The Moirai and the Lair of Death and Vipers

      Земля под Гарри твердая, холодная и безжалостная, и он цепляется за это ощущение, за то, как она впивается ему в щеку, словно за спасательный круг посреди бушующего моря. Это камень, думает он. Огромные каменные плиты, которые то вздымаются, то опускаются, покрытые ямками, вмятинами и другими неровностями, оставшимися на их поверхности после грубой обработки.       Он чувствует, будто его самого высекают из камня. Будто от него постепенно откалывают кусок за куском, пока он не перестанет соответствовать тому образу, который сложился у него в голове.       Его собственному образу.       Чертежу, рассказывающему историю: «Кто такой Гарри Поттер?». Он гадает, когда же они удовлетворятся его новой формой. Или, может быть, они просто хотят стереть его целиком. Может, они ждут момента, чтобы вбить зубило в разлом у него внутри и расколоть его окончательно.       Кончики его пальцев прижимаются к краю плиты и соскальзывают в щель, где заканчивается один камень и начинается другой. Он чувствует затирку, как ему кажется, или, возможно, это просто грязь, скопившаяся между камнями за те годы, что они лежат здесь.       Он представляет, что камни темно-серые. Лишь представляет, потому что не может видеть, хотя света тут достаточно. Зрение в правом глазу заслонено — его лицо прижато к земле, так что видно лишь край собственного носа. Но он видит свет: размытый, теплый и мягкий. Контраст всему, что его окружает.       Но он не против. Это отвлекает от всего остального. Рука на середине спины, вжимающая его грудь в пол, сильная и тяжелая, как наковальня, удерживает его на месте. Другая рука на бедре заставляет его оставаться на коленях.       Он слышит в ушах чей-то скулеж, затем прерывистый вздох и смешок. Он заставляет себя снова сосредоточиться на камнях под ним.       Да. Серые.       Его лицо скребет по ним, двигаясь под тяжестью чужого тела позади.       Серые.       Наверное, серые. Хотя он не знает наверняка. Как бы сильно он ни старался, левым глазом он ничего не видит. Совсем ничего, даже темноты. Что с ним? Он... он болит. Он горит.       Рука на середине его спины сдвигается, чтобы грубо сжать затылок. Затем он слышит тяжелое дыхание и голос сверху: «Хочешь в очередь?» Этот голос — как масло, льющееся по позвоночнику, скользкий и приторный.       Повисает задумчивая тишина.       Камни серые, камни серые, камни серые.       Кто-то шмыгает носом.       — Обычно я не по мальчикам, но, полагаю, дырка есть дырка.       Второй голос старше и резче первого, и Гарри слышит какое-то позвякивание. Тот, что над ним, посмеивается.       Его лоб саднит от трения о землю, а пальцы сводит судорогой там, где они вцепились в край камня с отчаянием человека, повисшего на краю обрыва над верной смертью. А его глаз. Он горит.       — На безрыбье и рак рыба, — говорит маслянистый голос, пока Гарри резко заставляют осознать присутствие позади него — кто-то наваливается на заднюю часть его бедер, а затем внезапно исчезает. — А вот личико жаль — он был симпатичной птичкой, пока до него не добралась Беллатриса.       Лоб саднит. Пальцы сводит судорогой. Глаз горит. А камни серые.       — Хотя, полагаю, ты всегда можешь попросить дорогую Беллатрису позволить тебе присунуть ей, — продолжает первый голос с сальным смешком. — Но скорее уж она откусит тебе член, чем подпустит с ним к себе. Даже ее муженек не может на нее залезть.       Беллатриса.       Его глаз горит.       — И где она, кстати?       Сзади снова наваливается тяжесть, и его попытка вырваться инстинктивна, непроизвольна. Ему бы уже пора усвоить. Отсюда не сбежать.       Руки впиваются в его бедра и тянут назад.       Его лоб саднит. Пальцы сводит судорогой. Глаз горит. А камни серые.       — Прекрати, — рявкает грубый голос с нетерпением, словно отчитывая кота, дерущего ковер. — Она сказала, что ей наскучило смотреть, как мы играем с едой.       Камни серые, камни серые, камни серые.       Давление. Из него вырывается непроизвольный скулеж, и в ответ он слышит удовлетворенный вздох.       Его лоб саднит. Пальцы сводит судорогой. Глаз горит. Камни серые.

