American idiot

***

Иисус неспешно брёл по улицам городка. Вечерняя пустошь навевала прохладу — ту особенную, зыбкую прохладу сумерек, когда воздух ещё хранит память о дневном солнце, но уже отдаёт грядущей ночью. Отсутствие фонарей ничуть ему не мешало. Розовый закатный луч разрезал синеву неба, поделив её на контрастные полосы — от светло-голубого, почти прозрачного, до густого тёмно-синего, в котором уже угадывались первые звёзды. Людей на улице было немного — так мало, что можно было издалека различить каждый силуэт, каждую тень, каждое движение. Иисус сжал руки в карманах и прыгнул на косую балку, что торчала у проезжей части. Старый рефлекс. Он проверял своё чувство адреналина — и, лишь убедившись, что созданная «опасность» заставляет тело вздрагивать до мурашек, перестал донимать его. Впереди стоял супермаркет 7-Eleven. Его неоновая вывеска заливала парковочные места мертвенно-белым светом, и в этом свете автомобили казались ненастоящими — декорациями к фильму, который никто не снимал. ДжоС услышал музыку из чьей-то машины — басы долбили так, что вибрировал асфальт под ногами, — и решил пробираться к заветному входу через ряды припаркованных авто. Ему не хотелось встречать группу подростков, что оккупировала другую сторону магазина. Дело было не в том, что ему не по нраву такая атмосфера. Он не боялся находиться среди них. Просто он чувствовал себя там не тем. Чужим. Как будто не в своей тарелке. Как будто все они говорили на языке, которого он не знал, и смеялись над шутками, которых он не понимал. У подростков было много мест для развлечений. Заброшки на окраине, тесные гаражи, чьи-то пустующие подвалы — там устраивали пьянки, танцы, драки, признания в любви и прочую ерунду, из которой состоит юность. Но 7-Eleven оставался самым популярным. Здесь всегда было многолюдно. Полицейские, казалось, даже не пытались отлавливать молодёжь — всё равно они возвращались снова, как перелётные птицы, как мотыльки на свет. Иисус быстрым шагом зашёл через автоматические двери и огляделся. Пусто. Консультанты, видимо, проверяли товары на будущий день. Он аккуратно прошёл мимо стендов с модными журналами — глянцевые обложки скалились белозубыми улыбками, — в сторону «обители». «Обитель» была служебным помещением: небольшая комнатка с туалетом и душевой, спрятанная в проходе между запасным выходом. О ней знали не все, но те, кто знал, — возвращались. Отворив дверь со скрипом, он снова огляделся и зашёл внутрь, закрыв её с тихим щелчком. Резкая смена света заставила его прищуриться. Попривыкнув, он разомкнул веки и осмотрел стены. Ничего не изменилось с его последнего прихода. Кажется, многие знали об этом месте — здесь было полно граффити. Разные стили, разные почерки, непонятные росчерки, наслоения аэрозольной краски и маркера. Некоторые слова было уже не разобрать — они тонули в хаосе линий, как крики в толпе. Возможно, их специально писали бессвязно — просто чтобы заполнить пустое пространство ныне грязных, когда-то белых стен. Он же считал всё это своей Библией. Будто каждая надпись была связана с ним, как предсказание из будущего, как послание, адресованное лично ему.

«Потерянная душа».

«Город кончается здесь».

«Падший».

«Ты в депрессии? Нет, это не считается».

Он ощупал карман джинсов. Маркер был на месте. Он достал его — привычным, почти ритуальным движением — и написал новые слова, пришедшие в голову. Те, что отражали его сознание здесь и сейчас:

«Жалкое правительство скоро ослабнет».

«Оставьте в покое наши пути развития».

Потом он подошёл к зеркалу. И замер. Из отражения на него смотрел человек, которого он не хотел узнавать. Что-то дрогнуло внутри — не страх, нет, — глухое, поднимающееся откуда-то из живота отвращение. Дрожь пробрала его от кончиков пальцев до шеи. Он схватился за горло одной рукой, сжимая — сильно, до белых костяшек, — а другой начал рисовать на зеркале косые линии. Чёрные полосы перечёркивали отражение, рассекали лицо на фрагменты, будто он пытался уничтожить самого себя — хотя бы на стекле.

«Иисус из предместий — проповедь».

Резким движением он ударил ногой по раковине. Та разлетелась на части, и звон осколков ударил по ушам — острый, пронзительный. Рука случайно наткнулась на осколок. Кровь моментально заструилась по свежей царапине — горячая, тёмная. Не отрывая взгляда от стен, он провёл ладонью по ним, имитируя маркер. Кровь оставляла неровный, рваный след — совсем не похожий на аккуратные линии граффити. Когда вся рука испачкалась, он оставил её отпечаток на самом высоком месте и, как заворожённый, оглядел всё вокруг. Внезапная дрожь — теперь уже по всему телу — заставила его опуститься на колени. Священное писание из многочисленных слов расплывалось перед глазами. Тёмные глаза Иисуса наполнились слезами. Он закрыл лицо руками, не помня себя от ненависти — к этому месту, к этим стенам, к самому себе. Попытался крикнуть, но услышал лишь сдавленный шёпот. Он был не в силах ничего сделать — только вздрагивал плечами, всхлипывая в такт мигающей лампочке.

***

Иисус вышел из «обители» только на рассвете. На улице по-прежнему было темно — тот особенный предутренний мрак, который кажется гуще ночного. Он оступился, наткнувшись на что-то большое и твёрдое, лежащее прямо на пути. Присел на корточки, чувствуя, как новый приступ дрожи подкатывает к горлу. Провёл рукой по краю предмета — круглое, плоское. «Дорожный знак», — догадался он, ощупывая выпуклые буквы. Ему стало интересно, что там написано. Он потащил знак к фонарному столбу — тяжёлый сука, — и, оказавшись в круге тусклого света, заметил, что испачкал обозначения своей кровью. Он попытался стереть капли рукавом, но они уже въелись в металл. На знаке была нарисована чёрная стрелка, обведённая по краям красным, и слова — выцветшие, почти неразличимые, подписанные кем-то очень давно: «There's nowhere to go from here!» Иисус ухмыльнулся. Такой знак мог висеть только у дороги — там, где показывают точное направление в места, где можно заплутать без навигатора. В места, откуда не возвращаются. — Ироничненько, — сказал он вслух и, достав маркер, приписал рядом своей все еще дрожащей рукой: «The delusion in nowhere will stay here forever!»