Печать небесного бога.

Иногда, чтобы помочь, достаточно просто выслушать. Иногда, чтобы изменить судьбу, достаточно одного талисмана, сделанного своими руками.

***

      Субботнее утро плыло сквозь храм, как тёплая река. Нанами сидела за низким столиком, поджав под себя ноги, и смотрела, как солнечные лучи заливают кухню. Не резкие, не слепящие, а мягкие, золотистые, совсем как те, что бывают в детстве, когда просыпаешься без будильника и понимаешь: сегодня никуда не надо. Это было особое, почти забытое чувство. Чувство свободы. Она могла сидеть так хоть целый час, хоть два, и никто не заставлял её бежать, собираться, проверять домашнее задание. Она могла просто быть.       И от этого ей было радостно. По-настоящему радостно, так, как не было уже очень давно. Может быть, с тех пор, как умерла мама. Может быть, ещё раньше. Она уже и не помнила, когда в последний раз просыпалась с мыслью: «Сегодня хороший день». Раньше её дни были одинаковыми — школа, дом, долги, усталость, тревога. А теперь всё изменилось. Теперь у неё был храм. И Мидзуки. И вчерашние покупки, которые всё ещё пахли новой тканью и лежали в комоде, аккуратно сложенные. И целый день впереди, который она могла прожить так, как хотела.       Мидзуки стоял у камадо, помешивая что-то в горшочке. От горшочка поднимался пар, и кухня наполнялась сложным, многослойным запахом — сладковатый аромат варёных каштанов смешивался с солоноватым духом жареного тофу и тонкой, едва уловимой ноткой имбиря. Нанами вдохнула этот запах и почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от еды. Пока Ещё нет. А от самого этого момента. От тишины. От покоя.       — Ты сегодня в хорошем настроении, госпожа Нанами, — заметил Мидзуки, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно. Он всегда говорил так, когда видел, что ей хорошо. Словно её радость была и его радостью тоже.       — Суббота, — ответила она, устраиваясь поудобнее. — Никакой школы. Никаких уроков. Никакого господина Такахаси с его условными предложениями. Ты даже не представляешь, какое это облегчение. Я проснулась, посмотрела в потолок и поняла: никуда не надо. Можно просто лежать. Можно просто дышать. Это ли не счастье?       — Счастье, — согласился Мидзуки, поворачиваясь к ней. В руках он держал глиняный горшочек, от которого шёл пар. — В моё время люди тоже радовались дням отдыха. Они называли это «день тишины». Никто не работал, не торговал, не шёл в поля. Все просто сидели дома, ели, спали, разговаривали друг с другом. Время замедлялось. Люди смотрели на огонь в очаге, пили чай, рассказывали истории. Это было... драгоценно. Время, проведённое в тишине, считалось временем, проведённым с богами.       — У нас это называется «выходной», — сказала Нанами, принимая у него горшочек и заглядывая внутрь. — Звучит не так красиво, как «день тишины», но суть та же. Только в выходные все всё равно куда-то бегут. В торговые центры, в кино, по делам. Никто не сидит дома. Никто не смотрит на огонь. Все спешат.       — А ты? — спросил Мидзуки. — Ты хочешь спешить?       — Нет. — Она покачала головой. — Я хочу сидеть здесь. С тобой. И никуда не идти. Я устала спешить. Я всю жизнь куда-то спешила. В школу, из школы, на подработку, домой, проверить, всё ли в порядке с отцом. А теперь... теперь я хочу просто быть.       Мидзуки ничего не ответил, но она увидела, как его глаза на мгновение смягчились. Он поставил горшочек на стол и начал раскладывать еду по плошкам. Варёный рис, посыпанный жареным кунжутом, чьи зёрнышки блестели в утреннем свете, как крошечные драгоценности. Кусочки жареного тофу. Мисочка с маринованными огурцами, нарезанными тонкими кружочками и источающими кисловатый, освежающий аромат. И в центре стола, на маленьком блюдце, лежали варёные каштаны: золотистые, блестящие, с лёгким сладковатым запахом, который напоминал о чём-то очень далёком и уютном. Об осени. О детстве. О том времени, когда всё было просто.       — Каштаны, — сказала она, беря палочки и разглядывая их. — Я ела каштаны только один раз в жизни. Когда мы с мамой ходили на фестиваль. Мне было шесть лет. Мы тогда только-только переехали в этот район, и мама сказала: «Пойдём, посмотрим, что тут происходит». Это был маленький уличный фестиваль. С бумажными фонарями, с музыкой, с танцами. Там продавали жареные каштаны в бумажных пакетиках, и мама купила мне один. Они были горячие, почти обжигающие, и сладкие, и пахли дымом. Я потом долго помнила этот вкус. И мамину улыбку, когда она смотрела, как я их ем.       — У этих вкус другой, — сказал Мидзуки. — Они варёные, а не жареные. И им почти полгода. Но, надеюсь, они тебе понравятся.       Нанами взяла каштан палочками, осторожно, чтобы не разломить, и отправила в рот. Он был мягким, чуть рассыпчатым, с тонким сладковатым привкусом, который напоминал батат, но был более нежным, более деликатным. Она закрыла глаза, прожёвывая, и вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не от вкуса. От воспоминания. От мысли о маме. О том фестивале. О том, как они шли по улице, держась за руки, и мама говорила: «Смотри, Нанами, сколько огней. Как красиво. Это всё для нас».       — Вкусно, — сказала она, открывая глаза. — Очень вкусно. Спасибо.       — Ты плачешь, — заметил Мидзуки тихо.       Она коснулась щеки. Действительно, по ней скатилась слеза. Она быстро сморгнула остальные.       — Это не от грусти, — сказала она. — Это от... не знаю. От воспоминаний. От того, что каштаны напомнили мне маму. Она бы, наверное, радовалась, если бы увидела меня здесь. Если бы узнала, что у меня теперь есть храм. И ты.       Мидзуки сел напротив, сложив руки на коленях. Он, как всегда, не притронулся к еде, просто сидел и смотрел на неё. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Нанами становилось тепло и немного грустно одновременно.       — Твоя мать гордилась бы тобой, — сказал он. — Я не знал её, но я знаю тебя. И этого достаточно. Ты сильная. Ты добрая. Ты не прошла мимо чужой боли. Из таких, как ты, получаются лучшие божества.       — Ты правда так думаешь?       — Я не думаю. Я знаю. Я видел многих божеств за свою жизнь. И большинство из них... были другими. Они принимали поклонение как должное. Они не сомневались. Не боялись. Не плакали, вспоминая маму. Ты другая. Ты живая. И это твоя сила.       Нанами сглотнула ком в горле и взяла палочки.       — Ладно, — сказала она, пытаясь вернуть голосу обычное звучание. — А то я сейчас разрыдаюсь над каштанами. Это будет странно. Лучше расскажи мне, что я могу делать как божество? Кроме того, что видеть ауры и красные нити. Ты говорил, что я могу больше. Я хочу знать.       Мидзуки выпрямился, и его лицо стало серьёзным, таким, каким оно всегда становилось, когда он говорил о важных вещах. Он не торопился с ответом, и Нанами видела, как он подбирает слова — тщательно, словно каждое из них имело вес.       — Ты можешь многое, госпожа Нанами. Божество земли и брачных уз — это не просто титул. Это сила. Настоящая сила. Ты можешь благословлять пары, которые приходят в храм за благословением. Можешь давать советы тем, кто запутался в своих чувствах, и твои советы будут иметь вес, потому что ты видишь то, что скрыто от обычных глаз. Ты видишь красные нити. Ты видишь, кому суждено быть вместе, а кому нет. Можешь создавать талисманы — омамори, которые защищают, приносят удачу, укрепляют связи между людьми. Можешь принимать подношения и возносить молитвы за тех, кто просит. Ну или можешь просто быть здесь.       — Талисманы? — Нанами оживилась, и её глаза заблестели. — Ты имеешь в виду те самые маленькие мешочки, которые продают в храмах? Белые, с иероглифами? Я видела такие. Их носят на сумках или вешают на телефоны. В них кладут бумажки с молитвами, да?       — Да. В моё время их делали жрецы для паломников. Это было целое искусство. Каждый талисман был уникален. Жрец вкладывал в него частицу своей души, частицу своей веры. Это не просто вещь. Это обещание. Когда ты делаешь талисман, ты говоришь человеку: «Я с тобой. Ты не один. Удача будет на твоей стороне. Тьма отступит». И человек, который получает этот талисман, чувствует это. Носит его с собой. Верит в него. И эта вера питает и талисман, и храм, и тебя. Это как... невидимая нить. Как те красные нити, что ты видишь, только идущая от тебя к тому, кто носит твой талисман.       — Я хочу попробовать, — сказала Нанами решительно. — Научи меня. Прямо сегодня. Всё равно суббота, заняться нечем.       — Заняться нечем? — Мидзуки приподнял бровь. — А как же твои уроки? Ты говорила, что в школе задают домашние задания.       — До домашних заданий я доберусь завтра, — отмахнулась она. — Или в понедельник утром, перед уроками. Сделаю всё в последний момент, как обычно. А сегодня — талисманы. Ты обещал научить. Я хочу сделать один для Аи. И для госпожи Танаки. И... может быть, ещё один. Просто так. Для того, кто нуждается.       — Для того, кто нуждается, — повторил Мидзуки, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Это правильный подход. Хорошо. После завтрака я покажу тебе, как делать талисманы. А пока ешь. Каштаны остывают.       Нанами кивнула и вернулась к еде. Она доела тофу, взялась за рис и вдруг, прожёвывая, сказала: — Слушай, а можно ещё кое-что? Пока я не забыла.       — Всё, что угодно.       — Электричество.       Мидзуки наклонил голову, ожидая продолжения. Нанами отложила палочки и взяла чашку с чаем, чувствуя, как тепло от керамики переходит в ладони. Она на мгновение задумалась, подбирая слова, потому что ей хотелось объяснить это так, чтобы он понял, не как причуду, а как необходимость.       — Понимаешь, — начала она, глядя на чай в своей чашке, — у меня телефон разряжен уже три дня. Три дня. Я даже не знаю, который час. Приходится ориентироваться по солнцу, а когда солнца нет по ощущениям. Это жутко неудобно. Я не могу позвонить Ае, не могу написать ей, не могу проверить почту. А вдруг что-то случится? Вдруг из школы позвонят? Вдруг... ну, мало ли. Вдруг я понадоблюсь кому-то? Я чувствую себя отрезанной от мира. Как будто я на необитаемом острове.       — Телефон, — задумчиво произнёс Мидзуки. — Та маленькая коробочка, которая позволяет говорить с людьми на расстоянии?       — Да. А без электричества я не могу её зарядить. И свет включить не могу. Понимаешь, в современном мире всё работает на электричестве. Без него — как без рук. Я не прошу провести сюда целую электростанцию. Просто... может быть, можно починить этот старый кабель? Тот, что идёт от столба? Чтобы хотя бы одна розетка заработала. Чтобы я могла зарядить телефон.       Мидзуки посмотрел на старый электрический кабель, видневшийся в окне, тот самый, что тянулся от покосившегося деревянного столба к стене храма. Кабель был старым, в потрескавшейся изоляции, местами обнажавшей медные жилы, и явно не работал уже много десятилетий. Но он был. И это давало надежду.       — Этот провод, — сказал Мидзуки. — Он ведь проводит электричество? Если его починить?       — Да. Если его починить и подключить, в храме будет свет. Но я не знаю, работает ли он. Может, он совсем сгнил. Может, его нужно менять. Может, нужно вызывать электрика из города.       — Электрика, — повторил Мидзуки, словно запоминая новое слово. — Того, кто разбирается в проводах и коробочках. Я найду такого человека. В городе должны быть те, кто этим занимается.       — Правда? — Нанами просияла. — Ты сделаешь это? Для меня?       — Для тебя, — подтвердил он. — Ты божество этого храма. Ты должна жить в комфорте. Даже если этот комфорт требует... проводов и коробочек. — Он позволил себе лёгкую улыбку. — Но я, признаться, не понимаю, как маленькая чёрная коробочка может быть такой важной. В моё время люди обходились без них. Они писали письма. Или просто приходили в гости.       — В твоё время люди жили медленнее, — сказала Нанами. — Сейчас всё быстрее. Если я не отвечу на сообщение в течение часа, Ая решит, что со мной что-то случилось. Она такая. Начинает волноваться сразу. А я не хочу, чтобы она волновалась.       — Твоя подруга хороший человек, — заметил Мидзуки. — Она заботится о тебе.       — Да. Она хорошая. И я хочу быть с ней на связи. Так что... спасибо. За то, что согласился.       — Я ещё ничего не сделал, — напомнил он.       — Но ты согласился попробовать. Это уже много. Она допила чай и уже собиралась встать из-за стола, когда её взгляд снова упал на Мидзуки. В утреннем свете его лицо было спокойным и задумчивым, и в этом спокойствии было что-то такое, от чего Нанами вдруг остро захотелось узнать больше. Не просто о храме, а о нём. О его прошлом. О том, что он видел за эти сто лет. О том, что скрывают эти старые стены.       — Мидзуки, — позвала она, отставляя чашку и обхватывая её ладонями, чтобы согреть пальцы, керамика всё ещё хранила остатки тепла. — Ты говорил, что храм очень старый. Что здесь были жрецы, паломники, подношения. Люди приходили сюда за благословением, оставляли талисманы, молились. А что-то осталось от тех времён? Кроме стен и дерева? Какие-то вещи? Записи? Может быть, что-то, что хранит память о прошлом?       Мидзуки повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то, может быть, удивление, может быть, осторожность. Он помолчал, прежде чем ответить, словно взвешивая слова на невидимых весах. Нанами уже знала эту его привычку: он никогда не говорил первое, что приходило в голову. Он всегда думал. Всегда подбирал слова так, чтобы они были точными.       — Осталось, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — В главном зале есть небольшая комната. Кладовая. Там хранятся вещи, которые принадлежали храму на протяжении многих лет. Инструменты для ритуалов, старые талисманы, записи жрецов. Всё, что накопилось за долгие годы. Я не показывал тебе раньше, потому что... — он замолчал, и его пальцы, державшие чашку сакэ, чуть сжались.       — Потому что что? — спросила Нанами, подаваясь вперёд. Она чувствовала, что за его молчанием стоит что-то важное. Что-то, чего он, возможно, боялся ей показывать.       — Потому что не был уверен, что ты готова, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Это не просто вещи, госпожа Нанами. Это память. История. Когда ты прикасаешься к ней, ты прикасаешься к прошлому. К жизням людей, которые были здесь до тебя. К их радостям, их страхам, их надеждам. А прошлое этого храма... оно не всегда было светлым. Здесь были потери. Здесь была боль. Здесь была смерть. И я боялся, что всё это может оказаться слишком тяжёлым для тебя.       Нанами посмотрела на него. Он говорил серьёзно, без обычного спокойствия, и она чувствовала, что за его словами стоит не просто предостережение. Стоит что-то личное. Что-то, что он сам пережил.       — Я хочу увидеть, — сказала она твёрдо. — Я живу здесь уже несколько дней. Этот храм…мой дом.. Я должна знать его прошлое. Даже если оно тёмное. Даже если оно пугает. Даже если там были потери и боль. Я должна. Понимаешь?       Мидзуки долго смотрел на неё. В его светлых глазах что-то происходило, какая-то внутренняя борьба, которую Нанами не могла до конца понять. Он словно решал, можно ли ей довериться. Можно ли показать ей то, что он прятал так долго.       — Хорошо, — сказал он наконец, и его голос прозвучал так, словно он принял решение, которое давно откладывал. — Идём. Я покажу тебе. Только помни: всё, что ты там увидишь, это не просто вещи. Это жизни. Отнесись к ним с уважением.       Они поднялись из-за стола. Нанами поправила домашнюю кофту. Она всё ещё не привыкла к тому, что может ходить по храму в чём угодно, а не в школьной форме, и пошла за Мидзуки через коридор. Половицы привычно скрипнули под ногами, и этот звук, такой знакомый и родной, немного успокоил её. Что бы ни ждало её в этой кладовой, она была дома. Она была в безопасности. И она была готова.       Главный зал встретил их тишиной и мягким полумраком. Солнечный свет проникал, но не так ярко, как в кухне, здесь он был рассеянным, приглушённым, и от этого всё вокруг казалось немного таинственным. Пылинки танцевали в солнечных лучах, как крошечные золотые духи, и Нанами на мгновение замерла, глядя на них. Алтарь в дальнем конце зала был украшен ветками камелий, тех самых, что расцвели в саду, и от них исходил тонкий, едва уловимый аромат.       Мидзуки подошёл к стене справа от алтаря, туда, где, как теперь заметила Нанами, деревянные панели были уложены немного иначе, чем в остальном зале. Он двинул одну из них, и та с тихим скрипом отошла в сторону, открывая небольшую дверь. Дверь была низкой, Мидзуки пришлось наклониться, чтобы пройти, и почти незаметной, сливающейся со стеной. Если бы он не показал, Нанами никогда бы её не нашла.       — Здесь, — сказал он, оборачиваясь к ней. — Входи. Только осторожно, тут низкий потолок.       Нанами вошла и огляделась. Комната была небольшой, но удивительно уютной. Свет сюда проникал через крошечное окошко под самым потолком. Вдоль стен стояли деревянные полки, старые, потемневшие от времени, но всё ещё крепкие. На полках лежали свитки, перевязанные тесёмками, маленькие глиняные чашечки для туши, старые кисти для каллиграфии с потёртыми ручками, мотки тесёмок разных цветов — красные, золотые, синие, зелёные, белые. В углу стоял низкий столик, на котором были аккуратно разложены заготовки для талисманов: маленькие тканевые мешочки из белого и красного шёлка, деревянные таблички размером с мизинец, кисточки с тонкими ручками, тушница с уже растёртой тушью. Всё было разложено с той особой, почти художественной аккуратностью, которая была свойственна Мидзуки.       