***

      Гарри слышал голоса, но не пытался прислушиваться. Он просто впитывал их. Чувствовал, как они вибрируют в груди и отдаются в ушах через пол. Кажется, там была женщина. И двое мужчин.       Мысль о мужчинах заставила что-то сродни ужасу, только более приглушенному, сжать его сердце. Сам того не желая, он обнаружил, что дышит прерывисто, короткими судорожными глотками, словно заяц, попавший в капкан. Послышались веселые смешки. Он попытался отгородиться от происходящего, опустошая разум от всех осознанных мыслей и позволяя ему бесцельно блуждать.       Он не хотел обращать внимания.       Обращать внимание было больно.       В самом начале он пытался — следить за всеми и каждым, отчаянно цепляясь за любую мелочь, за то, что можно было бы обернуть себе на пользу. Чтобы дать отпор. Чтобы сбежать.       Ему не потребовалось много времени, чтобы понять тщетность этой затеи. Побега не было. Отпора тоже. Была только боль.       Он не был уверен, остался ли на его теле хоть дюйм, который бы не болел, но некоторые места определенно выделялись.       Грудь — его рёбра. Даже дышать было больно, с каждым вдохом он слышал странный булькающий хрип. Это было похоже на утопление. Ни один вдох не мог утолить нарастающее, жгучее чувство кислородного голодания, которое постепенно им завладевало. Ему казалось, что он может умереть, но эта мысль пугала меньше, чем он ожидал. Она приходила ему в голову, когда один из мужчин — тот, чей голос напоминал пережаренное растительное масло — просунул руку под Гарри, чтобы расстегнуть ему штаны и вытащить ремень. Эта мысль его не напугала. Скорее даже принесла облегчение.       От воспоминаний о мужчине сверху сердце снова забилось быстрее, и на периферии сознания начала закипать паника. Он отогнал эту мысль и снова сосредоточился на физической боли. Концентрация на боли в теле служила отличным отвлекающим маневром от другой боли. Той, от которой хотелось кричать, плакать и сидеть в ужасающем молчании одновременно.       Голоса удалялись. Послышались шаги по каменным ступеням. Непроизвольно он метнул взгляд в сторону шума, но тут же бросил попытки проследить за уходом своих мучителей. Он всё равно толком не видел. Очки давно потерялись, он бы даже не сказал, когда, и всё вокруг сливалось в одно сплошное пятнистое марево.       С левым глазом тоже что-то было не так — что-то куда хуже расфокусированного зрения. Он... он пиздец как болел — теперь, когда он не думал о том, что, вероятно, захлебывается собственной кровью, его внезапно захлестнуло понимание того, насколько сильно он болел и горел. Что с ним случилось? Он не мог толком вспомнить.       Кажется... кажется, была женщина со знакомой безумной улыбкой. Она напомнила ему плакаты о розыске Сириуса. В лицо ему тыкали палочкой, в этом он был уверен — это было единственное, что находилось достаточно близко, чтобы сфокусировать зрение, — а потом... а потом...       Он подавил панику, истерику, ужас, боль и отчаяние, грозившие захлестнуть его с головой, и сосредоточился на том, чтобы стать чистым листом.       Он заставил себя избавиться от всех мыслей, вообразив, что находится посреди стерильного, пустого, огромного зала, который простирается на мили и мили и которому нет конца.       Ему нужна была защита — нужны были барьеры.       Он почти видел её. Огромную массивную стену, уходящую ввысь настолько, насколько хватало его мысленного взора. Она была серой и безупречной, без малейшей трещинки, за которую можно было бы уцепиться, чтобы перелезть через нее. Он прижался к ней ладонью и вздохнул с облегчением, ощутив под рукой твердость и осязаемость. Он придвинулся ближе, пока не прильнул к ней всем телом, отвернув лицо и закрыв глаза.       Он сделал глубокий успокаивающий вдох, задержал дыхание, затем выдохнул.       Сморщил нос.       Он мог... что-то почувствовать. Что-то у него на лице, прямо над бровью. Волоски на затылке встали дыбом, и он открыл глаза.       На него смотрел мужчина. Мужчина со знакомыми, как туннель, черными глазами.       Гарри открыл рот и закричал.

