American idiot

Джинглтаун, Окленд, Калифорния.

Город, где родился Джонни. Но этот город так и не смог сродниться с ним — сколько бы лет ни прошло, сколько бы рассветов он ни встретил на его улицах, он всё равно оставался чужим. Как квартира, в которой живёшь слишком долго, но так и не распаковываешь вещи. Как разговор, который ведёшь по привычке, но давно не вслушиваешься в слова. Мать старалась. Она действительно старалась — воспитывать любовью, укутывать заботой, быть рядом, когда это было возможно. Отец же… Отцы. Их было много — мужские фигуры сменяли друг друга, как времена года, не задерживаясь надолго. Собирательный образ из этих мужчин застыл в памяти Джонни чем-то тёмным: гнев, отвержение, холод. Ни один из них не пытался понять его по-настоящему. Впрочем, и мать тоже. Они не понимали — и он не ждал от них этого. Он рано перестал верить, что кто-то вообще способен что-то изменить. Сами того не осознавая, оба родителя вложили в него две вещи: ярость и любовь. Скрепили ими его будущее состояние — как цементом. И теперь эти две силы жили в нём одновременно, раздирая изнутри.

I'm the son of rage and love.

The Jesus of Suburbia.

***

С детства Джонни не отличался активностью. Его не интересовали игры во дворе, шумные компании, приятели — всё, что составляло жизнь обычных ребят его возраста. Он был мало энергичен. Слишком тих. Слишком «в себе». Учителя разводили руками, родители списывали на характер, но никто не знал наверняка, с чем это связано. Почему он не может концентрироваться в школе. Почему не тянется к сверстникам. Почему смотрит в одну точку, пока остальные смеются. В конце концов, ему назначили лекарства. Сильные. Для концентрации внимания. С тех пор прошло несколько лет, и Джонни сидит на «диетах» из Риталина, запивая их газировкой и методично, день за днём, убивает свой желудок.

***

— Я не верю, что со мной что-то не так, — говорит он. — А если и так, то это из-за общества. Но если с обществом всё в порядке — тогда и у меня проблем быть не должно. Он живёт в этой установке, как в клетке. «Уловка-22». Замкнутый круг, из которого нет выхода. Он прокручивает эти мысли снова и снова, раз за разом, и до сих пор не понимает, что все они абсурдны. Что нельзя вылечить себя, обвиняя мир. Что нельзя обвинить мир, не заглянув в себя. — Хочешь сказать, что ты что-то большее, чем наркоман из пригорода? — ухмыляется голос. — Но ведь никому ещё не было плохо от моих «грехов». — Джонни пожимает плечами. — В конце концов, я даже не знаю, что именно я сделал.

No one ever died for my sins in hell.

— И не узнаешь. — Голос звучит ближе, интимнее, и в нём проступают дразнящие нотки. — Думаешь, ты сможешь спасти этот мир своими мыслями? Своими словами? Брось. Ты ведь не думаешь, что у тебя образ спасителя? Правда же? Джонни чувствует ухмылку — она не на лице, она внутри, в голове, в этом чужом голосе, который звучит так знакомо. Эти нотки задевают его самолюбие. Царапают. Голос продолжает: — Ты слишком помешан на этом. Если будешь таким занудой, у тебя точно есть все шансы на провал. Вспомни Иисуса из Назарета. Ты же совсем на него не похож. — М-м-м… — тянет Джонни. Он закрывает глаза — и видит крест. Настоящий, грубо сколоченный, с потёками крови. На нём — Иисус. Тот знал, на что идёт. Знал, ради кого. Ради них — грешников, которые, может быть, никогда и не попадут в это чёртово Поднебесье. Он пожертвовал собой осознанно. «Я чувствую, что никто бы не поддержал меня», — думает Джонни. «Эту работу оставили даже родители. Теперь они полностью безразличны ко мне. А если вспомнить, что я уже успел сделать и остался почти безнаказанным…» — Сложно… это. Он роняет голову на подушку дивана. Раскидывает руки в стороны — непроизвольно, бессознательно, — и застывает в позе распятия. Это такая же казнь. Сидеть перед телевизором день за днём и превращаться в беспомощного ублюдка. Комплекс Христа скрутил ему разум так сильно, что теперь он угасает от него — медленно, незаметно, как свет в комнате, где перегорела лампа. И он угасает не только от своих мыслей, но и от этой гостиной. Она прививает ему одиночество. Въедается в кожу запахом старой мебели и пыли. — Я просто мечтаю о том же, о чём мечтают все люди Америки, — вздыхает Джонни, не открывая глаз. — Но, наверное, этому никогда не сбыться. Почему все вокруг относятся друг к другу как к изгоям? Без капли уважения? Без всего? — Ну разве что, — фыркает Иисус, — все сейчас стремятся жениться, создать семью, пахать на работе без перспектив. Им вообще без разницы. Особенно на то, как разговаривать и как к кому относиться. Все с этим свыклись. Это уже нормально. — Он делает паузу, и голос его становится тише, жёстче. — Они не могут избавиться от этого. Так же, как ты — от своих… — Ты знаешь, что я не могу избавиться от этого, — перебивает Джонни. — Но я хотел бы. Думаешь, мне нравится подпитываться ими? Думаешь, мне нравится… Он не договаривает. Закрывается диванной подушкой — глупо, по-детски, но другого щита у него нет. — Я лишь имею в виду, — Иисус переходит на приглушённый тон, почти шёпот, — что для них это одно и то же. Может, они бы и хотели пойти против всех этих устоев, да просто не могут отвыкнуть. Он фыркает. И замолкает.