Пахло сухими травами, кажется, розмарином и шалфеем, старой бумагой и деревом. Этот запах был густым и многослойным, и от него почему-то становилось спокойно.       — Сколько здесь всего, — прошептала Нанами, проводя пальцами по корешкам свитков. Они были прохладными и чуть шершавыми на ощупь.       Она прошла вдоль полок, разглядывая вещи. Старые кисти — их ручки были отполированы прикосновениями множества рук, и дерево блестело в тусклом свете. Маленькие глиняные чашечки для туши, на дне которых ещё виднелись следы старой, засохшей краски. Деревянные таблички, исписанные иероглифами — «удача», «любовь», «защита», «здоровье». И свитки. Много свитков. Одни были перевязаны выцветшими тесёмками, другие лежали просто так, свёрнутые в трубочки. Некоторые выглядели очень старыми — бумага пожелтела, стала ломкой, и края крошились при малейшем прикосновении. Другие более новыми, хотя «новыми» они были только по сравнению с остальными.       — А это что? — спросила она, указывая на небольшую деревянную шкатулку, стоявшую на верхней полке отдельно от остальных вещей.       Шкатулка была красивой. Её крышка была украшена резьбой: цветы и птицы, вырезанные с большим мастерством. В тусклом свете казалось, что цветы вот-вот раскроются, а птицы вспорхнут. Шкатулка стояла отдельно, словно её берегли больше всего остального. Словно в ней было что-то особенное.       Мидзуки замолчал. Она видела, как изменилось его лицо, как исчезло спокойствие, сменившись чем-то более сложным. Осторожностью? Печалью? Воспоминанием?       — Это... — начал он и замолчал. Потом, словно приняв решение, сказал: — Это особые записи. Не жрецов. Другой женщины. Той, что была здесь до тебя.       — До меня? — Нанами повернулась к нему. — Ты говорил, что до меня здесь никого не было более ста лет. Что храм пустовал. Что ты был один.       — Та женщина жила не сто лет назад. Гораздо раньше. Задолго до того, как храм опустел. Задолго до последнего жреца. Она была божеством вероятностей. Она могла видеть будущее. Не одно, а множество вероятных исходов. И она... она оставила после себя записи. Дневник. Он хранится здесь. В этой шкатулке.       — Дневник? — Нанами снова посмотрела на шкатулку. — И ты никогда мне не рассказывал о ней? Почему?       — Потому что это непростая история, госпожа Нанами. — Мидзуки вздохнул. — Она была... она была особенной. И её записи, это не просто хроника. Это её чувства. Её боль. Её любовь. И эта история закончилась... не очень хорошо.       — Что случилось? — спросила Нанами тихо.       — Она умерла.       Нанами почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она смотрела на шкатулку, и ей вдруг стало немного страшно. Но вместе со страхом пришло и любопытство, жгучее, непреодолимое.       — Можно мне прочитать? — спросила она. — Хотя бы немного. Хотя бы начало.       Мидзуки долго смотрел на неё. Потом кивнул.       — Можно. Ты имеешь право знать. Но будь осторожна. Эта история... она не весёлая. В ней много боли.       Нанами протянула руку и осторожно взяла шкатулку с полки. Она была тяжёлой, тяжелее, чем казалось на вид. Она поставила шкатулку на низкий столик, стоявший в углу, и открыла крышку. Внутри лежали свитки. Они отличались от остальных свитков в комнате: бумага была не такой старой, а тесёмка не такой выцветшей. Кто-то переписал их позже. Сохранил.       Она взяла первый свиток, тот, что лежал сверху, и осторожно развязала тесёмку. Развернула бумагу. Почерк, который она увидела, был изящным, женским, и буквы были выведены с особой тщательностью, так пишут люди, которые привыкли к каллиграфии. Так пишут люди, для которых каждое слово имеет значение.       Она начала читать вслух. Её голос звучал тихо, но в тишине кладовой каждое слово отдавалось эхом от деревянных стен:       — «Я встретила его сегодня. Он шёл по горной тропе, и ветер играл с его волосами. Белыми, как первый снег на вершине горы. Как лунный свет на воде. Я никогда не видела таких волос, таких чистых, таких светлых, что они кажутся сотканными из самого света. Он не заметил меня. Он двигался как хищник. Уверенный, что ему нечего бояться. И он прав. Ему нечего бояться. Он сильнейший из всех, кого я видела за последние сто лет. Его аура пульсирует, как пламя. Его линия ярче, чем у других. Гораздо ярче. Она слепит меня».       Нанами остановилась и подняла глаза на Мидзуки. — О ком это? — спросила она. — Кто этот «он»? У него есть имя?       — Читай дальше, — сказал Мидзуки тихо. — Она никогда не называла его по имени в записях. Только «он». Словно боялась, что имя сделает его слишком реальным. Слишком близким.       Нанами снова опустила глаза к свитку и продолжила читать. Чем дальше она продвигалась, тем медленнее становился её голос, тем тяжелее было произносить слова:       — «Я видела его будущее. Я не хотела смотреть, но я не могу не смотреть. Это моя природа. Моё проклятие. Я вижу исходы, даже когда закрываю глаза. В большинстве из них он погибает. Его линия обрывается — резко, жестоко, бесповоротно. Враги, битвы, собственный гнев, который однажды обратится против него самого. Я видела десятки смертей. Сотни. И каждая из них, как удар ножа. Но в одном исходе... в одном-единственном исходе... он выживает. В этом исходе он становится кем-то иным. Не тем, кто он есть сейчас. Лучше. Добрее. Счастливее. Его глаза, которые сейчас горят холодным огнём, становятся тёплыми. Его голос, который сейчас режет как лезвие, становится мягким. Он улыбается. Не насмешливо, не зло, а искренне. Так, как никогда не улыбался при мне. Я хочу увидеть этот исход. Я хочу быть рядом, когда он случится. Может быть, я даже смогу... помочь. Может быть, я смогу стать той, кто изменит его».       Нанами перевела дыхание. Строчки плыли перед глазами, но она продолжала читать, не потому что хотела, а потому что не могла остановиться:       — «Он не знает, что я смотрю. Он никогда не знает. Я прячусь в вероятностях, как в складках шёлка, и наблюдаю за ним издалека. Я вижу его каждый день, хотя он не видит меня. Я знаю его привычки, его маршруты, его слабости. Я знаю, куда он ходит по вечерам. Я знаю, с кем он там. В квартале красных фонарей. С тануки. С женщинами, которые не задают вопросов и не ждут от него ничего, кроме платы. Я ненавижу их. Ненавижу за то, что они могут быть с ним, а я нет. Ненавижу за то, что им всё равно, кто он. А мне нет. Мне никогда не было всё равно».       — Это личный дневник, — прошептала Нанами, не отрывая глаз от свитка. — Она писала о нём. О своих чувствах к нему. О своей... одержимости. О своей ревности. О своей боли.       — Да, — ответил Мидзуки. — Она писала о нём. И о себе. О своей любви. О своём отчаянии. О том, как она пыталась достучаться до него, но не могла. О том, как она надеялась, что он изменится ради неё. И понимала, что этого не случится. Это очень личные записи. Очень честные. Она не щадила себя.       Нанами продолжила читать. Её голос стал ещё тише:       — «Я пыталась поговорить с ним сегодня. Я спустилась на землю, на ту самую горную тропу, где мы встретились впервые. Он был там. Он шёл один, и ветер играл с его волосами, как в тот раз. Я вышла ему навстречу. Он остановился. Он смотрел на меня с подозрением. С презрением. С той особой ненавистью, которую он приберегает для богов. «Ты опять здесь? — спросил он. — Что тебе нужно на этот раз?» Я хотела сказать: «Ты». Но не сказала. Я знала, что он не поймёт. Или, что хуже, поймёт и оттолкнёт ещё сильнее. Поэтому я сказала что-то другое. Что-то про его вероятности. Про его линию. Про то, что я наблюдаю за ним. Он усмехнулся, той самой усмешкой, от которой у меня каждый раз сжимается сердце. «Ты странная, — сказал он. — Большинство божеств пытаются меня убить. А ты просто смотришь. Как рыбка. С большими глазами». Я не обиделась. Я уже привыкла к его насмешкам. Я просто смотрела на него и думала: однажды ты посмотришь на меня иначе. Однажды ты увидишь во мне не врага. Однажды ты поймёшь, что я та, кто может тебя изменить. Но этого не случилось. Не в этот раз».       Нанами замолчала. Она смотрела на свиток, и в её груди что-то сжималось, туго и болезненно. Она не знала эту женщину. Не знала этого мужчину. Но она чувствовала их боль. Их одиночество. Их безнадёжную, отчаянную надежду.       — Кто этот человек? — спросила она, поднимая глаза на Мидзуки. — Тот, о ком она пишет. Ты знаешь его?       Мидзуки долго молчал. Его лицо было непроницаемым, но Нанами видела, как его пальцы, лежащие на коленях, чуть дрогнули. Потом, словно приняв решение, он ответил:       — Это Кицунэ. Очень сильный. Очень старый. Когда-то, очень давно, он служил Королю Демонов, Акура-Оу. Он был его правой рукой. Его голосом. Его клинком. А потом... он был связан с этим храмом.        — А где он сейчас?       — Я не знаю. Он ушёл из храма много лет назад и не возвращался. Но он жив. Я чувствую это. Где-то там. И, возможно, однажды он вернётся.       — Почему? Почему он может вернуться?       — Потому что она этого хотела, — ответил Мидзуки тихо.       Нанами посмотрела на свиток, который всё ещё держала в руках. На изящный женский почерк. На слова, полные боли, надежды и отчаяния.       — Можно мне прочитать остальное? — спросила она. — Не сейчас. Когда-нибудь. Когда будет время. Когда я буду готова.       — Можно, — ответил Мидзуки. — Это часть истории храма.       Нанами аккуратно свернула свиток и положила обратно в шкатулку. Она чувствовала, что прикоснулась к чему-то важному. К чему-то, что ещё сыграет свою роль в её жизни. Но сейчас…сейчас она была не готова читать дальше. Сейчас ей хотелось просто побыть в тишине. Переварить услышанное. Понять, что она чувствует.       — Спасибо, что показал мне это, — сказала она. — Я... я не знала, что здесь хранится такая история.        — Я не был уверен, что стоит показывать, — ответил Мидзуки. — Но ты спросила. И я решил, что ты имеешь право знать.       — Ты думаешь, он вернётся? — спросила Нанами.       — Не знаю. Но если он вернётся — ты должна быть готова. Он непростой. Он... сложный. У него много боли. Гораздо больше, чем он показывает. И он не доверяет богам. Никому из них.       Нанами аккуратно поставила шкатулку обратно на полку, туда, где она стояла раньше, и провела пальцами по резной крышке. Цветы и птицы, вырезанные неизвестным мастером много лет назад, казались почти живыми в тусклом свете кладовой. Она всё ещё чувствовала внутри странную смесь эмоций — печаль от прочитанного, любопытство, желание узнать больше, и в то же время какое-то странное, почти благоговейное чувство.       — Ты в порядке? — спросил Мидзуки, заметив её молчание.       — Да, — ответила она, хотя это было не совсем правдой. — Просто... это так странно. Читать чьи-то мысли. Чьи-то чувства. Особенно такие. Она была так одинока. Так отчаянно пыталась достучаться до него. А он... он даже не знал, наверное, что она чувствует на самом деле.       — Знал, — тихо сказал Мидзуки. — Он знал. Именно поэтому он отталкивал её. Это была его форма... честности. Жестокой, но честности.       Нанами кивнула. Она ещё раз посмотрела на шкатулку и вдруг почувствовала, что ей нужно отвлечься. Нужно сделать что-то руками. Что-то простое, осязаемое, что вернёт её в настоящее.       — Ладно, — сказала она, отворачиваясь от полки. — Ты обещал научить меня делать талисманы. Давай начнём. А то я так и простою здесь весь день, думая об этом.       Мидзуки кивнул и взял с полки несколько заготовок: белые и красные мешочки, тесёмки, деревянные таблички, а также тушницу и кисточки. Он перенёс всё это на низкий столик, стоявший в углу кладовой, и жестом пригласил Нанами сесть.       — Здесь слишком темно для такой работы, — сказала она, оглядываясь. — Может, выйдем в главный зал? Там светлее. И алтарь рядом. Ты говорил, что энергия храма там сильнее.       — Хорошая мысль, — согласился Мидзуки. — Идём. Они вышли из кладовой в главный зал. Здесь было светлее. Мидзуки расстелил на полу циновку и поставил на неё низкий столик, на который перенёс все заготовки. Нанами села напротив, поджав под себя ноги, и посмотрела на разложенные перед ней вещи.       — Талисман это не просто ткань и бумага. — начал Мидзуки. — Это намерение. Если ты делаешь талисман без чувства, без мысли, он останется просто вещью. Красивой, может быть. Но пустой. Мёртвой. Чтобы он работал, нужно вложить в него часть себя. Свою веру. Свою надежду. Свою любовь к тому, для кого ты его делаешь. Понимаешь?       — Это звучит... сложно, — сказала Нанами, глядя на мешочки. — А если у меня не получится? Если я сделаю что-то не так? Если талисман не будет работать?       — Получится, — твёрдо сказал Мидзуки. — У тебя доброе сердце, госпожа Нанами. Я видел это с первого дня. Ты не прошла мимо чужой боли. Ты помогла двум незнакомцам в парке, даже не зная, что делаешь. Этого достаточно. Всему остальному я тебя научу. Смотри.       Он взял один из мешочков: белый, с вышитым на нём цветком сакуры, и положил перед собой. Его движения были медленными и точными, словно он выполнял ритуал.       — Сначала нужно решить, для кого ты делаешь талисман. Это может быть конкретный человек. Друг, близкий, кто-то, кто тебе дорог. Может быть,  кто-то, кто ещё не пришёл, но придёт. Может быть, просто пожелание миру. Главное, чтобы ты знала, кому ты его отдаёшь. Или хотя бы чувствовала. Вот здесь, — он снова коснулся груди, — должно быть тепло, когда ты думаешь об этом человеке. Если тепла нет — талисман не получится.       Нанами задумалась. Она посмотрела на мешочки, на тесёмки, на таблички. И вдруг поняла, для кого будет её первый талисман.       — Я хочу сделать для Аи, — сказала она. — Она вчера потратила на меня весь вечер. Помогала выбирать одежду, таскалась со мной по магазинам, ничего не просила взамен. Просто была рядом. Понимаешь, она даже не знает, что я теперь живу в храме. Не знает, что я божество. Для неё я просто странная одноклассница, которая ходит в одной и той же юбке. Но она всё равно помогает. Просто так. Потому что она добрая. Я хочу её отблагодарить.       — Хорошо, — сказал Мидзуки, и в его голосе прозвучало одобрение. — Тогда начнём с талисмана для Аи. Это будет хороший первый талисман. Возьми табличку и кисточку.       Нанами взяла деревянную табличку — крошечную, размером с фалангу пальца, и кисточку с тонкой ручкой. Обмакнула кисточку в тушь и замерла, держа её над табличкой.       — Что писать? — спросила она. — Просто имя? Или что-то ещё?       — Напиши её имя, — сказал Мидзуки. — Необязательно полное. Можно просто «Ая». И добавь пожелание. То, чего ты хочешь для неё. То, что идёт от сердца. Не думай о том, красиво ли это звучит. Думай о том, искренне ли.       Нанами задумалась. Что она хочет для Аи? Удачи? Счастья? Любви? Всё это было слишком общим, слишком размытым. Она хотела чего-то более конкретного. Чего-то, что было бы важно именно для Аи.       — Она всегда пьёт кофе, — сказала Нанами вслух. — Каждое утро. Говорит, что без кофе не может функционировать. Что это её топливо. И она постоянно жалуется, что он остывает, пока она его пьёт. Может, написать что-то про кофе?       — Напиши, — сказал Мидзуки. — Если кофе делает её счастливой, значит, это важно.       Нанами кивнула и начала писать. Иероглифы выходили кривоватыми, рука дрожала от волнения, и тушь ложилась неровно, но она старалась изо всех сил. «Ая. Пусть удача всегда будет с тобой, а кофе никогда не остывает». Она закончила, положила кисточку и посмотрела на свою работу. Табличка выглядела... не идеально. Пара иероглифов была чуть крупнее остальных, а один — тот, что означал «кофе», и вовсе поехал вбок. Но в целом читаемо.       — Про кофе это не очень серьёзно, да? — спросила она с сомнением. — Может, переписать? Написать что-то более... возвышенное?       — Не переписывай, — сказал Мидзуки, заглядывая в табличку. Он внимательно рассмотрел её, и на его губах появилась лёгкая улыбка. — Это очень серьёзно. Ты знаешь, что для неё важно. Кофе это то, что делает её счастливой. И ты желаешь ей счастья. Это и есть суть талисмана. Если бы ты написала что-то возвышенное, но пустое, это было бы хуже. А так ты вложила в эти слова частицу её души. И своей. Это правильно.       — Ты правда так думаешь?       — Я знаю. Я видел много талисманов за свою жизнь. Лучшие из них те, что были сделаны с любовью, а не с мастерством. Мастерство приходит со временем. Любовь или есть, или нет. У тебя есть.       Нанами почувствовала, как внутри разливается тепло. Она смотрела на свою кривоватую надпись и думала о том, что Мидзуки, наверное, прав. Может быть, не в красоте дело. Может быть, дело в том, что она действительно хотела, чтобы Ая была счастлива.       — Что дальше? — спросила она.       — Теперь сложи табличку пополам, — сказал Мидзуки. — Аккуратно. Вот так.       Он взял табличку из её рук и показал, как сложить её ровно посередине, чтобы иероглифы оказались внутри. Табличка тихо хрустнула, но не сломалась.       — Теперь вложи её в мешочек, — сказал он, протягивая Нанами белый шёлковый мешочек с вышитой сакурой. — И завяжи тесёмкой. Обязательно на три узла. Три священное число. Оно означает прошлое, настоящее и будущее. То, что было, то, что есть, и то, что будет. Все три времени должны быть вместе, чтобы талисман работал. Понимаешь?       — Понимаю, — сказала Нанами, беря мешочек и красную шёлковую тесёмку. Пальцы немного дрожали, она боялась ошибиться, завязать неправильно, испортить.       — Не бойся, — сказал Мидзуки, заметив её волнение. — Ошибки здесь не бывает. Ты можешь завязать узлы так, как чувствуешь. Главное, чтобы их было три. И чтобы каждый из них был завязан с мыслью.       