***

      Гарри не понимает, что происходит.       Он... кажется, он на улице.       Он слышит хруст гравия под ногами и гул голосов вокруг, который иногда грозит перерасти во что-то похожее на насмешки, прежде чем снова стихает.       Кто-то почти тащит его за собой, останавливаясь лишь для того, чтобы грубо схватить его за шею и подышать ему в лицо.       — Давай, мальчик. Такой милой пташке не стоит плакать.       Он плачет? Он не может понять.       Его резко останавливают, и он обнаруживает, что стоит на коленях. Колени горят от боли, и он впивается пальцами в гравий, хотя не уверен, чего этим добьется. Чей-то кулак скомкал рубашку на его плече. Пальцы гладят его по щеке и на мгновение скользят ему в рот. Он отшатывается, но их уже нет.       Он пытается взглянуть на того, кто его держит, но ему стоит огромных усилий хотя бы поднять голову, и даже тогда он понимает, что это не стоит того. Он всё равно почти ничего не видит. Он... он не уверен, но единственное объяснение этому — на него надели половину повязки. Или глазную накладку. Но зачем?       Он чувствует на себе новые взгляды и неуверенно поворачивается, чтобы найти их.       Господи... Боже, он так запутался. Он едва может думать. Едва может дышать.       Он слышит вокруг благоговейные вздохи.       — Поразительно, — бормочет кто-то.       Что поразительно? Ничего... ничего не изменилось. Вроде бы это живая изгородь, думает Гарри, и забор, а за ним, возможно, дом. Он не может разобрать. Всё такое расплывчатое.       Он снова чувствует на себе взгляды.

