Печать небесного бога.

Иногда дом — это не место, где ты родился. Иногда это место, где ты впервые почувствовал, что нужен.

***

      Утро началось с запаха, который разбудил её раньше, чем пение птиц за окном. Этот запах был сложным, многослойным: сладковатый аромат карамелизованного соевого соуса смешивался с земляным духом варёных кореньев и едва уловимой остротой тёртого имбиря — той самой, что заставляет ноздри трепетать, а рот наполняться слюной ещё до того, как ты откроешь глаза. Нанами не открывала глаза сразу. Она лежала, уткнувшись носом в подушку, и позволяла этому запаху делать свою работу — медленно, осторожно вытягивать её из сна, в который она провалилась накануне вечером. Сон был глубоким и спокойным. Таким, какого у неё не было уже много лет. В старой квартире она всегда спала чутко, просыпалась от каждого шороха: от гудения электрички за окном, от шагов отца на кухне, от звука открываемой дверцы холодильника. Она лежала в темноте и прислушивалась, пытаясь понять, всё ли в порядке, не пора ли вставать и проверять, не забыл ли отец выключить газ. Здесь, в храме, всё было иначе. Здесь не было ни электричек, ни холодильника, ни отца. Здесь была только тишина.       Она открыла глаза и уставилась в потолок. Деревянные балки пересекались над ней, образуя сложный узор, и утренний свет, пробиваясь сквозь полупрозрачную бумагу сёдзи, рисовал на них причудливые тени от ветвей старой сосны, что росла у восточной стены храма. Тени двигались медленно, почти незаметно, словно дышали в такт ветру, и Нанами, глядя на них, вдруг поймала себя на мысли, что это зрелище, просто тени на потолке, кажется ей красивым. Умиротворяющим. В старой квартире она никогда не смотрела на потолок. Там была только трещина в форме паутины и выцветшие обои, на которые она наклеила в детстве несколько звёздочек, светящихся в темноте. Звёздочки давно отклеились, оставив после себя бледные следы клея.        Она лежала так несколько минут, просто глядя на тени. Потом села, потянулась, разминая затёкшие за ночь плечи. Футон был жёстким, гораздо жёстче, чем старая кровать в квартире, но она уже научилась спать на нём: сворачивалась калачиком, подкладывала руку под голову и проваливалась в темноту без сновидений. Мышцы по утрам немного ныли. Она бросила взгляд на школьную форму, висевшую на деревянной стойке у стены. Юбка, блузка, жилетка. Третий день подряд. Нанами протянула руку и провела ладонью по ткани юбки, проверяя, не сильно ли помялась за ночь. Помялась, конечно, но не критично. В храме было сухо, одежда не отсыревала, как в их старой квартире, где по утрам простыни казались влажными, даже если накануне не было дождя. Это было маленьким утешением, но всё же утешением.       «Сегодня пятница, — подумала она, разглаживая заломы на юбке и безуспешно пытаясь сделать их менее заметными. — После школы пойду в торговый центр. У меня теперь есть деньги, пусть небольшие, пусть из храмовых пожертвований, и я могу потратить их на себя. На то, что мне действительно нужно. На то, без чего нельзя жить нормальной жизнью». От этой мысли ей становилось немного неловко. Она не привыкла тратить деньги на себя, но и радостно одновременно. Словно она стояла на пороге чего-то нового. Какой-то новой, более правильной жизни.       Она встала, накинула жилетку поверх блузки, утро было прохладным, несмотря на весну, от пола тянуло холодком, и вышла в коридор. Половицы тихо скрипнули под босыми ногами. В кухне горел огонь в камадо, и Мидзуки стоял к ней спиной, помешивая что-то в глиняном горшочке длинной деревянной ложкой. Пар поднимался к потолку, разнося по комнате тот самый сложный, многослойный аромат.       — Доброе утро, госпожа Нанами, — произнёс он, не оборачиваясь.       — Доброе утро, — ответила она, опускаясь на циновку перед низким столиком. Она уже привыкла сидеть на полу. Сначала было неудобно, ноги затекали, спина ныла, но теперь мышцы привыкли, и она находила в этом даже что-то приятное: близость к земле, к дереву, к теплу, идущему от старого камадо.       Завтрак был уже накрыт, и Нанами, окинув взглядом плошки и мисочки, расставленные с той особой, почти художественной аккуратностью, которая была свойственна Мидзуки во всём, что он делал, почувствовала, как в животе заурчало. Варёный рис, посыпанный жареным кунжутом, зёрнышки блестели в утреннем свете, как крошечные драгоценности. Кусочки жареного тофу в густом тёмном соусе с вкраплениями тёртого имбиря. Маленькая мисочка с маринованными сливами умебоси — ярко-красными, сморщенными, источающими кисловатый аромат, от которого во рту собиралась слюна. И зелёный чай в керамической чашке, уже налитый, с тонким, едва уловимым запахом жасмина.       — Сегодня тофу, — заметила она, беря палочки и разглядывая золотистые кусочки. — Вчера была рыба. Такое чувство, что ты пытаешься накормить меня всем, что есть в храме.       Мидзуки наконец обернулся. Он вытер руки чистым полотенцем, аккуратно сложил его и опустился на циновку напротив неё.       — Рыбы не было, — сказал он. — Я ходил к ручью сегодня на рассвете, как обычно, но вода была мутной, и она не клевала. Я сидел на берегу почти час, а потом решил, что не стоит тратить время. Вернулся и приготовил тофу. Его я сделал сам, из соевых бобов, что выросли на огороде за храмом. Они созрели прошлой осенью, я хранил их в погребе. Надеюсь, тебе понравится.       Она отправила кусочек тофу в рот. Он был мягким внутри и хрустящим снаружи, идеальный контраст. Соус — сладковатым и пряным одновременно, имбирь приятно обжигал язык, оставляя после себя тёплое послевкусие. Рис с кунжутом был рассыпчатым, каждое зёрнышко отдельным, но при этом они слипались ровно настолько, чтобы их можно было подхватить палочками.       — Очень вкусно, — сказала она, прожевав. — Честно. Я никогда не ела такого тофу. В городе он совсем другой. Резиновый, безвкусный, как будто его сделали из пластика. А этот... он живой. Я чувствую, из чего он сделан.       — Это потому, что соевые бобы выросли в храмовой земле, — сказал Мидзуки, глядя куда-то в окно. — В ней есть сила. Сила этого места. Сила божества. — Он помолчал и перевёл взгляд на Нанами. — Твоя сила.       Она опустила палочки. Эти слова — «твоя сила» — всё ещё звучали для неё странно, почти нелепо. Какая у неё сила? Она не чувствовала ничего, кроме обычной человеческой усталости по вечерам и голода по утрам.       — Ты говоришь так, будто я что-то сделала, — сказала она. — Но я ничего не делаю. Я просто живу здесь. Ем твою еду. Хожу в школу.       — Ты живёшь здесь, — повторил он, и его голос прозвучал мягко, но настойчиво. — Этого достаточно.       — Я не делала ничего специально, — сказала она, качая головой. — Я просто была здесь.       — Именно. Просто была. И этого хватило, чтобы мёртвое дерево дало побег. Представь, что будет, когда ты начнёшь делать что-то специально.       Нанами вздохнула и вернулась к завтраку. Несколько минут они сидели в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня в камадо и далёким пением птиц. Она ела тофу и рис, пила чай, и постепенно внутри разливалось тепло, не только от горячей еды, но и от его слов. От осознания, что она кому-то нужна. Что она что-то значит. Что её присутствие здесь не случайность, а необходимость.       Потом она отставила пустую мисочку и сказала: — Помнишь, я вчера говорила, что пойду за одеждой после школы?       — Помню, — ответил он. — Ты говорила, что кроме школьной формы у тебя ничего нет.       — Так и есть. — Она бросила взгляд на свою юбку. — Третий день. Ещё немного..и она начнёт стоять сама по себе, ходить в школу вместо меня. Но одежда, это не всё. Мне нужно купить много всего.       Она замолчала, подбирая слова. Ей было немного неловко говорить о таких вещах с духом, который не нуждался ни в чём материальном, но она решила, что лучше быть честной.       — Когда я сбежала из дома, я взяла только школьную сумку, — сказала она, глядя на свои руки. — В ней только письмо отца, фотография мамы и её старый гребень. Это всё, что я успела взять. Я не думала тогда о вещах…я просто хотела уйти. У меня нет ни зубной щётки, ни расчёски, ни мыла, ни шампуня, ни полотенца, ни сменного белья, ни... — она запнулась, чувствуя, как щёки заливает румянец, — ни того, что нужно каждой девушке. Гигиенические вещи. Мне нужно купить всё. С нуля. Полностью.       Мидзуки молчал. Он не выглядел смущённым или удивлённым, только сосредоточенным, словно решал в уме какую-то сложную задачу.       — Я пытаюсь осмыслить это, — сказал он наконец. — Для меня это непривычно. Духи не нуждаются ни в чём подобном. Мы не стареем, не болеем, не чувствуем голода. Мы не нуждаемся в одежде — она часть нашей формы. Я никогда не задумывался о том, сколько всего нужно человеку, чтобы просто существовать. Чтобы тело функционировало. Чтобы чувствовать себя чистым. — Он помолчал. — Денег, что я дал тебе вчера, хватит?       Нанами мысленно подсчитала. Она примерно знала цены, не раз ходила по магазинам с мамой в детстве, а потом, когда стала старше, иногда заходила в торговый центр просто посмотреть, что продаётся, даже если не могла ничего купить.       — Должно хватить, если не покупать ничего лишнего, — сказала она. — Самое необходимое. Я не собираюсь тратить много. Просто чтобы было на что переодеться.       — А куда ты пойдёшь? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. — К портному? К лекарю?       