Нанами кивнула и начала завязывать. Первый узел — она думала о прошлом. О том, как они с Аей сидели за одной партой, но почти не разговаривали. О том, как Ая всегда была где-то рядом, весёлая, шумная, но они не были подругами. Они были просто одноклассницами. И Нанами жалела, что не подошла к ней раньше. Что не заговорила. Что потратила столько времени на одиночество, когда рядом был человек, готовый помочь.       Второй узел — она думала о настоящем. О вчерашнем дне. О том, как Ая заметила, что она ходит в одной и той же юбке, и не стала смеяться, а предложила помощь. О том, как они вместе пошли в торговый центр. О том, как Ая сказала: «Ты заслуживаешь носить красивые вещи». О том, как Нанами впервые за долгое время почувствовала, что у неё есть подруга. Настоящая.       Третий узел — она думала о будущем. О том, чтобы у Аи всё было хорошо. Чтобы она встретила кого-нибудь, кто будет смотреть на неё так, как она заслуживает. Чтобы сдала экзамены. Чтобы поступила в университет. Чтобы её кофе никогда не остывал, а жизнь была полна радости. Она затянула последний узел и выдохнула.       — Готово.       — Не совсем, — сказал Мидзуки. — Теперь самое важное. Положи талисман на ладони. Закрой глаза. Представь Аю. Представь, как она берёт этот талисман, как смотрит на него, как улыбается. Представь, как твоё пожелание доходит до неё. Как тепло. Как свет. Представь, что она чувствует себя защищённой. Что удача идёт за ней по пятам. Это и есть благословение. Без него талисман останется просто вещью. С ним он оживёт.       Нанами закрыла глаза. Она представила Аю, в школьной форме, и, конечно же, по стаканчиком кофе в руках. Представила, как отдаёт ей талисман в понедельник утром, перед уроками. Представила, как Ая смотрит на него, сначала удивлённо, не понимая, что это, потом радостно, когда до неё доходит. «Ты сама сделала? — спрашивает она, и её глаза становятся круглыми от удивления. — Серьёзно? Сама? Это мне?» И Нанами кивает: «Тебе. Носи. Он принесёт удачу». И Ая смеётся, тем самым звонким, заразительным смехом, который всегда заставляет людей оборачиваться. И говорит: «Ты чудо, Нанами. Настоящее чудо».       Она почувствовала, как талисман в её ладонях стал тёплым. Не от рук. Откуда-то изнутри. Словно в нём зажёгся маленький огонь. Словно её мысли, её любовь, её благословение действительно проникли в ткань и бумагу и остались там.       Она открыла глаза.       — Он тёплый, — сказала она шёпотом. — Я чувствую. Он правда тёплый.       — Это твоя сила, — ответил Мидзуки, и в его голосе прозвучала гордость. — Ты вложила в него часть себя. Часть своей души. Теперь он будет работать. Носи его с собой до понедельника, чтобы он пропитался твоей энергией, а потом отдай Ае. И она почувствует то же, что чувствовала ты, когда делала его. Тепло. Защиту. Любовь.       Нанами смотрела на маленький белый мешочек в своих ладонях. Он был тёплым и почти невесомым, но при этом казался... значительным. Как будто в нём действительно что-то было. Что-то важное. Что-то, чего нельзя увидеть глазами, но можно почувствовать сердцем.       — Я хочу сделать ещё, — сказала она, поднимая глаза на Мидзуки. — Для госпожи Танаки. Помнишь, я рассказывала. Она хозяйка цветочной лавки. У неё камелии расцвели в тот же день, что и в храме. Мне кажется, это не случайно. Мне кажется, она тоже часть всего этого.       — Хорошо, — сказал Мидзуки. — Сделаем талисман для госпожи Танаки. А потом ещё один. Для того, кто нуждается. Для того, кто придёт в храм сегодня или завтра. Для того, кого ты ещё не знаешь, но кто уже в пути.       Нанами взяла следующий мешочек: на этот раз красный, с вышитой на нём веткой сливы, и положила перед собой. Она провела пальцами по шёлковой ткани, чувствуя её прохладу и гладкость, и вдруг поймала себя на мысли, что ей нравится это ощущение. Нравится держать в руках что-то, что ещё не готово, но уже обещает стать чем-то важным. Чем-то, что будет греть чьё-то сердце.       — Для госпожи Танаки, — произнесла она вслух, словно пробуя эти слова на вкус, и посмотрела на Мидзуки. — Помнишь, я рассказывала тебе о ней? Она хозяйка цветочной лавки, той, что на углу. У неё камелии расцвели в тот же день, что и в храме. Я тогда подумала: это не случайно. Она ведь живёт рядом. Может быть, храмовая сила распространяется и на неё тоже?       — Возможно, — ответил Мидзуки, и в его голосе прозвучала задумчивость. — Храмовая земля это не только то, что внутри ограды. Она простирается дальше, чем видят глаза. Те, кто живут рядом, кто часто проходят мимо, кто думают о храме, они тоже попадают под его влияние. Особенно если в храме есть божество.       — Значит, я на неё влияю? — спросила Нанами, и в её голосе прозвучало удивление. — Даже не зная об этом?       — Да. Твоё присутствие здесь, как камень, брошенный в воду. Круги расходятся далеко. Ты можешь не видеть их, но они есть.       Нанами задумалась. Она вспомнила госпожу Танаку — её серебристые волосы, аккуратно уложенные, её тёплую улыбку, её руки, которые так бережно держали цветы. Вспомнила, как та рассказывала о муже, с которым они сажали камелии сорок лет назад, и как её глаза блестели от слёз, когда она говорила, что камелии расцвели впервые за три года. «Может, это он мне привет передал», — сказала она тогда.       — Она очень добрая, — сказала Нанами, глядя на красный мешочек. — Когда я покупала у неё цветы для маминого алтаря, она всегда клала в букет лишнюю веточку. Говорила: «Это для твоей мамы. Пусть ей там будет светло». Она верила, что мама меня видит. Что она смотрит на меня оттуда. И от этого мне самой становилось немного светлее.       Мидзуки слушал, не перебивая. Он сидел напротив, сложив руки на коленях. В утреннем свете, проникавшем сквозь сёдзи, его глаза казались почти прозрачными.       — Тогда пожелай ей того же, — сказал он. — Того, чего она желала твоей маме. Пусть ей тоже будет светло. Пусть её камелии цветут. Это будет справедливо.       — Справедливо, — повторила Нанами, и это слово прозвучало у неё в устах как-то особенно весомо. — Да. Это будет справедливо.       Она взяла кисточку, обмакнула в тушь и начала писать. На этот раз иероглифы выходили ровнее, может быть, потому что рука уже привыкла, а может быть, потому что она думала не о том, как пишет, а о том, для кого пишет. Она представляла госпожу Танаку, не просто как знакомую из цветочной лавки, а как человека, который прожил долгую жизнь, полную радости и горя, и не очерствел, а остался добрым.       «Госпоже Танаке. Пусть в вашей жизни всегда будет свет. И пусть ваши камелии цветут каждый год».       — Хорошо, — сказал Мидзуки, заглядывая в табличку. — Очень хорошо. Ты чувствуешь разницу? Первый талисман ты делала с волнением. Второй — с уверенностью. Ты учишься.       — Правда? — Нанами посмотрела на него. — Я не замечаю. Мне кажется, я просто... делаю.       — Это и есть учёба. Когда ты просто делаешь, не задумываясь о том, правильно или нет, значит, ты уже научилась.       Она сложила табличку пополам, аккуратно, ровно посередине, вложила в красный мешочек и взяла тесёмку. На этот раз золотую. Она провела ею между пальцами, чувствуя, какая она гладкая и прохладная.       — Три узла, — сказала она. — За прошлое, настоящее и будущее.       — Да. За всё, что было, что есть и что будет. Всё связано. Всё едино.       Она завязала первый узел, думая о прошлом госпожи Танаки. О её муже, с которым они вместе сажали камелии. О том, как они, наверное, стояли вдвоём в саду, молодые, счастливые, и он говорил: «Давай посадим здесь белую. А здесь — розовую». О том, как она потом, сорок лет спустя, смотрела на расцветшие камелии и плакала, потому что его уже не было рядом.       Второй узел — думая о настоящем. О том, как госпожа Танака каждое утро открывает свою лавку, расставляет цветы, улыбается прохожим. О том, как она, может быть, до сих пор разговаривает с мужем, мысленно, про себя, когда остаётся одна. О том, как она живёт дальше, несмотря ни на что.       Третий узел — думая о будущем. О том, чтобы у неё было здоровье. Чтобы цветы не вяли. Чтобы камелии цвели каждый год, напоминая ей о муже и о том, что любовь не умирает. Что она просто становится другой. Как красная нить, которая не рвётся, а превращается в память.       Она затянула последний узел и, не дожидаясь подсказки, положила талисман на ладони и закрыла глаза. Представила госпожу Танаку — её лицо, её руки, её улыбку. Представила, как отдаёт ей талисман. Как госпожа Танака берёт его, смотрит на вышитую ветку сливы и говорит: «Спасибо, Нанами-тян. Ты хорошая девочка. Твоя мама гордилась бы тобой». И от этих слов внутри разливается тепло, такое же, как от талисмана.       