***

      Исторически сложилось так, что у Гарри всегда были сложные отношения с темнотой и замкнутыми пространствами.       В детстве они напоминали ему чулан. Напоминали о наказаниях. О том, как его запирали на долгие часы, и сквозь мрак пробивались лишь узкие полоски света из коридора. О пропущенных завтраках, обедах и ужинах и о молитвах, чтобы на следующий день его не забыли выпустить. О том, как он терпел до последнего, зная, что просьба сходить в туалет в лучшем случае закончится подзатыльником.       О том, как он мочился под себя и всё равно получал наказание.       Но сейчас он бы всё отдал, чтобы вернуться в свой чулан, укрыться в темноте, в одиночестве, чтобы четыре стены обнимали его, крепко и надежно.       Теперь темнота означала, что он один. Что рядом нет никого, кто мог бы причинить ему боль или прикоснуться к нему. В темноте он чувствовал себя в безопасности. В темноте он мог притворяться, что просто зарылся под одеяло в башне Гриффиндора, где тепло, уютно и безопасно. Темнота была благословенным неведением и покоем.       Всё шло наперекосяк, только когда зажигался свет.       Он... он всё еще мало что видел. Без очков и с тем, что, как он начинал понимать, было серьезной проблемой с левым глазом, мир превратился в пятно. Он видел ровно столько, чтобы казалось, будто комната, в которой он находится, тянется бесконечно, и стен не видно. Это заставляло его чувствовать себя уязвимым и беззащитным. Словно он сидит в клетке, ожидая прыжка тигра.       И они набросились на него.       — Мальсибер — что ты делаешь? Положи это, — рявкнула женщина.       Беллатриса. Он знал её.       И Мальсибер. До этого он его не знал, но узнал теперь. Не в лицо, а по тяжелому дыханию в затылок, по словам, льющимся в ухо маслянистой пленкой: «Мерлин, ты всё такой же тугой», и «Жаль твое личико — раньше ты был куда симпатичнее, птичка».       — Макнейр попросил.       Макнейр. В отличие от Мальсибера, ему нравилось смотреть на лицо Гарри. Он осторожно проводил пальцем по щеке Гарри, прямо под левым глазом, удерживая его челюсть железной хваткой.       Беллатриса любила его резать. Везде и всюду, ей, казалось, было всё равно. Он не видел ее с палочкой в руках с самого своего прибытия. Возможно, она не была уверена, что сможет удержаться и не применить её? Хотя ей это было и не нужно; он и так всегда кричал, плакал и умолял ее пока не закончится день.       Макнейр предпочитал ломать кости. Больше всего ему нравились пальцы Гарри. Он любовался ими, поворачивал так и эдак, а потом издавал скрежещущий смешок, заставляя их хрустеть.       Мальсибер... Мальсибер был хуже всех. Потому что то, что делал он... это было больно, но иначе. Иногда он делал это так, что физически было почти не больно, и это почему-то всегда было гораздо хуже. Макнейр иногда присоединялся, но инициатором всегда выступал Мальсибер — его бесцеремонные руки лезли под одежду Гарри.       То, что делали Беллатриса и Макнейр, было мучительно, но от действий Мальсибера Гарри хотел умереть.       Краешком сознания он понимал, что то, чему его подвергают, — это пытки, но осознать это в полной мере было сложно, когда он срывал голос от крика и глох от эха собственного голоса.       Гарри никогда не думал, что станет умолять. Теперь он знал лучше.       Как можно чаще он полагался на то, чтобы втянуть свое сознание в себя и жить в комнате, которую он сам для себя создал. Однако стены несколько изменились. Вместо того чтобы простираться вдаль, оставляя Гарри парить в центре пространства, большего, чем он мог вообразить, теперь они образовывали комнату с четырьмя стенами и потолком. Начиналось всё с помещения размером с Большой зал, но теперь оно больше напоминало самую маленькую спальню на Тисовой улице.       Ощущение комнаты, постепенно давящей на него, было странно успокаивающим. Заземляющим. Сидеть в углу, упираясь руками в стены и чувствуя пол под собой, — это было единственное время, когда он чувствовал контроль. Казалось, только тогда он по-настоящему знал, кто он и что он.       А потом он открывал глаза и обнаруживал себя лежащим на холодных каменных плитах посреди бесконечного пространства без стен на виду, и иллюзия рушилась.       Был и четвертый человек. Тот, кого Гарри знал, но к моменту, когда тот оказывался перед ним, Гарри часто настолько глубоко уходил в себя, что сомневался, узнал бы он даже собственное отражение. Его темные глаза-туннели были единственной чертой, которую Гарри мог четко разглядеть. Это был единственный человек, чей вид не внушал Гарри ужаса.       К тому моменту, как он заканчивал, Гарри всегда становилось менее больно, а не более, и Гарри злился на него за это. Когда боль не захлестывала его с головой, становилось слишком легко размышлять о том, что с ним делают. Он жаждал боли и той роли отвлекающего фактора, которую она играла. Когда ему было больно, всё остальное казалось приятно притупленным.       Но когда он приходил, Гарри знал, что скоро снова погасят свет.       Он скучал по темноте, когда её не было.

