищурилась, мысленно сопоставляя факты.       Дафна уже была помолвлена с Невиллом, а вот у Астории официального жениха не было. И тут появляется Малфой…       Вывод напрашивался сам собой: он намерен жениться на Астории. Это было бы логично. Ему можно быть выгодно смыть статус изгоя респектабельным браком с одной из первых семей Юга.       Он даже не догадывался, что через два года овдовеет.       …или догадывался?       Три года он провел в портах Нового Орлеана, на Кубе и в Карибском море — там, где лихорадки, экзотические недуги и сложнейшие медицинские трактаты изучали куда лучше, чем в провинциальных салонах Джорджии… и что, если он знает? Что, если он случайно или намеренно раздобыл истинный диагноз — то самое восковое перерождение тканей?       В таком случае варианта было два: либо у этого холодного дельца все же есть какое-то чувство к увядающей девушке, либо… он берет в жены богатую наследницу, зная, что через пару лет та тихо угаснет в его объятиях, оставив ему и капиталы клана Гринграсс, и абсолютную свободу.       Это было жестоко, но, стоило признать, разумно.       Астории в любом случае было отведено не больше пары лет — с замужеством или без него, в роскошном особняке с мужем-миллионером или в родительской спальне. Болезнь неумолимо брала свое. Так почему бы и нет? Если Малфой собирается окружить ее заботой, возить к лучшим врачам, дарить дорогие безделушки, исполнять капризы и относиться к ней с безупречным уважением (а в том, что он умеет держать марку, сомневаться не приходилось), то последние годы несчастной пройдут в ослепительной роскоши и тепле, а не в унылом ожидании конца в тишине провинциальной усадьбы.       Взамен же он получит свои дивиденды — легализацию в обществе, влияние и колоссальные капиталы Гринграссов.       Драко Малфой крутился в этом жестоком мире так, как умел, и Луна не собиралась его за это осуждать.