Она открыла глаза. Талисман в её ладонях был тёплым.       — Готово, — сказала она. — Теперь третий. Для того, кто нуждается.       — Для того, кто нуждается, — повторил Мидзуки, и его голос прозвучал задумчиво. — Это особый талисман. Ты не знаешь, кому он достанется. Ты не знаешь его имени, его лица, его истории. Ты просто желаешь добра тому, кто в нём нуждается. Тому, кто, возможно, сейчас сидит где-то и не знает, что делать дальше. Это требует открытого сердца. Ты готова?       Нанами на мгновение задумалась. Она вспомнила девушку из параллельного класса, ту, что стояла у окна и смотрела на сакуры. Её тонкую, дрожащую красную нить с тугими узелками. Её глаза, полные такой глубокой, застарелой грусти, что у Нанами сжималось сердце. Она не знала её имени. Не знала, что с ней случилось. Но она знала, что этой девушке нужна помощь.       — Я всё думаю о той девушке из школы, — сказала она, глядя на белый мешочек. — О той, что стоит у окна на переменах. У неё красная нить…тонкая, с узелками. Такая хрупкая, что кажется, вот-вот порвётся. Я не знаю, кто она и что с ней. Но я чувствую, что ей нужна помощь. Может быть, этот талисман достанется ей. Может быть, кому-то другому. Но я хочу, чтобы он был. Для того, кто потерял надежду.       — Тогда сделай его, — сказал Мидзуки. — Для того, кто потерял надежду. Для того, кто стоит у окна и не знает, что делать дальше. Для того, чья красная нить натянута до предела. Ты можешь ему помочь. Даже не зная его имени.       Нанами взяла третий мешочек: белый, без вышивки, самый простой, и табличку. Задумалась над тем, что написать. Слова не шли. Она вертела кисточку в пальцах, смотрела на пустую табличку и не знала, с чего начать.       — Я не знаю, что написать, — призналась она. — Для Аи было легко. Для госпожи Танаки тоже. А для незнакомца... Что ему нужно? Что я могу ему дать?       — Напиши то, что ты сама хотела бы услышать, когда тебе было плохо, — сказал Мидзуки. — Вспомни тот вечер. Когда ты сидела на скамейке в парке. Когда ты думала, что всё кончено. Что бы ты хотела услышать тогда?       Нанами закрыла глаза. Она вспомнила. Холодная скамейка. Письмо отца в сумке. Слёзы, которые она не могла остановить. И ощущение, что она совсем одна. Что никому нет до неё дела. Что мир рухнул.       «Ты не одна. Всё наладится. Держись». Вот что она хотела бы услышать.       Она открыла глаза, обмакнула кисточку в тушь и написала. Быстро, не задумываясь о красоте иероглифов: «Ты не один. Твоя красная нить ещё не порвана. Держись».       Она сложила табличку, вложила в мешочек, завязала тесёмку. Первый узел — за прошлое того, кто возьмёт этот талисман. За всё, что с ним случилось. За боль, которую он пережил. Второй — за настоящее. За этот момент. За то, что он всё ещё здесь, всё ещё дышит, всё ещё держится. Третий — за будущее. За то, чтобы всё наладилось. За то, чтобы он нашёл свой путь. За то, чтобы его красная нить стала крепче.       Она положила талисман на ладони, закрыла глаза и представила свет. Просто свет. Тёплый, золотистый, как солнечный луч, проникающий сквозь сёдзи. Представила, как этот свет идёт от неё к кому-то, кто сейчас в темноте. К кому-то, кто не знает, что делать. К кому-то, кто потерял надежду.       «Ты не один, — прошептала она мысленно. — Я не знаю тебя. Но я с тобой. Держись».       Талисман в её ладонях стал тёплым. Она открыла глаза и посмотрела на три мешочка, лежащие перед ней на столике. Белый с сакурой — для Аи. Красный со сливой — для госпожи Танаки. И белый, самый простой, без вышивки — для того, кто нуждается. Они были маленькими и почти невесомыми, но в каждом из них была частица её души. Её силы. Её любви.       — Вот, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Три талисмана. Первые в моей жизни. Как думаешь, они сработают?       — Они уже работают, — ответил Мидзуки. — Ты это чувствуешь. И те, кому они предназначены, тоже почувствуют. Может быть, не сразу. Может быть, не в тот момент, когда получат их. Но они почувствуют. Потому что ты вложила в них не просто ткань и бумагу. Ты вложила в них сердце.       Нанами улыбнулась. Она смотрела на свои руки, те самые руки, которые ещё вчера держали школьную сумку и пакеты с покупками, а сегодня создавали талисманы. И ей казалось, что это правильно. Что это именно то, ради чего она здесь.       Нанами ещё немного посидела, глядя на три готовых талисмана, которые лежали перед ней на столике. Они были такими маленькими и невесомыми, что, казалось, могли улететь от одного дуновения ветра. И всё же в них было что-то весомое. Что-то, чего нельзя было измерить обычными мерками. Что-то, что существовало в другом измерении. В измерении сердца.       Она протянула руку и осторожно коснулась пальцем белого мешочка, того, что был сделан для Аи. Он всё ещё был тёплым. Она чувствовала это тепло кожей, и от него по телу разливалось спокойствие.       — Знаешь, — сказала она, не отрывая взгляда от талисманов, — когда я проснулась сегодня утром, я думала: суббота, выходной, можно ничего не делать. Просто сидеть на веранде, смотреть на сад, читать книжку. Может быть, помочь тебе с огородом. А вместо этого я сделала три талисмана. И мне кажется, это был самый лучший выходной в моей жизни. Хотя я почти ничего не делала, просто сидела и завязывала узелки. Но эти узелки... они как будто что-то изменили. Не в мире. Во мне.       — Иногда самые важные вещи делаются именно так, — ответил Мидзуки, и его голос прозвучал мягко, как шелест листвы за окном. — Тихо. Без спешки. Своими руками. Ты сегодня не просто завязывала узелки. Ты благословляла людей. Ты отдавала им часть своей силы, своей души, своего тепла. Это работа божества. Настоящая работа. Не та, что видна снаружи, а та, что происходит внутри.       — Ты говоришь так, будто я сделала что-то великое, — сказала она, и её щёки слегка порозовели. Она всё ещё не привыкла к похвале. — А я просто... посидела. Подумала о людях. Завязала тесёмки. Это же не подвиг.       — Именно. Подумала о людях. — Мидзуки подался вперёд, и его светлые глаза остановились на её лице. — В этом всё и дело, госпожа Нанами. Большинство людей думают только о себе. О своих проблемах, своих желаниях, своих тревогах. Они просыпаются утром и думают: «Что я буду есть? Куда я пойду? Что обо мне подумают?» А ты думала о других. Об Ае, которая помогла тебе вчера и ничего не попросила взамен. О госпоже Танаке, которая была добра к тебе, когда ты была ещё ребёнком, и дарила цветы для твоей мамы. О незнакомце, которому нужна помощь, о ком-то, кого ты даже не знаешь в лицо. Ты отдавала, ничего не прося взамен. И делала это не потому, что так надо, а потому, что не могла иначе. Это и есть суть божества. Не сила. Не власть. Не способность видеть красные нити. А вот это. Способность отдавать.       Нанами опустила глаза. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и думала о том, что он, наверное, прав. Она действительно не думала о себе, когда делала эти талисманы.       — Я просто делаю то, что кажется правильным, — сказала она наконец. — Не думаю о том, божество я или нет. Просто... если я могу помочь, я помогаю. Если могу сделать талисман, делаю. Это не требует каких-то особых усилий. Это как дышать.       — Ты делаешь это естественно, — сказал Мидзуки, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Как дышишь. И именно поэтому у тебя получается. Потому что настоящее благословение не требует усилий. Оно просто идёт из сердца. Как вода из родника.       — Знаешь, что я сейчас поняла? — сказала она, и её голос прозвучал задумчиво. — Я думала, когда делаешь талисман для кого-то, ты как будто отдаёшь ему кусочек себя. Своё тепло. Свою заботу. Но при этом самой тебе не становится меньше. А на самом деле наоборот, становится больше. Как будто тепло возвращается, умноженное на два.       — Потому что это тепло не вещь, — ответил Мидзуки. — Его нельзя измерить или взвесить. Нельзя положить в карман или запереть в шкатулке. Когда ты отдаёшь его, оно не убывает. Оно растёт. Как свет. Как любовь. Как всё настоящее. Так устроен мир, госпожа Нанами. Чем больше отдаёшь, тем больше получаешь. Не в денежном смысле. В другом. В том, который важнее.       Она ещё немного посидела, глядя на талисманы, а потом вдруг услышала звук: далёкий, едва различимый, но безошибочно узнаваемый. Шаги. Кто-то поднимался по каменным ступеням к храму. Шаги были лёгкими, женскими, и в них слышалась неуверенность, словно человек то ускорялся, то замедлялся, то почти останавливался, не зная, стоит ли идти дальше. Так ходят люди, которые пришли не из праздного любопытства, а с чем-то важным. С чем-то, что они долго носили в себе и наконец решились высказать.       Нанами подняла голову и встретилась взглядом с Мидзуки. Её сердце забилось быстрее, не от страха, а от волнения, смешанного с предвкушением.       — Кажется, кто-то пришёл, — сказала она, и её голос дрогнул.       — Да, — ответил Мидзуки спокойно, и его лицо осталось таким же безмятежным, как всегда. — Кто-то пришёл. Первая просительница.       — Я... — она запнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я не знаю, готова ли я. Я думала, у меня будет больше времени. Подготовиться. Настроиться. Придумать, что говорить. А тут…прямо сейчас.       — Время пришло, — сказал Мидзуки, поднимаясь. — Ты не можешь подготовиться к этому заранее. Каждая просьба уникальна. Каждый человек, который приходит в храм, приносит с собой свою историю, свою боль, свою надежду. Ты не можешь выучить правильные слова. Ты можешь только слушать. И говорить от сердца. Иди. Я буду рядом. Если понадоблюсь, я здесь. Но говорить с ней будешь ты.       Нанами встала, одёрнула домашнюю кофту и вдруг подумала, что выглядит не слишком торжественно. Не как божество. Но, может быть, это и к лучшему. Может быть, просителям не нужна торжественность. Им не нужен кто-то, кто смотрит на них сверху вниз. Им нужен кто-то, кто сядет рядом и выслушает. Кто поймёт. Кто не осудит.       Она вышла на веранду, и солнечный свет на мгновение ослепил её. А потом она увидела девушку.       Та стояла у подножия каменной лестницы, не решаясь подняться выше, и смотрела на храм с тем особенным выражением, какое бывает у людей, которые пришли сюда впервые и не знают, что делать дальше. Которые боятся, что их прогонят. Или что над ними посмеются. Или, что ещё хуже, что им просто не помогут.       Девушка была молодой, может быть, чуть старше Нанами, лет девятнадцати или двадцати. Одета в простое светло-серое платье с длинным рукавом, из тех, что носят студентки или молодые работницы, которые хотят выглядеть скромно и прилично. Её тёмные волосы были собраны в низкий хвост, перевязанный скромной белой лентой — не шёлковой, не атласной, а простой хлопковой, какую можно купить в любом магазине за копейки. На ногах были простые балетки, уже немного запылившиеся от долгой ходьбы.       Нанами спустилась на одну ступеньку вниз, чтобы не возвышаться над гостьей. Ей хотелось быть с ней на одном уровне. Не как божество с просителем, а как человек с человеком. Как женщина с женщиной.       — Здравствуйте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал мягко и приветливо. — Вы пришли в храм?       Девушка вздрогнула, словно не ожидала, что к ней обратятся так быстро и так... по-доброму. Она подняла голову, и Нанами увидела её лицо — бледное, с тонкими, почти изящными чертами, которые, наверное, могли бы быть красивыми, если бы не выражение глубокой, застарелой усталости. Под глазами залегли тёмные круги, такие бывают у людей, которые плохо спят уже несколько ночей подряд. Или недель. Или месяцев.       — Да, — ответила она тихо, почти шёпотом, и её голос прозвучал так, словно она не говорила ни с кем уже очень давно. — Я... я не знала, открыт ли храм. Я проходила мимо и... — она замолчала, не решаясь продолжать. Её пальцы, сжимавшие ремешок простой тканевой сумки, побелели от напряжения.       — Храм открыт, — сказала Нанами мягко. — Меня зовут Нанами. Я... ну, я служу здесь. Присматриваю за храмом. Вы можете подняться, если хотите. Здесь есть где посидеть. И чай есть, если вы замёрзли.       Девушка посмотрела на неё с удивлением, словно не ожидала, что в храме ей предложат чай. Потом медленно, очень медленно, словно всё ещё сомневаясь, поднялась по ступеням. Она двигалась осторожно, словно боялась что-то нарушить, какой-то невидимый порядок, какие-то правила, которые она не знала.       Когда она наконец встала на веранду, Нанами жестом пригласила её сесть на деревянную скамью у входа. Девушка села на самый край, словно была готова в любой момент вскочить и убежать. Её спина была прямой, как струна, а руки, лежащие на коленях, мелко дрожали.       — Меня зовут Юки, — сказала она, и её голос прозвучал так тихо, что Нанами пришлось наклониться вперёд, чтобы расслышать. — Я из соседнего района. Моя бабушка когда-то ходила в этот храм. Она говорила, что здесь помогают тем, кто... кто запутался. Кто не знает, как быть. Я не знала, работает ли храм сейчас. Но я решила попробовать. Я больше не знала, куда идти.       — Ваша бабушка была права, — сказала Нанами. — Здесь помогают. По крайней мере, стараются. Расскажите, что вас привело. Если хотите, конечно. Если не хотите, мы можем просто посидеть. Иногда этого достаточно. Иногда просто посидеть в тишине это уже помощь.       Юки долго молчала. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и её пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались снова и снова, словно она пыталась удержать что-то невидимое. Нанами видела, как трудно ей начать говорить. Как слова застревают где-то в горле, не в силах пробиться наружу. И она не торопила. Она знала: иногда самое важное, это дать человеку время. Время собраться с мыслями. Время набраться смелости. Время понять, что его здесь не осудят.       — Меня выдают замуж, — сказала наконец Юки. Её голос дрогнул на последнем слове, и она замолчала, само это слово «замуж» причиняло ей боль. — Родители договорились с семьёй жениха. Они знают друг друга давно, ещё с института. И вот... они решили, что мы должны пожениться. Что это будет правильно. Что так будет лучше для всех. Для семьи. Для бизнеса. Для будущего.       Она замолчала, и её глаза наполнились слезами. Но она не позволила им пролиться. Сдержала, сморгнула, словно привыкла к этому за долгое время.       — Он... он хороший человек, — продолжила она, и в её голосе прозвучала странная смесь уважения и отчаяния. — Наверное. Я видела его всего два раза. Он вежливый. Спокойный. Работает в офисе, в хорошей компании. Когда мы встречались, он был очень... корректным. Не пытался ничего такого. Просто разговаривал. Спрашивал, что я люблю, чем увлекаюсь. Он даже не пытался меня поцеловать. Сказал, что не хочет торопиться. Что хочет, чтобы я привыкла.       — Это звучит так, будто он неплохой человек, — осторожно заметила Нанами.       — Да. Наверное. — Юки опустила голову, и её голос стал ещё тише. — Но я не чувствую к нему ничего. Совсем. Понимаете? Он мне не противен. Он не делает мне больно. Он не грубый. Но когда я думаю о том, что проведу с ним всю жизнь... что я буду просыпаться рядом с ним каждое утро... что я буду готовить ему завтрак и улыбаться, когда он приходит с работы... Мне становится страшно. Так страшно, что я не могу спать. Я лежу ночью и думаю: а вдруг я никогда не узнаю, что такое любовь? Вдруг я проживу всю жизнь с человеком, которого не люблю, и умру, так и не узнав, каково это — когда сердце замирает от одного взгляда? Когда ты ждёшь встречи, как праздника? Когда ты смотришь на человека и думаешь: «Да. Вот он. Тот самый»?       Она замолчала, и по её щекам наконец потекли слёзы. Тихие, беззвучные, какие бывают у людей, которые привыкли плакать в одиночестве и не ждать, что кто-то их утешит. Нанами почувствовала, как у неё самой сжимается сердце. Она знала это чувство. Знала, каково это, когда твою жизнь решают за тебя. Когда ты не имеешь права голоса. Когда ты должна быть «хорошей дочерью» и делать то, что говорят.       — Расскажите мне о себе, — попросила она. — Не о женихе. Не о родителях. О вас. Что вы любите? Чем увлекаетесь? О чём мечтаете?       Юки подняла на неё заплаканные глаза, и в них мелькнуло удивление, как будто ей никогда не задавали этого вопроса. Словно никто никогда не интересовался ею самой, а не тем, что она должна делать.       — Я... я люблю читать, — сказала она неуверенно. — Романы. Про любовь. Про приключения. Про то, как люди путешествуют и находят своё счастье. Я люблю готовить. Особенно сладости. Моя бабушка научила меня печь пироги с красной фасолью. У неё был свой рецепт. И ещё я люблю музыку. Играю на фортепиано. Не очень хорошо, но... мне нравится. Когда я играю, я забываю обо всём. Как будто улетаю куда-то.       — А жених? Он знает об этом?       — Я... я не говорила ему. Мы виделись всего два раза. Оба раза говорили о чём-то общем. О погоде. О работе. О планах на будущее. О том, где мы будем жить после свадьбы. Он не спрашивал о фортепиано. И о пирогах. И о книгах. Наверное, ему это неинтересно.       — Или он просто не знает, что это важно для вас, — сказала Нанами. — Может быть, ему тоже страшно. Может быть, его тоже заставляют. Может быть, он такой же заложник этой ситуации, как и вы.       Юки замолчала. Она смотрела на свои руки, и в её глазах что-то изменилось. Она впервые задумалась о том, что жених может быть не врагом, а такой же жертвой обстоятельств.       — Я не знаю, — прошептала она. — Я никогда не думала об этом так. Я думала только о себе. О том, как мне страшно. О том, как я не хочу.       — Это нормально, — сказала Нанами. — Думать о себе это нормально. Вы имеете право бояться. Иметь право не хотеть. Иметь право сомневаться. Но, может быть, прежде чем принимать решение, стоит поговорить с ним? По-настоящему. Не о погоде и не о планах на будущее. А о том, что для вас важно. О фортепиано. О пирогах. О книгах. О том, чего вы боитесь. Может быть, он тоже боится. Может быть, он тоже не знает, что делать. И если вы поговорите, вам обоим станет легче.       Юки подняла на неё глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но в глубине, где-то далеко, мелькнула крошечная искра. Искра надежды.       — Вы... вы говорите со мной так, как будто я имею значение, — прошептала она. — Как будто мои чувства…это что-то важное. Дома мне так не говорят. Дома мне говорят: «Не позорь семью. Будь хорошей дочерью. Делай, что говорят. Мы лучше знаем, что для тебя хорошо». И я уже начала верить, что так и надо. Что я не имею права хотеть чего-то другого. Что мои желания, это каприз. Что я должна быть благодарна за то, что мне вообще нашли мужа.       — Имеете, — сказала Нанами твёрдо, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала. — Вы имеете право хотеть. Иметь право отказываться. Иметь право выбирать. Это ваша жизнь. Не ваших родителей. Не вашего жениха. Ваша. И только вы решаете, как её прожить. Может быть, вы выйдете за этого человека и будете счастливы. Может быть, нет. Но это должно быть ваше решение. Не навязанное. Не продиктованное страхом. А ваше.       Она поднялась, подошла к столику в главном зале и взяла один из талисманов, тот самый, третий, белый, без вышивки. Тот, что был сделан для того, кто нуждается. Тот, в который она вложила слова: «Ты не один. Твоя красная нить ещё не порвана. Держись».       Она вернулась к Юки и протянула ей талисман.       — Вот, — сказала она. — Это омамори. Талисман. Я сделала его сегодня утром. Я не знала, кому он достанется. Просто сделала для того, кто нуждается. Для того, кто стоит на распутье и не знает, куда идти. И мне кажется, это вы.       Юки взяла талисман дрожащими пальцами. Она держала его так осторожно, словно он был сделан из тончайшего стекла и мог разбиться от одного неверного движения. Посмотрела на белый шёлк, на три узелка, завязанных на тесёмке, на простоту, в которой было что-то бесконечно трогательное.       — Он тёплый, — прошептала она. — Почему он тёплый? Вы держали его в руках?       — Я вложила в него частицу себя, — ответила Нанами. — Когда делаешь талисман для кого-то, ты отдаёшь ему немного своего тепла. Своей силы. Своей веры в то, что всё будет хорошо. И теперь этот талисман будет греть вас. Напоминать, что вы не одна. Что кто-то на вашей стороне. Что кто-то верит в вас.       Юки прижала талисман к груди и заплакала, на этот раз не беззвучно, а громко, отчаянно, как плачут люди, которые слишком долго держали всё в себе. Которые наконец-то позволили себе расслабиться. Которые поняли, что здесь их не осудят. Нанами села рядом с ней на скамью и просто ждала. Она не пыталась утешать словами. Она знала, что иногда слова не нужны. Иногда достаточно просто быть рядом. Просто сидеть и молчать. Просто дать человеку выплакаться.       Юки наконец перестала плакать. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, по-детски, неуклюже, и посмотрела на талисман, который всё ещё сжимала в руке. Её пальцы, до этого дрожавшие, теперь стали спокойнее. Она провела большим пальцем по ткани, по трём узелкам, и её губы тронула слабая, едва заметная улыбка.       — Спасибо, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло после долгого плача, но в нём было что-то новое. Какая-то твёрдость, которой не было раньше. — Я... я не ожидала, что кто-то будет так добр ко мне. Я думала, что приду в храм, помолюсь и уйду. А вы... вы выслушали меня. Вы дали мне талисман. Вы отнеслись ко мне как к человеку. Я уже забыла, каково это.       — Это моя работа, — сказала Нанами, и её губы тронула лёгкая улыбка. — Выслушивать людей. Помогать им. Давать талисманы. Я, правда, только учусь, но... мне кажется, у вас всё получится. Вы сильная. Вы смогли прийти сюда. Вы смогли рассказать о том, что вас мучает. Это уже большой шаг.       Юки подняла на неё глаза, и в них, всё ещё красных от слёз, мелькнуло что-то похожее на надежду.       — Вы правда так думаете? Что я сильная?       — Правда. — Нанами кивнула. — Вы пришли сюда одна. Вы рассказали о своей боли незнакомому человеку. Вы плакали, но не сбежали. Это требует смелости. Гораздо большей, чем вы думаете.       Юки опустила глаза и снова посмотрела на талисман.       — Можно мне... можно мне прийти ещё? Если понадобится? — спросила она тихо. — Я не знаю, как сложится дальше. Может быть, я поговорю с женихом. Может быть, с родителями. Может быть, ничего не изменится. Но если мне станет опять страшно... можно мне прийти сюда снова?       — Можно, — ответила Нанами. — В любое время. Храм открыт для всех. И я буду здесь.       Юки кивнула, потом медленно поднялась со скамьи. Она всё ещё держала талисман в руке, прижимая его к груди, словно самую большую драгоценность. Её лицо всё ещё было бледным, а под глазами залегли тени, но в её осанке что-то изменилось. Плечи, которые были сжаты и напряжены, немного расправились. Спина, которая была согнута под тяжестью страха, стала чуть прямее.       — Спасибо, — сказала она ещё раз. — Я... я пойду. Мне нужно подумать. О многом.       Нанами поднялась вместе с ней и проводила её до лестницы. Юки спустилась по ступеням. Медленно, но уже не так неуверенно, как раньше, и, дойдя до подножия, обернулась.       — Можно ещё один вопрос? — спросила она.       — Конечно.       — Тот талисман, что вы мне дали... вы сказали, что сделали его сегодня утром. Для того, кто нуждается. Откуда вы знали, что я приду?       Нанами на мгновение задумалась. Она посмотрела на Юки, на её бледно-голубую ауру, на красную нить с узелками, на её заплаканные, но уже чуть более спокойные глаза.       — Я не знала, — ответила она честно. — Я просто... почувствовала, что он кому-то понадобится. Что кто-то придёт. Не знаю, как это объяснить. Это как... как предчувствие. Как будто храм подсказал мне.       Юки смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула. Медленно, словно принимая что-то важное.       — Этот храм... он особенный, — сказала она. — Моя бабушка была права. Здесь действительно помогают.       Она поклонилась, на этот раз низко, церемонно, как кланяются перед божеством, и пошла по каменной дорожке к ториям. Нанами смотрела ей вслед до тех пор, пока её фигура не скрылась за деревьями, и красная нить на её мизинце не перестала быть видна.       Когда шаги стихли, Нанами вернулась на веранду и опустилась на циновку рядом с Мидзуки. Она чувствовала себя странно: опустошённой, но в то же время наполненной. Как будто она отдала часть себя, но получила что-то взамен.       — Ну, — сказала она, глядя на сад, — кажется, я только что поговорила с первой просительницей.       — Да, — ответил Мидзуки, и в его голосе прозвучала гордость. — И ты справилась. Она ушла не с готовым решением, но с надеждой. А это самое важное. Ты не можешь прожить за неё её жизнь. Но ты можешь дать ей силы, чтобы она прожила её сама.       — Я всё время боялась сказать что-то не то. Сделать что-то не так. Я не знала, что говорить. Я просто... говорила то, что чувствовала.       — Это и есть единственный правильный способ. Говорить то, что чувствуешь. Слушать то, что говорят тебе. Не притворяться, что ты знаешь ответы на все вопросы. Потому что их не знает никто. Даже боги.       Нанами задумалась. Она смотрела на сад, на священное дерево, на каменные фонари, которые ещё не зажглись, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера она была обычной школьницей, а сегодня она сидит на веранде древнего храма, и к ней только что приходил человек за помощью. И она эту помощь дала. Не магическую. Не божественную. Просто человеческую.       — Знаешь, что самое удивительное? — сказала она. — Она спросила, откуда я знала, что она придёт. Про талисман. А я не знала. Я просто сделала его. Просто почувствовала, что он нужен. Как будто храм подсказал мне.       — Храм говорил с тобой, — ответил Мидзуки. — Ты его сердце. Ты слышишь его. Даже если не всегда понимаешь это.       — Это был хороший день, — сказала она. — Очень хороший. Я сделала талисманы. Поговорила с первой просительницей. И... кажется, я начинаю понимать, что значит быть божеством.       — И что же это значит? — спросил Мидзуки.       — Это значит быть рядом. Слушать. Не осуждать. Давать надежду. Не решать за людей, а помогать им решать самим. — Она повернулась к нему. — Правильно?       — Абсолютно правильно, госпожа Нанами. Абсолютно.