***

      Гарри не знал, как долго он здесь пробыл.       Раньше он считал дни по тому, как часто его погружали во тьму и оставляли в покое, но он давно сбился со счета. На его последней отметке он пробыл здесь тридцать дней, но был уверен, что провел за подсчетами почти столько же времени, сколько и без них. Он перестал так зацикливаться на течении времени, когда наконец осознал ужасную правду.       За ним никто не придет.       Он не мог сказать, было ли это потому, что они не могли или не хотели, но, наверное, это не имело значения. Итог был один.       Неделями он избегал мыслей о людях, которые могли бы организовать спасательную операцию; их образы перед мысленным взором вызывали чувство, будто ему всадили нож в грудь. Но теперь он размышлял о них и ловил себя на том, что онемел к этой боли. В конце концов, что такое зубная боль, когда тебе вырвали сердце?       Знали ли Сириус и Ремус, где он? Первой инстинктивной реакцией было — конечно, знают, но потом он вспоминал, что сам не в курсе, где находится. Под землей, в этом он был уверен, но под землей где? В доме? В тюрьме? В пещере? Он не знал. Но... но они-то наверняка знали. Снейп же шпион, так? Он должен был сказать Ордену, где он. Но тогда почему они за ним не пришли?       Часть его понимала, что должна быть какая-то причина, почему они этого не сделали — они бы не бросили его просто так. Они любили его. Но со временем это имело всё меньше и меньше значения. Намеренно или нет, он чувствовал себя брошенным.       Оставленным.       Забытым.       Реже его мысли обращались к Рону и Гермионе. Не то чтобы он всерьез ожидал, что они смогут его спасти. Однако Орден — Дамблдор — всегда излучал ауру бесконечной компетентности и наличия ресурсов. Они были взрослыми. Неужели... неужели они не могут? Неужели они оставят его здесь?       Ему было интересно... интересно, знают ли они, что с ним происходит. Он надеялся, что нет. От этой мысли стыд и унижение скреблись в животе, и поэтому он избегал этой темы. Того, что его заставляли переносить всё это, было вполне достаточно, не хватало еще заставлять себя чувствовать себя еще хуже из-за этого. Пожиратели смерти и сами прекрасно справлялись с его пытками. Им не нужна была его помощь.       Ему потребовалось много времени, чтобы понять, что к нему приходил кто-то еще, только появлялись они, когда не было света. Кто-то с огромными слезящимися глазами, которые блестели даже в темноте. Домовой эльф, подумал он. После первой волны паники, когда он понял, что в темноте он не так одинок, как думал, он быстро вернулся в привычное состояние апатичного лимбо, заперев свой разум в безопасности. Они никогда не причиняли ему боли, эти домовики, вместо этого они очищали его и с помощью магии вливали ему в горло зелье, по вкусу напоминавшее жвачку. Он не знал, что это, да и ему было всё равно. Он был лишь благодарен эльфу за то, что тот не просил его глотать самому.       Был еще один человек. Тот, кто приходил с остальными при свете, но держался подальше от его глаз. Он заметил её только тогда, когда понял, что отдаленное шипение, которое он слышал, на самом деле было голосом, женским и шипящим по своей природе. Однако он не стал задумываться об этом дальше. К тому времени, как он понял, что она здесь, он уже проводил большую часть времени, надежно заперев сознание в своей мысленной комнате.       Комната стала еще меньше. Настолько мала, что теперь он мог лечь на спину посередине и раскинуться звездой, упираясь ступней или кистью в каждую стену. Если бы он встал прямо, то почувствовал бы, как его волосы касаются потолка. Скоро он вообще не сможет встать, но эта мысль его не беспокоила. Наоборот, он находил в ней почти утешение.       

***

      Он сопротивляется и дерется изо всех сил. Пинается, бьет, кусается и плюется, и даже когда его прижимают к земле, он не прекращает борьбу. Рычит, ругается и бросается на тех, кто его держит.       Они смеются над ним. Смеются и обмениваются злорадными взглядами. Двоих он узнает.       Беллатриса Лестрейндж.       Когда-то давно, он думает, она могла быть красивой, но теперь выглядит изможденной и безумной — годы в Азкабане явно оставили свой след. Ее длинные ногти впиваются ему в челюсть; она хватает его за лицо и прижимает голову к полу. Ее рот растянут в широкой ухмылке, и он вздрагивает, когда она плюет ему в лицо.       Рядом с ней Макнейр хмыкает от веселья. Он выглядит точно так же, как Гарри помнил его по попытке казнить Клювокрыла, с глубоко посаженными глазами и тонкими черными усиками над верхней губой. Сейчас он выкручивает руку Гарри под неестественным углом. Гарри чувствует, как локоть воет от боли, угрожая сломаться в любую секунду.       Гарри переводит взгляд ниже, на мужчину, который полусидит на его ногах. Он не знает этого человека, он уверен в этом, но ему так и не удается хорошенько его рассмотреть.       Беллатриса запрокидывает ему голову назад, и внезапно её палочка оказывается перед его лицом, вонзаясь в плоть под левым глазом.       Время, кажется, замедляется до скорости улитки. Ее губы дергаются, а затем складываются для заклинания, но Гарри не слышит, что она говорит. Всё, что он слышит, — это шум крови в ушах. На долю секунды ничего не происходит, а затем мир Гарри взрывается.       

