What does it mean to love?

Слёзы Миги падали на пыльный линолеум, как первые капли дождя, что разбиваются о раскалённый асфальт — беспомощно, отчаянно, оставляя тёмные пятна, похожие на маленькие раны мира. Воздух в кладовке спёртый, пахнет старой резиной от скакалок и затхлостью забытых мячей, и этот запах, казалось, въелся в его светлые пряди, делая его ещё более потерянным. Белые футболка казалась слишком чистой для его грязных мыслей, слишком невинной для слов, что эхом бились в голове. «Педик». Это слово — как осиное жало, застрявшее под кожей — жгло, пульсировало, отравляло кровь стыдом, которого он не понимал. Он поджал колени к груди, обхватив их руками, и тихонько заскулил, уткнувшись лицом в шорты. Вдруг дверь скрипнула, и в полумрак ворвался силуэт — две капли воды, но с твёрже поставленными плечами. Дали смотрел на брата, и в его голубых глазах читалась целая вселенная: от удивления до чего-то темнее, глубже, что шевельнулось в самой чаще сознания. — Миги, что случилось? — Голос старшего был тихим, как шорох листвы перед бурей. Миги поднял заплаканное лицо, и его губы задрожали, как осиновый лист на ветру: — Меня… назвали педиком… Они издевались. А я даже не знаю, что это… — Слова ломались, как сухие ветки, в его горле. — Почему они так злобно это говорят? Дали опустился рядом, и их плечи соприкоснулись. Старший молчал, изучая брата взглядом, в котором смешались жалость и что-то ещё, похожее на запретный плод, висящий слишком низко на ветке. — А ты правда хочешь знать? — произнёс он, и в его голосе появилась странная хрипотца, как будто он распробовал слово на вкус и нашёл его сладким. Миги вытер слёзы рукавом, оставляя разводы. Его голубые глаза, покрасневшие и влажные, как морская галька после прилива, уставились на брата: — Да. Просто любопытно. Дали не ответил словом — он ответил знаком. Его пальцы скользнули к светлым прядям Миги, и младший замер, как кролик перед удавом, но не от страха — от странного, щекочущего предвкушения. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно прожгло кожу сильнее любого клейма. — Дали, что ты… — выдохнул Миги, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, как птица в клетке. — Тише, — прошептал старший. — Просто замри. Дали наклонился и поцеловал его в лоб. Это был не братский поцелуй — это было причастие, ритуал, который менял их отношения навсегда. Его губы — мягкие, тёплые — оставили след, который горел ярче, чем солнце за окнами спортзала. — Можешь и меня так же потрогать, — разрешил Дали, и его голос был низким и тягучим, как мёд. Миги колебался, но его рука, словно живущая своей жизнью, потянулась вперёд. Он коснулся волос брата — тех же светлых, как пшеничное поле на закате, — и его пальцы задрожали. Случайно, или быть может не случайно вовсе, он задел рукой щёку Дали, и тот дёрнулся, как от удара током. — Как это понимать? — выдохнул Миги, отстраняясь, но не до конца — его ладонь всё ещё лежала на скуле брата. Дали поймал его запястье и медленно, очень медленно, переплёл их пальцы. В узком полумраке кладовки их дыхание смешивалось, и это было интимнее любого поцелуя. — Давай сегодня пропустим занятие, — сказал Дали, и его слова падали, как капли горячего воска. — Я покажу тебе, что это может означать. Миги смотрел на брата, и в его глазах разгорался огонь, пожирающий невинность. Он не знал, что ответить, но его тело уже склонилось к Дали, как тростник к воде, как мотылёк к пламени. Продолжение следует...