American idiot

      

***

Ты не тот, кто всё изменит. Ты тот, кто найдёт себя. И, может быть, этого достаточно.

***

— Я не хочу быть частью этого общества, — говорит он. Голос звучит тихо, но в нём нет сомнения. Только усталость. Только раздражение, которое копилось годами и наконец нашло выход. Вокруг — хаос. Бесконечный, бессмысленный, упакованный в глянцевую картинку. Телевизор орёт с утра до ночи, новости сменяют друг друга, и никто уже не отличает правду от лжи. Да и не хочет отличать. Государству плевать на тебя. Оно создаёт массу — послушную, одинаковую, готовую подчиняться. Готовую исполнять приказы, даже не спрашивая зачем. Ему всё равно, что ты чувствуешь. Всё равно, как ты живёшь. Ты — просто единица в статистике. Галочка в отчёте. Ноль или единица в чьей-то большой игре. — Всё, что я получаю от этого, — раздражение и смятение, — продолжает он. — Но почему люди продолжают верить? Почему они всё ещё слушают тех, кто обещает им золотые горы? Ведь никто, никогда не откроет им глаза на правду. Он замолкает. Ответ он знает сам. Им обещают красивую картинку. Глянцевую обложку. Жизнь, в которой всё просто: стань известным, собери славу, будь как твои кумиры — и ты будешь счастлив. Но никто не говорит о цене. Никто не упоминает, что стать кем-то — не так легко, как показывают по телевизору. Что если ты не впишешься в систему, тебя пережуют и выплюнут. Что для нормальной жизни нужна нормальная карьера, а не мечты о сцене, которые продадут тебя задёшево. Но поколение завтрашнего дня этого не слышит. Они хотят быть как те, кого показывают в прайм-тайм. Они хотят славы. Хотят, чтобы их лица узнавали. И плевать, какой ценой. У телевидения только одна цель — поглотить твой разум. Сделать из тебя марионетку. И оно делает это мастерски.

***

Джонни всё чаще думает об этом. Мир, в котором он живёт, не знает спокойствия. В нём всё предрешено — от того, какую музыку ты будешь слушать, до того, кем ты станешь через десять лет. Джонни это чувствует кожей. Неприятен ему не сам мир — мир слишком большой, чтобы ненавидеть его целиком. Ему неприятны чувства, которые этот мир вызывает. Пустота. Бессилие. Глухое, застарелое раздражение, от которого не избавиться. — Ты обычный человек, Джонни. — Ему твердят это все кому не лень. — Ты не можешь лезть в это. Если хочешь что-то поменять — начни с себя. Он кивает. Молчит. Не спорит. Но по ночам, лёжа в темноте, он шепчет в подушку: — Я не хочу так жить. Слова тонут в ткани, исчезают без следа. Сон не приходит. Напряжение копится, сдавливает грудь, не даёт дышать. Джонни понимает: даже если бы он попытался что-то изменить — ничего бы не вышло. Он не тот, кто перевернёт систему. Не тот, кто выйдет на площадь и поведёт за собой толпу. Он просто усталый парень, который сопротивляется сам себе — каждый день, каждый час, каждую минуту. Он не хочет сдаваться. Но отчаяние накрывает его, как мыльный пузырь — мягко, почти нежно, — и прижимает к стенке. Этот пузырь может лопнуть в любой момент. А может и не лопнуть. Может, он будет существовать годами — прозрачный, невидимый для других, — и однажды станет второй кожей. Всё зависит только от его выбора. — Ты изменишься сам? Или тебя изменит этот мир со своими правилами? — Я не поведусь на это, — говорит Джонни. — Что ж. Посмотрим.

W're not the ones who're meant to follow.