***

      Гарри дрожал, но ему не было холодно. Хотя, наверное, должно быть. Именно поэтому люди дрожат, разве нет? Теперь стало тяжело думать. Он не знал, как долго пробыл здесь — он потерял всякое чувство времени и пространства. Это могло быть что угодно: от нескольких дней до нескольких лет. Он полагал, что реальная цифра где-то посередине, но обнаружил, что ему всё равно.       Ему вообще было на всё плевать.       Он больше не пытался бороться, просто лежал и позволял себе кричать, когда было нужно, и плакать, когда хотелось. Какое это имело значение? Он держался из последних сил, на волоске, но с каждым днем всё больше жалел об этом. Он просто хотел, чтобы всё закончилось — чтобы вообще всё прекратилось.       Комната в его разуме теперь давила на него со всех сторон. Он едва помещался в ней, сидя скрестив ноги и упираясь коленями в стены. Вскоре его раздавит окончательно, сотрет в порошок. Но что это будет значить? Если он превратится в пепел на земле, а его тело продолжит жить.       Он полагал, что вряд ли будет в достаточном сознании, чтобы по-настоящему пережить эту неизбежность.       Его грубо вырвал из мыслей настойчивый стук. Потребовалось мгновение, чтобы осознать — это был не физический стук. Нет. Кто-то непрерывно стучал по стенам компактной крепости, которую он для себя воздвиг. Он замер в нерешительности. Такого раньше не случалось. Сюда никто не пытался пробиться. Это было единственное место, где он был в безопасности. Недосягаем.       Хотя нет, это неправда. Кто-то уже пытался достучаться до него здесь однажды. Мужчина с черными глазами-туннелями. Он вернулся? Зачем он вернулся? Что ему было нужно? Гарри промедлил дольше секунды, а затем осторожно опустил щиты.       Он моргнул и внезапно обнаружил, что в комнате он не один.       Мужчина с черными глазами моргнул в ответ, явно удивленный тем, что ему позволили войти, не меньше самого Гарри. Он сидел напротив Гарри, ссутулившись и обхватив ноги руками, пытаясь поместиться в пространстве, зеркально отражающем то, что занимал Гарри. Сам Гарри едва помещался с комфортом, а мужчина был явно намного выше его и изо всех сил пытался скрючиться так, чтобы втиснуться в слишком маленькое для него пространство. Его глаза заметались по комнате, которую они делили, пробегая по стенам и потолку, прежде чем остановиться на Гарри.       — Похоже, защита мальчишки начинает его раздавливать, — констатировал мужчина. Гарри с дрожью осознал, что тот обращается не к нему. — Полагаю, мы в нескольких неделях от необратимого повреждения его психики — любые амбиции относительно раскрытия магического потенциала мальчишки под вашим руководством тают с каждым часом, проведенным в этих условиях.       Со второй дрожью Гарри понял, что узнал сидящего перед ним человека. Это был Снейп. Неужели... неужели он был здесь всё это время? Он знал? Знакомый, застарелый стыд скрутил внутренности.       Взгляд Снейпа метнулся к его лицу и сузился.       — Да, мой Лорд, — сказал он, всё еще обращаясь к кому-то другому. — Я понимаю, мой Лорд. — Паника, какой Гарри не испытывал уже много недель, начала разворачиваться, как гадюка, готовая к броску. — Будет исполнено, мой Лорд.       Блядь. Блядь, он хотел выгнать его. Он хотел вышвырнуть его прямо сейчас.       — Я начну прямо сей...       Собрав все оставшиеся силы, Гарри рванулся вперед и одним мощным толчком вышвырнул мужчину из своего разума, прервав его на полуслове. Он тяжело дышал от напряжения. Триумф от успеха оказался недолгим, так как окружавшие его стены поглотили пространство, созданное для Снейпа, и места осталось еще меньше, чем раньше.       Он больше этого не вынесет.       