Нанами невольно улыбнулась. Она представила, как заходит к лекарю, который живёт по соседству с портным в эпоху Эдо, и от этого образа ей стало легко. Мидзуки, заметив её улыбку, наклонил голову, явно не понимая, что его рассмешило.       — Прости, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Просто ты так говоришь — «портной», «лекарь», как будто мы живём в девятнадцатом веке. Сейчас всё по-другому. Сейчас есть торговые центры. Это такие большие здания, где много магазинов в одном месте. Там есть и одежда, и аптека, и всё остальное. Можно просто ходить и выбирать. Это удобно.       — В одном здании? — переспросил Мидзуки, и в его голосе прозвучало такое искреннее изумление, что Нанами снова улыбнулась. — И одежда, и лекарства, и... гигиенические вещи? Всё вместе?       — Всё вместе. И ещё куча других магазинов — косметика, еда, книги, электроника. Целый город под одной крышей. Там даже фонтан есть.       Мидзуки покачал головой медленно, задумчиво, словно пытался представить себе такое здание и не мог.       — В моё время всё было иначе, — сказал он. — За одеждой шли к портному, и он работал неделями. Снимал мерки, подбирал ткань, шил. Каждая вещь была уникальна. За лекарствами — к лекарю, который сам собирал травы в горах и смешивал снадобья по рецептам, передававшимся из поколения в поколение. За едой — на рынок, где торговцы знали своих покупателей по именам и откладывали для них лучшие товары. В этом был ритм. Порядок. Смысл. — Он помолчал, глядя в окно. — А теперь всё в одном здании. Мир стал компактным.       — И быстрым, — добавила Нанами. — Иногда слишком быстрым. Иногда хочется, чтобы он остановился хоть на минуту.       Мидзуки перевёл взгляд на неё. — Будь осторожна там, — сказал он. — Я знаю, что ты выросла в городе и привыкла к толпе. Но всё равно. В толпе легко потерять себя.       Нанами подняла на него глаза. Он говорил это серьёзно, без тени насмешки, и она вдруг поняла, что он действительно волнуется. За неё. За ту, кого знает всего пару дней.       — Я не потеряю, — сказала она. — У меня теперь есть храм. Есть ты. Есть место, куда я могу вернуться. Это помогает. Знать, что тебя ждут.       Он не ответил. Но уголки его губ дрогнули, то ли в улыбке, то ли в задумчивости. А потом он вдруг поднялся и подошёл к старому деревянному шкафчику в углу кухни. Мидзуки открыл дверцу и достал оттуда маленький тканевый мешочек, перевязанный белой тесёмкой. Вернулся к Нанами и протянул ей.       — Вот, — сказал он. — Возьми.       Она взяла мешочек в руки. Он был лёгким, почти невесомым, и от него исходил тонкий травяной аромат — смесь розмарина, шалфея и чего-то сладковатого, что она не могла определить.       — Что это? — спросила она, разглядывая мешочек. Ткань была грубой, но приятной на ощупь, а тесёмка завязана аккуратным узлом.       — Оберег. Я сделал его сегодня на рассвете, пока ты спала. Здесь травы из храмового сада: розмарин для ясности ума, шалфей для защиты, лепестки камелий для благословения. Я собрал их, высушил и сложил в этот мешочек на восходе солнца. Это важно для ритуала. — Он говорил спокойно, буднично, словно речь шла о чём-то самом обычном. — Он защитит тебя от мелких духов, что бродят по городу. Эти духи не опасны, не могут причинить вреда, но они могут докучать. Путать мысли, навевать тоску, сбивать с пути. Оберег не даст им приблизиться к тебе.       Нанами сжала мешочек в ладони. Ткань была тёплой. Не от огня, а от рук Мидзуки, которые держали его, пока завязывали тесёмку. От трав исходил тонкий, успокаивающий аромат.       — Ты сделал это для меня? — спросила она тихо, и её голос прозвучал глуше, чем она ожидала. В горле стоял ком.       — Да. Ты моё божество. Моя госпожа. Я должен защищать тебя, даже когда меня нет рядом. Даже когда ты в городе, далеко от храма. — Он помолчал. — Носи его с собой. В кармане, в сумке — где угодно. Он будет работать.       Она посмотрела на мешочек, потом на Мидзуки. Ей вдруг стало трудно говорить. горло сдавило, а к глазам подступили слёзы. Она не привыкла к такой заботе. Не привыкла, чтобы кто-то вставал на рассвете и делал для неё обереги. Чтобы кто-то думал о её безопасности, когда она шла по городу.       — Спасибо, — сказала она наконец, и её голос дрогнул. — Я... я не знаю, что ещё сказать. Я не привыкла, чтобы обо мне так заботились. Чтобы кто-то вставал на рассвете и делал для меня что-то.       — Теперь привыкай, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая тёплая нотка.       Она кивнула, не доверяя своему голосу, и положила мешочек в карман школьной жилетки. Он был маленьким, почти незаметным, но теперь, с этим оберегом, она чувствовала себя иначе. Спокойнее. Увереннее. Словно невидимая нить протянулась от храма к ней и теперь держала её, не давая потеряться в городской суете.       — Мне пора в школу, — сказала она, поднимаясь с циновки.       — Будь осторожна, госпожа Нанами.       — Я буду.

***

      Нанами вошла в класс за несколько минут до звонка. Утренний свет лился сквозь большие окна, заливая парты мягким золотистым сиянием, и в этом свете пылинки танцевали, как крошечные духи. В воздухе стоял привычный школьный запах. Она прошла к своему месту. Ей нравилось сидеть у окна. Отсюда был виден школьный двор, старые сакуры вдоль аллеи и кусочек неба , сегодня оно было чистым, голубым, с несколькими лёгкими облаками, плывущими куда-то на восток.       Она достала учебник по английскому, открыла на нужной странице и попыталась сосредоточиться на условных предложениях, но мысли её блуждали. Ая же влетела в класс за минуту до звонка. Она была, как всегда, немного растрёпанная — короткие волосы торчали в разные стороны, словно не расчёсывала их, а просто пригладила ладонью, и держала в руке неизменный стаканчик с кофе из автомата.       — Успела, — сказала она, обращаясь то ли к Нанами, то ли к самой себе. — Ещё бы минута и Такахаси бы меня убил. Он в прошлый раз сказал, что если я ещё раз опоздаю, он заставит меня переписывать учебник от руки. Ты представляешь? Весь учебник! От корки до корки! Это же триста страниц! У меня рука отсохнет.       Нанами повернулась к ней. — Ты могла бы выйти из дома на пять минут раньше.       — Не могла бы, — возразила Ая, отпивая кофе. — Я не могу выйти из дома, не прочитав утреннюю мангу. Это традиция. Ритуал. Если я нарушу ритуал, весь день пойдёт наперекосяк. Проверено. В прошлый раз, когда я не прочитала мангу, я получила двойку по математике и споткнулась на лестнице. В один день. Совпадение? Не думаю.       — И что за манга?       — Очень атмосферная, — оживилась Ая. — Там главный герой ронин, который путешествует по Японии и сражается с демонами. А ещё у него есть говорящий кот.       — Говорящий кот?       — Да! Он даёт ему советы. Правда, советы у него так себе. В основном он говорит: «Не ходи туда, там опасно», а ронин всё равно идёт. Типичный герой. Но кот очень милый. Я бы тоже хотела говорящего кота. Представляешь, как удобно? Сидишь, делаешь домашку, а кот тебе: «Не пиши это, там ошибка». Или: «Сходи за кофе, ты устала».       — По-моему, ты просто хочешь кофе, — заметила Нанами.       — Я всегда хочу кофе. Это моё топливо. Без кофе я не функционирую. — Ая сделала ещё глоток. — Фу, совсем остыл. Придётся на перемене бежать за новым.       Прозвенел звонок, и в класс вошёл господин Такахаси. — Good morning, class, — произнёс он. — Сегодня у нас последний урок перед выходными, так что давайте поработаем продуктивно. Откройте страницу семьдесят четвёртую. Мы продолжаем тему условных предложений третьего типа.       — «Продуктивно» на его языке значит «мы будем писать скучные упражнения, пока у нас не отсохнут руки», — прошептала Ая. — Я ненавижу пятничный английский. Почему нельзя просто посмотреть фильм? Есть же отличные английские фильмы. Про Шерлока Холмса, например. Или про Гарри Поттера. Я бы с удовольствием посмотрела Гарри Поттера на английском. Там и язык несложный, и сюжет интересный. А мы вместо этого пишем упражнения. Где справедливость?       — Потому что мы должны готовиться к экзаменам, — так же шёпотом ответила Нанами. — Фильмы это не подготовка.       — Экзамены это зло, — убеждённо сказала Ая. — Чистое зло. Их придумали люди, которые никогда не смотрели мангу и не пили кофе. У них было сухое, безрадостное детство, и теперь они мстят нам.       Господин Такахаси постучал мелом по доске, призывая класс к тишине.       — Итак, условные предложения третьего типа, — начал он, записывая на доске пример. — Они используются, когда мы говорим о событиях в прошлом, которые не произошли. Например: «Если бы я вышел из дома раньше, я бы не опоздал на поезд». На английском это будет: «If I had left home earlier, I would not have missed the train». Обратите внимание на структуру: в придаточной части используется Past Perfect — had и третья форма глагола, в главной части — would have и третья форма глагола. Это важно. Запомните.       Он продолжал писать на доске, и мел заскрипел, выписывая ровные строки. Нанами открыла тетрадь и стала записывать, но её мысли снова уплыли. Она думала о том, что жизнь похожа на условные предложения третьего типа: мы постоянно думаем о том, что могло бы быть, если бы мы поступили иначе. «Если бы я не остановилась в том парке...», «если бы я не вмешалась в разговор тех двоих...», «если бы отец не ушёл...» Но прошлое нельзя изменить, и она это знала. Можно только жить дальше. Строить новую жизнь из того, что осталось.       — Момодзоно-сан! — Голос господина Такахаси вывел её из задумчивости. Она вздрогнула и подняла глаза. Учитель стоял у доски и смотрел на неё поверх очков. — Вы меня слышите? Я спросил: как будет «Если бы я знал ответ, я бы поднял руку»?       Нанами на мгновение замешкалась, но быстро собралась. — If I had known the answer, I would have raised my hand.       — Верно. Молодец. А теперь следующий пример...       Ая, сидевшая рядом, тихо фыркнула. — «Молодец», — передразнила она шёпотом. — Ты у нас отличница. Я так и знала.       — Я не отличница, — так же шёпотом ответила Нанами.       — Ну да, конечно. Просто у тебя талант к языкам, и ты всё запоминаешь с первого раза. А я вот сижу и думаю: Где была моя голова?       — Ты читала мангу, — напомнила Нанами.       — Манга была важнее, — вздохнула Ая. — Но сейчас я об этом жалею.       Урок тянулся долго. Господин Такахаси объяснял грамматику, вызывал учеников к доске, задавал вопросы, и время от времени его голос становился строже, когда кто-то отвечал неправильно. Ая, сидевшая рядом, откровенно скучала: она подпёрла голову рукой и рисовала в тетради каких-то забавных зверьков, отдалённо напоминающих кошек. У одного из них была корона, у другого — крылья. Нанами время от времени косилась на её рисунки и улыбалась.       Когда до конца урока оставалось десять минут, господин Такахаси сказал: — А теперь откройте тетради для проверочных работ. Небольшой тест на условные предложения. Десять вопросов. У вас есть ровно десять минут. Вопросы несложные, если вы слушали урок.       Ая трагически застонала, но тетрадь открыла. Нанами вздохнула и взяла ручку. Тест оказался действительно несложным, по крайней мере, для неё. Она быстро заполнила все пропуски, проверила написанное и отложила ручку. Ая, сидевшая рядом, мучительно грызла кончик ручки и что-то шептала себе под нос.       Когда тест закончился и тетради были собраны, прозвенел звонок на перемену. Ая с облегчением захлопнула учебник.       — Всё, — сказала она. — Я свободна. До понедельника. Английский, прощай. Я буду скучать. Нет, не буду.       — Ты же понимаешь, что экзамен через месяц? — спросила Нанами.       — Не напоминай. — Ая сделала страшные глаза. — Я живу в отрицании. Это мой осознанный выбор. В отрицании жить гораздо приятнее, чем в реальности. В отрицании я отличница, у меня нет долгов по домашке, и я свободно говорю на английском. А в реальности... ну, ты видела.       — Ты не так плохо знаешь английский, — сказала Нанами. — Просто ты не любишь грамматику.       — Грамматику невозможно любить, — отрезала Ая. — Грамматика это зло. Она была придумана, чтобы мучить людей. Если бы я была президентом, я бы запретила грамматику. Вообще. Пусть все говорят как хотят. Главное, чтобы понимали друг друга.       — Боюсь, президент не может запретить грамматику.       — Значит, я не хочу быть президентом. У них слишком мало власти.       Она потянулась и вдруг заметила что-то в окне. — О, смотри! Сакуры совсем облетели. Теперь только листья. Грустно.       Нанами посмотрела в окно. Действительно, лепестков почти не осталось. Ветви стояли голые, только кое-где ещё держались последние бледно-розовые цветки. «Вот и всё, — подумала она. — Ещё одна весна прошла. Сколько их ещё будет в моей жизни? Если я теперь божество, если я могу жить долго, очень долго... сколько вёсен я увижу? И не надоест ли мне это?». Она не знала ответа. Но сам вопрос казался ей странно важным.       Следующие уроки прошли своим чередом. Математика, где госпожа Ямамото объясняла квадратные уравнения, и её скрипучий голос навевал сон на половину класса. Нанами старательно записывала формулы, но мысли её то и дело возвращались к предстоящему походу в торговый центр. Она мысленно пересчитывала деньги в кошельке, прикидывала, что купит в первую очередь, представляла, как наденет новую кофточку и больше не будет ходить в одной и той же юбке третий день подряд.       Физкультура, где они бегали на стадионе, и Нанами, как обычно, отставала от всех. Она задыхалась, хваталась за бок, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, и думала о том, что никогда не была спортивной. В детстве она много болела, и врачи советовали ей больше двигаться, но в их районе не было спортивных секций, а денег на платные занятия не было. Так и выросла — слабой, невыносливой. Учитель, господин Такуми, кричал ей: «Момодзоно, быстрее! Ты что, черепаха?! Шевелись!» Она кивала и пыталась ускориться, но ноги не слушались. Мышцы горели, дыхание сбивалось, и к концу дистанции она почти падала.       Ая, пробегавшая мимо на втором круге, она была быстрее Нанами, хотя тоже не спортсменка, подмигнула ей и на бегу сказала: — Не переживай! Черепахи тоже выигрывают! В сказках!       — В сказках! — выдохнула Нанами. — А в реальности они просто медленные!       — В реальности они живут сто лет! Это тоже победа!       После физкультуры, когда они переодевались в раздевалке, Ая вдруг спросила: — Ты что, никогда не занималась спортом?       — Нет, — ответила Нанами, завязывая шнурки. — У меня никогда не было времени. И денег на секции.       — Странно. Ты выглядишь так, будто могла бы быть хорошей бегуньей. У тебя фигура подходящая. Лёгкая, стройная. Если бы ты тренировалась, ты бы всех обгоняла.       — Вряд ли. Я не очень люблю бегать.       Последним уроком была история. Господин Ито, пожилой учитель с тихим голосом, рассказывал о реформах периода Мэйдзи. Он говорил о том, как Япония открылась миру после столетий изоляции, как строились железные дороги и заводы, как люди учились жить по-новому.       — Перемены всегда пугают, — сказал господин Ито. — Люди боятся нового. Они цепляются за прошлое, даже когда прошлое уже не может им помочь. Но те, кто принимает перемены, они выживают. Они растут. Они строят будущее.       Нанами задумалась над этими словами. Она тоже боялась перемен. Боялась потерять старую жизнь, какой бы тяжёлой она ни была. Но теперь, оглядываясь назад, она понимала: старая жизнь не могла ей помочь. Только новая — с храмом, с Мидзуки, с её пробуждающейся силой давала ей шанс. Шанс на что-то лучшее.       Когда прозвенел последний звонок, она с облегчением захлопнула учебник и стала убирать все вещи в сумку. День был долгим, но теперь впереди был вечер.       — Слушай, — начала Ая, — я, конечно, всё понимаю. Ты у нас девушка скромная, загадочная, с тайнами, которые ты никому не рассказываешь. Я уважаю твои тайны, честно. Но я не слепая. Я заметила.       — Что ты заметила? — спросила Нанами, хотя уже догадывалась, о чём пойдёт речь.       Ая прищурилась, глядя на подругу тем самым изучающим взглядом, который означал, что она сейчас будет говорить серьёзно.       — Ты третий день ходишь в одной и той же одежде, — сказала она. — Я, конечно, понимаю, что школьная форма — это школьная форма, и мы все ходим в одинаковом. Но ты... — она сделала паузу, подбирая слова, — ты выглядишь так, будто у тебя просто нет другой одежды. Вообще никакой. И я подумала: может, тебе нужна помощь?       Нанами вздрогнула. Она ожидала этого вопроса, рано или поздно Ая должна была его задать, но всё равно не была готова к тому, что он прозвучит так прямо и так... участливо.       — У меня правда нет другой одежды, — сказала она тихо, глядя на свою сумку. Ей было трудно произнести это вслух, но она заставила себя. — Так получилось. Я сейчас живу в другом месте и не успела взять вещи из старого дома. Обстоятельства так сложились. Но сегодня я как раз собиралась пойти за покупками. После школы. У меня есть немного денег, на самое необходимое хватит.       Ая помолчала, переваривая услышанное. Её лицо, обычно такое подвижное и весёлое, стало серьёзным и даже немного растерянным. Она не стала задавать лишних вопросов — «почему ты не взяла вещи?», «что случилось со старым домом?», «где ты теперь живёшь?», «почему у тебя нет другой одежды?», и Нанами была ей за это безмерно благодарна.       — Не, так дело не пойдёт, — заявила Ая. — Я иду с тобой.       — Что? — Нанами удивлённо подняла брови.       — Ты, конечно, извини, но у тебя вкус... как бы это помягче сказать... специфический. Очень специфический. — Ая скрестила руки на груди и посмотрела на Нанами с видом строгого учителя, который собирается отчитать нерадивого ученика. — Помнишь ту кофту, которую ты носила в прошлом году? Оранжевую, с зелёными полосками?       — Она была не оранжевая, а персиковая, — слабо запротестовала Нанами. — И полоски были не зелёные, а салатовые.       — Она была ужасная! — перебила Ая. — Я до сих пор не могу её забыть, хотя очень стараюсь. Это было похоже на аварию в магазине красок. Кошмар. Серьёзно, Нанами, тебе нужен надёжный советчик, который не даст тебе купить что-нибудь столь же чудовищное. И этот советчик — я. Как твой личный стилист-доброволец, я имею право решающего голоса.       — Ты просто хочешь походить по магазинам, — сказала Нанами, и уголки её губ дрогнули в улыбке.       — Конечно, хочу! — Ая ничуть не смутилась. — Я обожаю ходить по магазинам. Это моё хобби, моя страсть, моё призвание. Но это не отменяет того факта, что я абсолютно права. Ты без меня купишь что-нибудь ужасное, а потом будешь жалеть. Я тебя знаю. Ты будешь стоять перед вешалкой и думать: «О, это дёшево, надо брать», и возьмёшь какую-нибудь кофту, которая тебе вообще не идёт. А я этого не допущу.       — Ладно, — сдалась Нанами, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции. — Идём вместе.       — Отлично! — Ая просияла, — Тогда пошли. У меня как раз есть пара часов до того, как нужно будет возвращаться домой и делать домашку по английскому. Если я не сделаю её сегодня, Такахаси меня убьёт. А ты же не хочешь, чтобы меня убили?       — Не хочу, — улыбнулась Нанами, подхватывая сумку.       — Вот и славно. Тогда пошли тратить твои деньги.       Они вышли из класса вместе и направились к выходу. В коридорах ещё было многолюдно. Ученики спешили домой или на кружки, хлопали дверцами шкафчиков, перекрикивались. Ая же продолжала болтать. О том, какие вещи сейчас в моде, о том, что в торговом квартале открылся новый магазин с аксессуарами, и она давно хотела туда зайти, о том, что её мама снова купила какую-то ужасную кофту и заставляет её носить.       — Представляешь, — говорила Ая, когда они спускались по лестнице на первый этаж, — она купила мне свитер. С оленями. С оленями, Нанами! Мне восемнадцать лет, я уже взрослая женщина, а она хочет, чтобы я ходила в этом, как будто мне двенадцать и я собираюсь на рождественский утренник в детском саду.       — Может, ей просто нравятся олени? — предположила Нанами. — Они милые.       — Олени это не мило, это трагедия! — Ая трагически прижала руку ко лбу, изображая глубокое страдание. — Ты не понимаешь, потому что твоя мама, наверное, покупала тебе нормальные вещи. Красивые. Стильные. А моя... — она вздохнула, — моя считает, что я до сих пор ребёнок.       Нанами промолчала. Её мама покупала ей нормальные вещи. Только это было очень, очень давно.       У ворот школы Ая вдруг остановилась и повернулась к Нанами. Её лицо стало серьёзным, таким Нанами видела его редко.       — Слушай, — сказала Ая, и её голос прозвучал без обычного подтрунивания, без шуток, — я не знаю, что у тебя случилось. Ты не рассказываешь, и я не давлю. Я понимаю, что есть вещи, о которых трудно говорить. Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом. Хорошо?       Нанами почувствовала, как к горлу подступает тёплый ком. Она сглотнула, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, и часто заморгала, прогоняя подступающие слёзы.       — Спасибо, — сказала она, и её голос дрогнул. — Это... это очень важно для меня. Ты даже не представляешь, как важно. Я... я правда ценю это.       — Представляю, — ответила Ая и вдруг улыбнулась. Широко, открыто, по-своему. — А теперь пошли тратить твои деньги, пока магазины не закрылись. У нас миссия: превратить тебя из загадочной девушки в одной юбке в загадочную девушку с кучей красивых вещей.       И она хлопнула Нанами по плечу с такой силой, что та чуть не упала.       — Пошли, — сказала Нанами, улыбаясь. — Пошли.       Они вышли за школьные ворота и направились в сторону торгового центра. Весеннее солнце, уже начавшее клониться к закату, заливало улицы тёплым золотистым светом. В воздухе пахло нагретым за день асфальтом, выхлопными газами проезжающих машин и едва уловимым ароматом цветов из чьего-то сада.       Нанами и Ая шли по тротуару мимо небольших магазинчиков и кафе, из которых доносились запахи свежей выпечки и кофе. День был пятничным, и в воздухе чувствовалось то особое, едва уловимое настроение, которое всегда появляется в конце недели, смесь усталости от пяти учебных дней и предвкушения двух дней свободы. Нанами вдруг поймала себя на мысли, что раньше она ненавидела пятницы. Пятница означала, что впереди выходные, которые нужно провести в душной квартире. Теперь всё было иначе. Теперь пятница означала, что завтра она проснётся в храме. Никаких долгов, никаких коллекторов, никакого страха. Только она, Мидзуки и старые деревянные стены, которые становились ей всё роднее.       — Так, давай сразу договоримся, — сказала Ая, поправляя ремешок сумки на плече. — Мы не будем ходить по всему торговому центру. Это бессмысленно. У нас ограниченный бюджет и конкретная цель. Поэтому мы идём сразу на второй этаж, там есть отличный магазинчик. Он небольшой, но там реально хорошие вещи. И цены адекватные. Не то что в этих бутиках, где за одну кофточку просят как за мою месячную стипендию.       — Ты получаешь стипендию? — удивилась Нанами.       — Нет. Но если бы получала, то вот столько бы и просили. — Ая рассмеялась, и её смех, звонкий и заразительный, разнёсся по улице, заставив нескольких прохожих обернуться. — Ты вообще часто бываешь в торговом центре?       — Редко, — ответила Нанами. — Раньше заходила иногда, просто посмотреть. Когда не было денег. Просто ходила по магазинам, трогала вещи, смотрела на ценники. Это немного глупо, наверное, смотреть на то, что не можешь купить. Но мне нравилось.       — Ничего не глупо, — сказала Ая, и её голос прозвучал серьёзно. — Я тоже так делала, когда была мелкая. Мама давала мне карманные деньги, но их хватало только на кофе и какую-нибудь мелочь. А всё остальное я просто смотрела. Это развивает вкус. Ты учишься отличать красивое от некрасивого, даже если не можешь это купить. Это как... тренировка перед настоящей игрой. Понимаешь? Ты же не выйдешь на поле, не размявшись. Вот и со стилем так же. Сначала ты просто смотришь, запоминаешь, что тебе нравится. А потом, когда появляются деньги, ты уже точно знаешь, что тебе нужно.       — Наверное. Я никогда об этом так не думала.       — А ты начни. Ты вообще слишком мало думаешь о себе. Одежда это же не просто тряпки. Это способ сказать миру: «Вот она я. Такая. Смотрите». Когда ты носишь что-то, что тебе идёт, ты чувствуешь себя увереннее. Ты идёшь по улице и думаешь: «Я красивая». А когда ты думаешь, что ты красивая, ты и ведёшь себя иначе. Плечи расправляются, походка меняется, голос становится тверже. Это работает. Проверено.       — Ты прямо как психолог, — заметила Нанами, и в её голосе прозвучало искреннее уважение.       — Я как стилист-доброволец, — поправила Ая. — А стилист, это тот же психолог, только с вешалками. Мы лечим души через одежду. Это очень ответственная миссия, между прочим. Не каждый на такое способен.

***

      Торговый центр был большим стеклянным зданием, которое возвышалось над площадью, сияя в лучах закатного солнца, как гигантский аквариум. Огромные окна отражали небо и от этого казалось, что оно светится изнутри, словно внутри него горел какой-то волшебный огонь. Над входом висела яркая вывеска с названием, а из автоматических дверей то и дело выходили люди с пакетами в руках. Кто-то спешил, кто-то прогуливался, кто-то сидел на скамейках у фонтана перед входом и кормил голубей. Голуби, толстые и наглые, важно расхаживали по брусчатке, подбирая крошки, и совсем не боялись людей, они привыкли к ним, как привыкают к любой неизбежности.       — Обожаю это место, — сказала Ая, когда они подошли ближе. — Тут всегда так... живо. Столько людей, столько всего происходит. Я могла бы часами просто сидеть на лавочке и смотреть на прохожих. Это как кино, только в реальном времени. У каждого своя жизнь, своя история.       Они подошли к автоматическим дверям, которые разъехались в стороны с тихим шипением, словно приглашая их войти. Внутри торгового центра было шумно и многолюдно. Этот звук обрушился на Нанами, как волна: десятки голосов, смех, музыка, доносящаяся откуда-то сверху, плеск фонтана, шаги сотен людей по мраморному полу.       В центре атриума работал фонтан — большой, круглый, с мраморным основанием, на котором стояли каменные рыбы, извергающие воду из открытых ртов. Вода поднималась вверх несколькими струями и падала вниз с тихим, успокаивающим плеском, разбиваясь о мрамор и создавая вокруг себя облако водяной пыли.       — Ну что, — сказала Ая, оглядываясь по сторонам с видом полководца, оценивающего поле битвы, — с чего начнём?       — Давай сначала одежду, — сказала Нанами. — Аптека в конце. Чтобы не таскать лишние пакеты.       — Логично. Тогда пошли на эскалатор.       Они встали на ступеньки эскалатора и поехали вверх. Нанами держалась за поручень и смотрела на проплывающий мимо атриум. Люди внизу казались маленькими, как фигурки в кукольном доме. Она видела, как мама с коляской покачивает её, успокаивая младенца. Видела, как пожилая пара поднимается со скамейки и медленно идёт к выходу, всё так же держась за руки. Видела, как подростки смеются над чем-то на экране телефона. У каждого из них была своя жизнь, своя история, свои красные нити, которые, возможно, тянулись к кому-то другому в этом же торговом центре.       Она вдруг подумала о том, как странно устроена жизнь: ещё неделю назад она ходила в этот же торговый центр просто поглазеть на витрины, не имея возможности ничего купить. Она заходила в магазины, трогала вещи, смотрела на ценники и уходила, потому что денег не было. А сегодня у неё в кармане лежат деньги, пусть небольшие, и она может позволить себе выбрать то, что ей нравится. Пусть немного, пусть только самое необходимое, но может. Это было странное, почти забытое чувство — чувство, что у тебя есть выбор.       — Ты о чём задумалась? — спросила Ая, заметив её молчание. Она стояла на ступеньку выше и смотрела на Нанами сверху вниз, склонив голову набок, как любопытная птица.       — О том, как странно, — ответила Нанами. — Раньше я ходила сюда просто смотреть. Бродила по магазинам, трогала одежду, делала вид, что выбираю. А сама знала, что ничего не куплю. Просто... притворялась. А сегодня я могу купить. По-настоящему. Это непривычно.       — Привыкай, — сказала Ая твёрдо. — Ты заслуживаешь иметь свои вещи. Не чьи-то, не уценённые, не «сойдёт и так». Свои. Которые ты выбрала сама. Которые тебе нравятся. Это важно, Нанами.       — Ты так говоришь, будто одежда это оружие, — заметила Нанами.       — Так и есть. Одежда это оружие. А стиль — стратегия. И сегодня мы разработаем твою стратегию. Ты выйдешь отсюда другим человеком. Ну, или хотя бы в новой кофте.       Нанами ничего не ответила, но внутри у неё потеплело. Она не привыкла к таким словам. Она вообще не привыкла, чтобы кто-то говорил, что она чего-то заслуживает. Отец никогда этого не говорил, он слишком был занят своими долгами и своим горем, чтобы думать о том, чего заслуживает его дочь. Мама говорила, но это было так давно, что воспоминания почти стёрлись. А теперь Ая, её школьная подруга, с которой они ещё неделю назад едва общались, говорит ей это, и Нанами понимает, что это не просто слова. Это правда.       На втором этаже было чуть тише, чем на первом. Меньше кафе, меньше людей, больше магазинов одежды. Здесь пахло иначе. Тканью, духами и чем-то ещё, едва уловимым, что Нанами не могла определить.       Ая уверенно направилась в сторону небольшого бутика в углу, который выделялся среди остальных своей деревянной вывеской с ручной росписью. На вывеске было написано «Сакура» — просто, без лишних украшений, но буквы были выведены изящной каллиграфической кистью, и это придавало магазинчику какой-то особый шарм.       — Вот он, — сказала Ая, указывая на дверь. — Тот самый магазин. Я говорила здесь уютно. И цены нормальные. И продавщица приятная. Не то что в некоторых бутиках, где на тебя смотрят как на пустое место, если ты не одета в дизайнерские шмотки. Я туда один раз зашла, просто посмотреть, и на меня так посмотрели, что я чуть не испарилась от стыда. Как будто я не имею права там находиться, потому что у меня нет сумки за триста тысяч иен. А здесь по-другому. Здесь ты можешь быть собой. Здесь тебе рады, даже если ты просто смотришь.       — Ты прямо эксперт по магазинам.       — Я эксперт по жизни, — ответила Ая с гордостью. — Просто скромно об этом молчу. Ладно, пошли. У нас миссия. Сегодня ты выйдешь отсюда с пакетами. Это будет исторический день.       Она толкнула дверь, и над головой мелодично звякнул колокольчик — старомодный, латунный, висящий на тонкой цепочке. Нанами невольно подняла голову и заметила, что колокольчик был сделан в форме маленькой птички с расправленными крыльями. Такие вещи она видела только в старых фильмах, действие которых происходило в эпоху Тайсё или ранней Сёва. В современных магазинах обычно использовали электронные датчики, издающие резкий писк. А здесь колокольчик. Птичка.       — Смотри, колокольчик в форме птички, — сказала она, указывая вверх. — Это так... необычно. Я такие только в кино видела.       — Я же говорила! Здесь всё не как у всех, — ответила Ая. — Ладно, пошли. Кофты ждут.       Внутри было светло и чисто. Свет лился с потолка мягкими волнами, тёплый, чуть желтоватый, как свет масляной лампы. Ряды вешалок тянулись вдоль стен, и на каждой висело не больше пяти-шести вещей, не то что в больших сетевых магазинах, где одежда спрессована так плотно, что не продохнуть. Здесь каждая вещь висела на своём месте, и между ними было пространство — достаточно, чтобы можно было рассмотреть ткань, фасон, цвет.       На деревянных полках стояли коробки с аксессуарами. Шарфы из лёгкого шёлка, заколки для волос с маленькими цветами, тонкие кожаные пояса. Несколько манекенов в витрине были одеты в простую, но элегантную одежду, и Нанами на мгновение задержала взгляд на одном из них — на манекене было то самое серое платье с белым воротничком, которое она заметила ещё снаружи. Оно было простым, но что-то в нём притягивало взгляд. Может быть, то, как оно сидело на манекене свободно, но не мешковато. Может быть, сочетание цветов: серого и белого, такое спокойное, такое чистое.       Продавщица, женщина лет сорока с приветливым лицом и аккуратно уложенными волосами, подняла голову от книги, которую читала. Она была одета в простую, но элегантную блузку, видимо, из ассортимента магазина, и её макияж был настолько сдержанным, что почти не бросался в глаза. Она улыбнулась, не дежурной улыбкой «я-обязана-быть-вежливой», а искренней, словно она действительно была рада видеть новых покупателей.       — Добрый день! Добро пожаловать в «Сакуру». Я могу вам чем-то помочь? Что-то конкретное ищете?       — Мы пока просто посмотрим, — ответила Ая. — Спасибо.       — Конечно. Если что-то понадобится — я здесь, за кассой. Примерочные вон там, в углу. Не стесняйтесь, мерить можно сколько угодно. Если что-то не подойдёт по размеру я помогу найти другое.       — Спасибо, — сказала Нанами.       Продавщица вернулась к своей книге, а Ая взяла Нанами за локоть и потащила её к рядам с кофточками.       — Так, — сказала она деловито, оглядывая вешалки, как генерал оглядывает поле боя. — Сначала кофты. Это база. Без хорошей кофты никуда. Что ты обычно носишь? Какие цвета тебе нравятся?       — Тёмные, — ответила Нанами, проводя рукой по ряду вешалок. — Приглушённые. Не люблю яркое. Оно меня... не знаю, напрягает. Как будто кричит на меня.       — Отлично. Значит, никаких кричащих цветов. Никаких неоновых оттенков. Тёмные тона, глубокие, благородные. — Она скрестила руки на груди. — Знаешь, это даже интересно. Обычно я помогаю подругам выбирать что-то яркое, а тут тёмное. Это вызов. Я люблю вызовы.       — Я не знала, что у тебя есть другие подруги.       — Ну, есть. Не то чтобы много. Но есть. — Ая пожала плечами. — Ладно, давай не отвлекаться. Смотри.       Она вытащила первую кофточку, тёмно-зелёную, с круглым вырезом и длинными рукавами, и приложила её к Нанами. Сделала шаг назад, оценивая, и тут же сморщила нос.       — Нет. Слишком... болотное. Ты в этом будешь как лягушка. Не обижайся, но нет. Цвет не твой. Тебе нужен более глубокий, более насыщенный оттенок. Что-то с характером. Что-то, что скажет: «Я здесь, и я знаю, чего хочу».       — Я не обижаюсь, — сказала Нанами. — Я даже рада, что ты говоришь прямо. Лучше честно, чем купить и потом жалеть.       — Именно! — Ая просияла. — Честность это основа стиля. Если тебе что-то не идёт, лучше знать это сразу, а не через месяц, когда ты уже потратила деньги. Ладно, идём дальше.       Она повесила зелёную кофточку обратно и вытащила следующую — светло-серую, с мелкими пуговицами.       — Вот это? — Она приложила её к Нанами и тут же покачала головой. — Нет. Слишком скучно. Ты в этом будешь как мышь. Как серая мышка, которая сливается со стеной. А тебе не надо сливаться. Тебе надо выделяться. Понимаешь?       — Не очень, — честно сказала Нанами.       — Ну, это когда человек заходит в комнату, и все на него смотрят не потому, что он в чём-то ярком, а потому что от него исходит... не знаю, уверенность? Стиль? Когда одежда не кричит, а говорит. Понимаешь теперь?       — Кажется, начинаю понимать.       Ая перебирала вешалки дальше, вытаскивая одну вещь за другой и прикладывая их к Нанами. Она комментировала каждую: «Это слишком блёклое, ты в нём как привидение», «Это слишком тёмное, ты в нём как тень», «Это ничего, но фасон не твой, видишь, рукава слишком широкие?», «О, а вот это уже интересно... нет, показалось, цвет не тот». Нанами стояла и терпеливо ждала, чувствуя себя немного манекеном, но не возражая. В конце концов, Ая действительно разбиралась в этом лучше неё. И ей нравилось, что кто-то так серьёзно относится к тому, что она будет носить. Словно это действительно имело значение.       — Нет, нет, нет, — бормотала Ая, перебирая вешалки. — Всё не то. Где же ты, моя прелесть? Где та самая кофточка, которая изменит жизнь Нанами? Я знаю, ты где-то здесь. Выходи, я тебя не обижу.       — Ты с одеждой разговариваешь? — спросила Нанами, и в её голосе прозвучала смесь удивления и веселья.       — Конечно. Это часть процесса. Одежда любит, когда с ней разговаривают. Она тогда лучше сидит. Проверено. Ты думаешь, я шучу, но я серьёзно. Одежда чувствует отношение. Если ты берёшь вещь с любовью, она тебе отвечает тем же. Если с пренебрежением, она будет сидеть плохо. Это закон вселенной.       — И кто тебе это сказал?       — Никто. Я сама до этого дошла. Экспериментальным путём. Много лет исследований. — Ая говорила это с таким серьёзным лицом, что Нанами не могла понять, шутит она или нет. Впрочем, с Аей никогда нельзя было быть уверенной до конца.       И вдруг Ая замерла. Она вытащила очередную кофточку, и её лицо изменилось. Исчезло выражение придирчивого оценщика, сменившись чем-то похожим на благоговение.       — О, — сказала она тихо. — Вот оно.       Она повернулась к Нанами и протянула ей кофточку. Это была тёмно-бордовая кофта с длинными рукавами и маленькими перламутровыми пуговицами, которые поблёскивали в свете ламп, как крошечные жемчужины. Она была простой, никаких лишних деталей, никаких рюшей, вышивки или стразов, но в этой простоте чувствовалось что-то особенное. Чистые линии. Глубокий, насыщенный цвет, напоминающий старое вино в хрустальном бокале. Ткань была матовой, но с лёгким, едва заметным блеском, который появлялся при движении.       — Это... — начала Нанами, но слова застряли у неё в горле. Она просто смотрела на кофточку и чувствовала, как сердце бьётся быстрее. Она была красивой. Действительно красивой.       — Это то, что нужно, — перебила Ая с видом эксперта, который только что обнаружил шедевр. — Цвет глубокий, благородный. Пуговицы перламутр, это классика, никогда не выходит из моды. Фасон простой, но элегантный. Ткань приятная на ощупь, не синтетика, дышит. Я не знаю, кто это сшил, но этот человек заслуживает премию. Давай, примеряй. Живо. Время — деньги.       Она буквально впихнула кофточку Нанами в руки и подтолкнула её к примерочной. Нанами зашла в кабинку, задёрнула шторку и на мгновение замерла, глядя на кофточку в своих руках. Она была красивой. Она была новой, не чьей-то, не уценённой. Настоящая новая вещь, которую она выбрала сама. Ну, или почти сама.       Она стянула школьную блузку, та была уже немного помятой после целого дня, и надела кофточку. Ткань коснулась кожи — мягкая, прохладная в первый момент, но быстро теплеющая от тела. Она застегнула перламутровые пуговицы одну за другой. Поправила воротник, который лежал ровно, без единой складки. Одёрнула рукава, были длинными, но не слишком, ровно до запястья. И вышла из кабинки.       Повернулась перед большим зеркалом в полный рост, разглядывая себя. Из зеркала на неё смотрела незнакомая девушка. Та же Нанами. Те же глаза, те же волосы, но что-то в ней изменилось. Может быть, цвет кофточки делал её лицо более выразительным, подчёркивал линию скул и глубину глаз. Может быть, она просто давно не видела себя в чём-то новом и красивом. А может быть, дело было в том, как она держала спину. Прямее, чем обычно, увереннее. Словно эта кофточка давала ей право стоять прямо.       — Ну? — спросила она, поворачиваясь к Ае и разводя руки в стороны. — Как тебе? Честно. Я хочу знать правду.       Ая открыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала ничего. Она просто смотрела на Нанами долгим, изучающим взглядом, словно видела её впервые. Потом присвистнула тихо, почти благоговейно.       — Вот это да, — сказала она наконец. — Ты... ты выглядишь как принцесса из тёмной сказки. Серьёзно. Как будто ты живёшь в старом замке где-то в горах, выходишь гулять только по ночам, пьёшь чай с летучими мышами и разговариваешь с призраками. Очень красиво. Я не шучу. Это... это твоя вещь. Ты должна её взять.       — Ты опять про вампиров, — усмехнулась Нанами, но от зеркала не отходила, продолжая разглядывать себя. Ей нравилось то, что она видела.       — Ну а что? Тебе идёт этот образ. Загадочная девушка в тёмном. В этом что-то есть. Что-то такое... волшебное. — Ая скрестила руки на груди. — Короче, берёшь. Это не обсуждается. Если ты сейчас скажешь «нет», я куплю эту кофту себе и буду носить её каждый день, хотя мне этот цвет вообще не идёт. И это будет на твоей совести.       — Ладно-ладно, — сдалась Нанами. — Беру. Сколько она стоит?       Она нашла ценник, маленькую бумажную бирку, прикреплённую к рукаву, и посмотрела на цифры. Цена была приемлемой. Не самой низкой, но и не запредельной. Она помещалась в бюджет, который Нанами мысленно выделила на одежду. Она кивнула самой себе и сняла кофточку.       — Беру, — повторила она, уже увереннее.       — Отлично! — Ая просияла. — Одна вещь есть. Теперь дальше. Что у тебя по списку?       Дальше всё пошло быстрее, но не потому что они торопились, а потому что Нанами, окрылённая первой удачной находкой, стала чувствовать себя увереннее. Она больше не боялась смотреть на вещи, прикидывать, подойдут ли они ей, представлять, как она будет в них выглядеть. Ая, заметив эту перемену, одобрительно кивала и время от времени давала советы, но всё реже. Нанами всё чаще принимала решения сама.       Следующей находкой стала тёмно-синяя юбка — прямая, до колена, с небольшим разрезом сбоку. Нанами взяла её в руки, ощупала ткань — плотную, но не тяжёлую, и решила примерить. Когда она вышла из примерочной, Ая одобрительно кивнула.       — Хорошая юбка. Строгая, но не скучная. Разрез добавляет... ну, изюминку. Не слишком вызывающе, но и не по-старушечьи. Бери.       Потом они нашли простое серое платье с белым воротничком и тонким пояском на талии. Нанами долго смотрела на него, не решаясь взять, платья она носила редко, предпочитая более практичную одежду. Но что-то в этом платье притягивало её, может быть, тот самый манекен в витрине, который выглядел так элегантно. Она взяла платье в руки, провела по ткани, и Ая, заметив её колебания, тут же вмешалась.       — Ты что, с ума сошла? — сказала она. — Даже не думай сомневаться. Давай, примеряй. Я уже вижу, как оно на тебе сидит. Это будет идеально.       Нанами зашла в примерочную, надела платье и вышла. Ая, увидев её, всплеснула руками.       — Это же идеально! Смотри, как сидит. Поясок подчёркивает талию. Воротничок делает образ более... интеллигентным. Ты в этом похожа на студентку университета. На очень красивую студентку, которая изучает литературу и пишет стихи. Бери. Если ты сейчас скажешь «нет», я сама за себя не ручаюсь.       И Нанами взяла.       Дальше были мягкие домашние брюки — тёмно-серые, удобные, из приятной на ощупь ткани, в которых можно было ходить по храму, не боясь замёрзнуть. И чёрная кофточка с серебристой нитью, та самая, что при движении переливалась как звёздное небо. Ая, увидев её, просто сказала: «Бери», и Нанами не стала спорить. И тёплая вязаная кофта на случай прохладных вечеров, потому что весна весной, но вечерами в храме всё ещё было холодно, и старые стены плохо держали тепло.       Когда они наконец закончили, у Нанами в руках была целая стопка вещей. Она смотрела на них и чувствовала странное, почти забытое чувство — чувство удовлетворения. Чувство, что она сделала что-то важное. Что-то для себя. Впервые за долгое время — для себя.       — Ну вот, — сказала Ая, оглядывая добычу. — Совсем другое дело. Теперь у тебя есть одежда. Нормальная. Красивая. Твоя. Я горжусь Нами. Это была отличная работа. Ты была хорошим учеником, а я отличным учителем. Командная работа.       — Спасибо, — сказала Нанами. — Правда. Без тебя я бы... ну, я бы, наверное, купила первую попавшуюся кофту и ушла. Или вообще ничего не купила, растерялась бы и ушла.       — Я знаю. Именно поэтому я здесь. — Ая улыбнулась. — Ладно, пошли на кассу. А то мы тут уже целое состояние намеряли.       Они направились к кассе, но на полпути Нанами вдруг остановилась. В дальнем углу магазина, там, где был отдел традиционной одежды, висело кимоно. Тёмно-синее, с узором из белых камелий. Тех самых, что цвели в храмовом саду, она видела их каждое утро из окна своей комнаты, они были первым, что она замечала, просыпаясь. Простое, без вычурной вышивки, без золотых нитей, без блестящих украшений. Но до боли красивое. Каждая камелия была вышита вручную. Она видела это по тому, как лепестки чуть отличались друг от друга: у одной камелии они были шире, у другой — уже, у третьей один лепесток был чуть приподнят, словно его колыхал ветер.       Она замерла. Смотрела на кимоно, не в силах отвести взгляд. Что-то в этом кимоно притягивало её, может быть, цвет, такой глубокий, такой спокойный. Может быть, камелии, те самые, что цвели в храме. Может быть, воспоминание о маме, которая когда-то обещала купить ей кимоно.       Ая, заметив, что Нанами остановилась, обернулась и проследила за её взглядом.       — Кимоно? — спросила она, подходя ближе и разглядывая вышивку. — Ты серьёзно? Хотя... оно и правда красивое. Очень красивое. Смотри, какая вышивка! Каждая камелия как живая.       — Оно красивое, — тихо сказала Нанами.       Она подошла ближе, протянула руку и провела пальцами по ткани. Мягкая, прохладная, чуть шероховатая на ощупь — натуральный шёлк.       — У меня никогда не было кимоно, — сказала она задумчиво, продолжая гладить ткань. — В детстве мама хотела купить мне на праздник. Мы тогда пошли в магазин, в тот, что был на углу нашей улицы, и я увидела кимоно. Не такое, как это, другое, с розовыми цветами сакуры. Я сказала маме: «Я хочу вот это». Она посмотрела на ценник, потом на меня, и сказала: «Когда-нибудь, Нанами. Когда-нибудь мы купим тебе самое красивое кимоно, и ты пойдёшь в нём на фестиваль, и все будут смотреть только на тебя». Но денег тогда не хватило. Мы только-только начали жить после её болезни, и каждая монетка была на счету. А потом... — она замолчала, убирая руку от ткани. — Потом стало не до того.       Ая молчала. Она не знала, что сказать. Она не привыкла к таким откровениям. Нанами никогда не рассказывала о себе, о семье, о прошлом. А теперь вдруг рассказала. И Ая чувствовала, что это важно. Что эти слова подарок, который нельзя уронить.       — Может, сейчас? — спросила она наконец, и её голос прозвучал непривычно мягко, без обычного подтрунивания. — У тебя же есть деньги. Ты говорила, что накопила. Может, сейчас, то самое «когда-нибудь»? Твоя мама... она бы хотела, чтобы ты его купила. Я думаю, она бы хотела.       Нанами посмотрела на ценник. Цифры были выше, чем она надеялась. Не запредельно, но всё же... много. Слишком много для школьницы с ограниченным бюджетом.       — Дорого, — сказала она, вздыхая. — Очень дорого. И куда мне его надевать? Я школьница. Не на уроки же. Оно так и будет висеть в шкафу, и я буду смотреть на него и думать, что зря потратила деньги.       — Ну, мало ли. Фестиваль какой-нибудь, праздник... Ты же не всегда будешь школьницей. Когда-нибудь ты окончишь школу, и тогда... может быть, ты пойдёшь на фестиваль в этом кимоно. И твоя мама будет смотреть на тебя оттуда... ну, откуда-то. И улыбаться.       — Когда-нибудь, — повторила Нанами, и это слово прозвучало у неё из уст как эхо, как эхо маминого голоса, который она помнила смутно, но который до сих пор звучал в её памяти.       Она ещё раз провела пальцами по вышитым камелиям, чувствуя под пальцами каждую ниточку, каждый стежок, каждую прожилку на лепестках. Потом развернулась и пошла к кассе, прижимая к груди стопку выбранной одежды.       — Пошли, — сказала она. — У меня ещё дела. Аптека ждёт.       Ая бросила последний взгляд на кимоно, потом на Нанами. Но ничего не сказала и пошла следом.       У кассы они выложили покупки на прилавок. Продавщица провела каждую вещь через сканер, и аппарат тихо пищал, считывая бирки. Она работала ловко и аккуратно: складывала кофточки, заворачивала их в тонкую папиросную бумагу, укладывала в большой бумажный пакет с логотипом магазина — веткой сакуры с тремя цветками.       — Очень красивый цвет, — сказала она, упаковывая бордовую кофточку. — Вам очень идёт. Я видела, как вы примеряли и честно говоря, залюбовалась. Этот бордовый с вашими волосами просто созданы друг для друга.       — Спасибо, — сказала Нанами, чувствуя, как щёки слегка розовеют. Она не привыкла к комплиментам, особенно от незнакомых людей. — Его выбрала подруга. У неё глаз намётан.       — Не скромничай, — вмешалась Ая, стоявшая рядом и наблюдавшая за процессом упаковки с видом гордого творца. — Я только показала, а решение принимала ты. Я бы не стала тебя заставлять, если бы ты сама не хотела. Так что это твоя заслуга. Я просто... катализатор. Ускоритель реакции.       Продавщица улыбнулась и продолжила упаковывать вещи. Последней она положила в пакет чёрную кофточку с серебристой нитью и нажала кнопку на кассе. На экране высветилась итоговая сумма. Нанами посмотрела на цифры, мысленно сравнила с тем, что у неё было в кошельке, и выдохнула с облегчением. Она уложилась. Даже осталось немного на аптеку. Целая горсть монет.       — Итого, — сказала продавщица, — вот столько. Будете оплачивать наличными или картой?       — Наличными.       Нанами полезла в сумку, туда, где во внутреннем кармане лежал мешочек с деньгами, который дал ей Мидзуки. Она достала его, развязала тесёмку и аккуратно отсчитала нужную сумму: несколько купюр и горсть монет. Отдала деньги продавщице. Та пересчитала, кивнула и положила их в кассовый ящик.       — Спасибо за покупку. Носите с удовольствием. Приходите ещё.       — Спасибо вам, — сказала Нанами, забирая пакет. Он был довольно тяжёлым, стопка одежды весила прилично, но эта тяжесть была приятной.       Они вышли из магазина. Колокольчик снова звякнул над головой — птичка с расправленными крыльями качнулась на цепочке, словно прощаясь. Ая потянулась, разминая затёкшие плечи.       — Ну вот, — сказала она. — Одежда есть. Теперь ты не будешь ходить в одной юбке, и я не буду волноваться, что ты замёрзнешь. Честно говоря, я собой горжусь. Я отличный стилист. Мне нужно открывать своё агентство. «Агентство Аи: спасём вас от ужасной одежды».       — Звучит как слоган, — сказала Нанами. — Надо запомнить. Может, когда-нибудь и правда откроешь.       — Может, когда-нибудь, — согласилась Ая. — Ладно, что дальше? Аптека?       — Да. Она на первом этаже.       Они спустились на эскалаторе на первый этаж. Аптека находилась в дальнем крыле торгового центра — большая, светлая, с рядами полок и стеллажей, заставленных коробочками, баночками и тюбиками. Пахло травами, спиртом и чем-то неуловимо медицинским, тем самым запахом, который всегда царит в аптеках, независимо от времени года и местоположения. За прилавком стоял пожилой фармацевт в белом халате, с очками на цепочке, и раскладывал какие-то упаковки по полкам. Он поднял голову, увидел Нанами и кивнул мол, заходите, если что спрашивайте.       Ая остановилась у входа и демонстративно прислонилась к стене.       — Я здесь подожду, — сказала она. — В аптеках мне становится грустно. Тут всё такое... больничное. Как будто все люди болеют, и им нужно покупать лекарства. А я не хочу думать о болезнях. Я хочу думать о красивой одежде и о том, как мы классно провели время.       — Ты просто не хочешь заходить внутрь.       — И это тоже. Иди, я тебя здесь подожду. Только недолго. А то мне станет скучно, и я начну разговаривать с прохожими. А это опасно. Я могу заговорить кого-нибудь до смерти.       Нанами улыбнулась и вошла в аптеку. Она взяла пластиковую корзинку и медленно пошла по рядам, оглядывая полки. Ей нужно было много всего, и она мысленно проговаривала список, которому следовала: зубная щётка, паста, расчёска, мыло, шампунь, полотенце, прокладки, носки, бельё. Всё самое простое. Никаких излишеств.       Она начала с зубных щёток. На полке их было множество. Разных цветов, форм, степеней жёсткости. С мягкой щетиной, с жёсткой, с бамбуковой ручкой, с силиконовыми вставками. Нанами взяла самую простую — белую, с щетиной средней жёсткости, и положила в корзинку. Рядом взяла пасту — мятную, без отбеливающих добавок.       Потом прошла в отдел с расчёсками. Выбрала деревянную, с редкими зубьями, такую, которая не будет путаться в её длинных волосах и не будет бить их статическим электричеством, как пластиковые.       В отделе с мылом и шампунями она задержалась подольше. Здесь пахло сильнее — цветочные ароматы, фруктовые, травяные, и от этого разнообразия у неё слегка закружилась голова. Она взяла самое простое мыло — без запаха, без добавок, и шампунь для нормальных волос. Никакой экзотики. Только то, что нужно.       Полотенце она выбрала тёмно-синее, мягкое, из хлопка. Провела по нему ладонью, ворс был приятным, нежным, и представила, как будет вытирать им волосы после бани в храме. Это было такое простое, бытовое действие, но от мысли о нём ей стало тепло. Словно она строила свою жизнь из таких вот маленьких кирпичиков — зубная щётка, полотенце, расчёска. По кусочку. По крупице.       В отделе женской гигиены она на мгновение замерла. Стыд, глупый, иррациональный, но такой знакомый, подкатил к горлу. Ей всегда было неловко покупать эти вещи, даже когда она делала это в одиночку, даже когда рядом не было никого, кто мог бы увидеть. Но она заставила себя взять упаковку, те самые, которые покупала всегда, ещё когда жила в старой квартире, и быстро положила в корзинку, прикрыв сверху полотенцем.       В отделе с носками и бельём она выбрала несколько пар простых хлопковых носков — чёрных и белых, и нижнее бельё: самое простое, без кружев и узоров, белое и чёрное. Она не стала мерить, примерно знала свой размер, и просто положила всё в корзинку.       Когда она закончила, корзинка была полной. Она подошла к кассе и выложила покупки на прилавок. Фармацевт, пожилой мужчина с морщинистым лицом и добрыми глазами, методично просканировал каждую вещь. Он работал молча, без лишних комментариев, и Нанами была ему за это благодарна.       — С вас вот столько, — сказал он, указывая на экран.       Нанами отсчитала деньги, расплатилась и сложила всё во второй пакет. Теперь у неё было два пакета. Один с одеждой, другой со средствами гигиены и прочими необходимыми вещами. Она взяла их в обе руки и вышла из аптеки.       Ая, увидев её, присвистнула. — Ничего себе, — сказала она, отталкиваясь от стены. — Ты прямо как заправский шопоголик. Два полных пакета. Что ты там купила, мебель?       — Зубную щётку. И пасту.       — Ага, и ещё целый склад. — Ая заглянула в пакет, но ничего не стала трогать. — Ладно, не буду смотреть. Это твоё. Имеешь право на приватность. У каждого должно быть что-то, что он не показывает другим. Даже лучшим друзьям. Или стилистам-добровольцам.       Они направились к выходу из торгового центра. Солнце уже почти село, и небо за стеклянным потолком атриума окрасилось в глубокие розовые и лиловые тона. Людей стало меньше — вечер пятницы, все разъезжались по домам или, наоборот, собирались куда-то в кафе и бары.       Они вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным и свежим, пахло весной. Где-то вдалеке играла музыка, кажется, уличный музыкант на углу, и звуки флейты разносились по площади, смешиваясь с шумом города.       — Ну вот, — сказала Ая, останавливаясь. — Миссия выполнена. Ты теперь обеспечена одеждой и средствами гигиены. Можно жить.       — Спасибо тебе, — сказала Нанами. Она поставила пакеты на землю и посмотрела на Аю. — Правда. Без тебя я бы не справилась. Я бы купила что-нибудь не то, или потратила бы слишком много, или... не знаю. Ты мне очень помогла. По-настоящему.       — Ой, да ладно. — Ая махнула рукой, но было видно, что ей приятно. — Я же твой стилист-доброволец. Это моя работа. И я её сделала хорошо. — Она улыбнулась. — Слушай, может, повторим как-нибудь? Не в смысле опять за покупками, а просто... ну, погулять? Сходить куда-нибудь? В кафе, например. Когда у тебя будут деньги на кафе. Или в кино. Или просто в парк.       — Я бы хотела, — сказала Нанами. — Правда. Очень.       — Отлично. Тогда договорились. — Ая подхватила свою сумку. — Ладно, мне пора. Мама будет волноваться, если я задержусь. Она всегда волнуется, когда меня нет дома после восьми. Говорит, что в городе опасно, хотя я уже взрослая. Но ты же знаешь родителей, они никогда не перестают волноваться. Увидимся в понедельник?       — Увидимся.       Ая махнула рукой на прощание и пошла в сторону автобусной остановки. Нанами проводила её взглядом, потом подхватила пакеты и направилась к парку. 

***

      Солнце почти село, и небо становилось глубоким, тёмно-синим, как то кимоно, что она видела в магазине. В кармане лежал оберег, и она чувствовала его тепло. Пакеты оттягивали руки, но она не обращала внимания. Она думала о том, что сегодня сделала что-то важное.       Она вспомнила, как в детстве они с мамой ходили по магазинам. Это было одно из немногих воспоминаний, которое осталось ярким, несмотря на прошедшие годы. Мама всегда держала её за руку, крепко, но нежно, и говорила: «Смотри, Нанами, выбирай то, что тебе нравится. Не то, что дешёвое. Не то, что практичное. То, что нравится.». Тогда Нанами не понимала этих слов. Она просто хватала всё яркое, блестящее, и мама смеялась. Её смех был похож на звон колокольчика: «Нет, это слишком кричащее. Давай найдём что-то более... тебя». А теперь мамы не было, но её слова остались. И сегодня, выбирая одежду, Нанами впервые почувствовала, что делает именно то, о чём говорила мама. Выбирает то, что ей нравится. То, что отражает её, не ту Нанами, которая экономила каждую иену и носила что попало, а ту, которой она становилась. Спокойную. Уверенную. Собранную.        Старые тории показались впереди. Тёмные, увитые плющом, как старик, укутанный в шаль. Нанами прошла под ними, и знакомая тишина окутала её. Здесь, на территории храма, всё было иначе: воздух был гуще, тишина была глубже, и даже запахи были другими.       Она поднялась по каменным ступеням и увидела Мидзуки. Он сидел на веранде, как всегда, с чашечкой сакэ в руке, и смотрел на сад. Его светлое кимоно выделялось на фоне тёмного дерева. В его позе было что-то бесконечно спокойное, умиротворённое, словно он мог сидеть так вечность, просто глядя на сад и ожидая её возвращения. Когда он услышал её шаги, то повернул голову и улыбнулся.       — Добрый вечер, госпожа Нанами, — сказал он. — Ты вернулась. Я рад тебя видеть.       — Добрый вечер. — Она поставила пакеты на деревянный пол веранды и устало опустилась рядом, свесив ноги. Ноги гудели после долгой ходьбы, руки ныли от пакетов, но это была приятная усталость. — Я вернулась. И я всё купила. Всё, что нужно. Теперь у меня есть одежда. И много всего другого.       Мидзуки перевёл взгляд на пакеты. Он не спрашивал, просто ждал, когда она сама расскажет.       — Хочешь посмотреть? — спросила Нанами, кивая на пакеты.       — Если ты позволишь.       Она наклонилась и начала доставать покупки. Первой вытащила тёмно-бордовую кофточку с перламутровыми пуговицами. Ткань мягко зашуршала, когда она развернула её и протянула Мидзуки.       — Вот, смотри. Это выбрала Ая. Говорит, что цвет мне идёт. Говорит, что я выгляжу в нём как принцесса из тёмной сказки. Правда, я не совсем понимаю, что это значит, но, кажется, это комплимент.       Мидзуки взял кофточку в руки. Он делал это очень осторожно, словно держал не предмет одежды, а что-то хрупкое и ценное, как древний свиток или драгоценный камень. Его пальцы, длинные и тонкие, провели по ткани, ощупывая её текстуру. Он поднёс кофточку ближе к глазам, рассматривая швы, пуговицы, как свет играет на перламутре.       — Удивительно, — сказал он после долгой паузы. — Такая ровная строчка. Как будто машина делала. Ни одного кривого стежка, ни одной неровности. В моё время такое было невозможно.       — Так и есть, — подтвердила Нанами. — Машинная строчка. Сейчас почти вся одежда так шьётся. Это быстрее и дешевле, чем ручная работа. Зато каждая женщина может позволить себе иметь больше одной смены одежды. Не как в твоё время, когда кимоно было одно на всю жизнь, и его берегли как сокровище.       — В моё время каждая вещь была уникальна. Мастерица сидела над одним кимоно неделями, а то и месяцами. Каждый стежок она делала вручную, и двух одинаковых стежков не существовало в природе. В этом была душа. В каждой вещи была душа мастерицы, которая её создала. А здесь... всё одинаковое. Все швы ровные, как по линейке. — Он покачал головой, но без осуждения, скорее с задумчивостью. — Хотя, признаю, это красиво. По-своему. В этом есть свой порядок. Своя гармония.       — Это называется массовое производство, — сказала Нанами. — Оно дешевле и быстрее.       Мидзуки кивнул, продолжая разглядывать кофточку. — А эти пуговицы... они блестят, как жемчуг. Но это не жемчуг, я вижу. Что это за материал?       — Перламутр. Его делают из внутреннего слоя раковин. Видишь, как переливается?       — Из раковин? — Мидзуки поднял брови, и в его глазах мелькнуло искреннее удивление. — Люди научились делать пуговицы из раковин? И они такие ровные, круглые? Все одинаковые?       — Научились. Ты даже не представляешь, сколько всего изменилось.       Мидзуки покачал головой, но ничего не сказал. Он продолжал разглядывать кофточку, и Нанами, глядя на него, думала о том, как странно, должно быть, видеть мир через призму столетий.       Она достала остальные вещи и разложила их на веранде: тёмно-синюю юбку, серое платье с белым воротничком, мягкие домашние брюки, чёрную кофточку с серебристой нитью, вязаную кофту. Мидзуки разглядывал каждую, трогал ткань, задавал вопросы.       — А это что за ткань? — спросил он, ощупывая мягкие брюки.       — Хлопок. Ну, это растение такое, из него делают нитки, а из ниток ткань.       — Я знаю, что такое хлопок, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая обида. — В моё время его тоже использовали. Но эта ткань... она мягче. Тоньше. Как будто её обработали чем-то.       — Так и есть. Сейчас ткани обрабатывают по-другому. Технологии. Химия. Сложные процессы. Я сама не очень понимаю, но результат вот он. Мягкий, приятный на ощупь.       — Технологии, — повторил он, и это слово прозвучало у него из уст как что-то чуждое, но не враждебное. Просто незнакомое.       Нанами взяла серое платье и приложила к себе. — Как думаешь, мне пойдёт? Ая сказала, что да. Что я в нём похожа на студентку университета. На очень красивую студентку, которая изучает литературу и пишет стихи. Но Ая…она такая, она всегда преувеличивает. А мне важно твоё мнение.       Мидзуки посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, который был уже не взглядом исследователя, а чем-то иным. Более личным.       — Думаю, да. Серый цвет — спокойный. Он подходит к твоим глазам. И к твоему характеру. Ты не крикливая. Ты... сдержанная. Но в этом есть сила.       — Хочешь, я примерю? — спросила Нанами. — А то ты смотришь на них, как на музейные экспонаты.       — Примерь. Мне интересно посмотреть, как это выглядит на живом человеке.       Нанами взяла платье и ушла в свою комнату. Там она сняла школьную форму — юбку, блузку, жилетку, аккуратно сложила их на футоне. Надела платье. Ткань была мягкой, она скользила по коже и пахла новой вещью, тем самым запахом, который она вдыхала в магазине. Поясок она завязала на талии — получилось аккуратно, женственно. Воротничок лежал ровно, обрамляя шею. Она поправила волосы, провела ладонями по подолу, разглаживая невидимые складки, и вышла на веранду.       — Ну? — спросила она, останавливаясь перед Мидзуки и разводя руки в стороны. — Как я выгляжу? Только честно.       Мидзуки посмотрел на неё. Не так, как смотрел на одежду. Его взгляд задержался на ней дольше обычного, и в этом взгляде было что-то, чего Нанами не могла понять. Удивление? Восхищение? Всё вместе?       — Ты выглядишь как настоящая госпожа, — сказал он наконец. — Как хозяйка этого храма. Как женщина, которая знает себе цену и не нуждается в том, чтобы кому-то что-то доказывать.       — Хозяйка храма в сером платье? — Она улыбнулась. — По-моему, не очень сочетается. Хозяйка храма должна быть в кимоно.       — Почему? Серый цвет спокойствия. Цвет мудрости. В моё время его носили учёные и монахи. Он говорит о том, что человек не нуждается в ярких красках, чтобы быть замеченным.       — Ты прямо философ, — сказала она, садясь рядом с ним на веранду.       — Я просто стар, — ответил он. — За много лет поневоле становишься философом. Когда ты живёшь так долго, как я, ты начинаешь видеть суть вещей. И людей.       Нанами поправила подол платья и посмотрела на сад. — Я видела сегодня кимоно, — сказала она тихо, глядя на сад. — Там же, в магазине. Тёмно-синее, с камелиями. Как те, что цветут здесь.       — Почему не купила?       — Дорого. Да и куда мне его? Я школьница. Его надевают раз в год, на фестиваль или на выпускной. А у меня ни того, ни другого не предвидится. Оно так и будет висеть в шкафу, и я буду на него смотреть и думать, что зря потратила деньги. А я не могу позволить себе тратить деньги впустую.       — Раньше все женщины носили кимоно. Каждый день. С утра до вечера. Это было так же естественно, как дышать. Они просыпались, надевали кимоно, шли по своим делам. И никто не считал это чем-то особенным. Это была просто одежда. — Он помолчал. — А теперь это редкость. Праздник. Что-то, что надевают раз в год.       — Так и есть. Сейчас кимоно..это дорого и непрактично. Большинство девушек вообще не умеют завязывать оби. Этому надо специально учиться. Это целое искусство. А у меня нет времени учиться.       — Жаль. — Он повернулся к ней. — Тебе бы пошло. С твоими волосами и глазами тёмно-синее кимоно с белыми камелиями смотрелось бы очень достойно. Как у дочери самурая. Или как у жены настоятеля храма.       Нанами улыбнулась. Ей было приятно. Очень приятно. Она представила себя в этом кимоно, как она стоит на веранде, а Мидзуки смотрит на неё и говорит: «Ты прямо настоящая госпожа». И от этой картинки ей становилось тепло.       — Может быть, когда-нибудь, — сказала она.       — Когда-нибудь, — согласился он.       Они замолчали. И в этом молчании было что-то уютное, правильное. Словно они оба были именно там, где должны были быть.       — Завтра суббота, — сказала Нанами, глядя на сад. — Мне не нужно в школу. Как ты думаешь, кто-нибудь придёт в храм?       — Возможно. Храм пробуждается. Люди чувствуют это, даже если не понимают. Они могут прийти с молитвами, с просьбами. Или просто из любопытства. — Он повернулся к ней. — Ты готова, госпожа Нанами?       Она задумалась. Готова ли она? Понятия не имела. Она не знала, как принимать просителей, что им говорить, как благословлять. Она вообще многого не знала.       — Не знаю, — ответила она честно. — Но я попробую. Я хочу попробовать. Это мой храм. Моя работа. Моя жизнь. Я должна научиться.       — Ты справишься. — Мидзуки кивнул, и в его голосе прозвучала та самая тёплая нотка. — Я в тебя верю.       Она ещё немного посидела на веранде, глядя на сад и думая о завтрашнем дне. Потом поднялась, собрала покупки и сказала, что пойдёт спать. День был долгим, и завтра её ждал новый день, возможно, первый день, когда она будет не просто жить в храме, а служить в нём.       В своей комнате она аккуратно сложила новые вещи в старый деревянный комод, который ещё вчера был пустым, а теперь наполнился. Теперь там лежали её кофточки, её юбка, её платье, её брюки. Она провела рукой по ткани и улыбнулась.       Потом переоделась в домашние брюки и тёплую кофту, легла на футон и долго смотрела в потолок, думая о завтрашнем дне. И с этими мыслями она заснула — спокойно и глубоко, как засыпают люди, которые знают, что они на своём месте.