Он попытался снова погрузиться в блаженное забвение, но обнаружил, что края его сознания накрепко пришпилены к реальности. Он осторожно прощупал ткань своего разума и с тревогой понял, что кто-то привязал свое сознание к его и неумолимо тянет его на поверхность. Он пытался сопротивляться, но он и так, как ему казалось, боролся годами. У него ничего не осталось.       Он окончательно пришел в себя, когда чьи-то руки проскользнули под его спину и колени, и он почувствовал, как его отрывают от твердой земли. Всё казалось приглушенным — его тело пыталось вспомнить, как чувствовать, слушать и видеть.       Он чувствовал, как ткань тяжелой шерстяной мантии трется о его щеку. Он отшатнулся, его голова неудобно откинулась назад без всякой поддержки. Он чувствовал, как покачивается в такт шагам несущего его человека (Снейп, услужливо подсказал разум. Это определенно был Снейп). Его левая рука свободно свисала вниз, и он ощутил, как ночная прохлада покалывает кожу. Он вздрогнул, но это была единственная попытка тела согреться. Ему было холодно так долго.       Он слышал дыхание Снейпа над собой и чувствовал, как оно касается его щеки, когда тот бросал взгляд на Гарри в своих руках. Он слышал, как шаги Снейпа гулким эхом раздаются вокруг, и заметил, когда они внезапно стали приглушенными. Значит, больше не по камням. Может, по ковру?       Мерлин. Какое вообще значение это имеет? Да и всё остальное тоже? Он снова попытался отстраниться, но Снейп не собирался отпускать захват его разума. Он чувствовал себя пескарем, за щеку которого зацепился огромный крючок, тянущий его к рыбаку. Как бы он ни пытался брыкаться, леска держалась крепко, а рыбак просто ждал, когда он снова устанет, чтобы подтащить его еще немного ближе.       — Прекратите, Поттер, — услышал он голос Снейпа над собой. — Ваш разум на грани коллапса. Диссоциация с использованием окклюментных щитов на протяжении долгого времени имеет разрушительный эффект. Вы должны вернуться в реальный мир, иначе ущерб станет необратимым.       Идея была смехотворной. Как будто хоть что-то из того, что с ним произошло, было по-настоящему обратимым. Какая разница, если случится что-то еще?       Однако он сдался. У него не было сил бороться. Он взглянул на профессора зельеварения. Его лицо находилось достаточно близко, чтобы не казаться сплошным размытым пятном — по крайней мере, для правого глаза. Он до сих пор не мог вспомнить, что случилось с левым, но уже смирился с тем, что больше им ничего не увидит. Наверное, это было единственное, с чем он действительно смирился.       Поскольку Снейп отказывался позволить ему отступить, он остановился на апатии. Он не потрудился оглядеться, когда они прошли через дверь, а звуки вокруг приобрели новое приглушенное звучание, словно они переместились из огромного зала в маленький уютный кабинет. Он никак не показал, что заметил изменения, когда его осторожно опустили в пустую ванну. Он прислонился лицом к фарфору и закрыл глаза. Он напрягся от громкого хлопка, но в остальном не отреагировал. Но он не мог не прислушиваться — его уши, казалось, были единственным органом чувств, на который он теперь мог положиться.       — Мастер Северус звал Типпи? — Высокий писклявый, дрожащий голосок. Домовой эльф. Возможно, тот самый, который заботился о нем всё это время?       — Мистеру Поттеру нужна горячая ванна, — голос Снейпа звучал устало.       — Да, мастер Северус.       Гарри непроизвольно напрягся, когда вдруг почувствовал пронизывающий холод — эльф заклинанием снял с него всю одежду. Его страдальческий скулеж громко разнесся по комнате.       — Оставь нижнее белье на мистере Поттере, Типпи.       — Но... но сэр...       — Оставь, Типпи, — настоял Снейп.       — Да, сэр.       Гарри было так тепло, как не было уже несколько месяцев, когда он наконец рискнул снова прийти в себя.       Он откинулся в ванне, полной горячей воды, пена доходила ему до подбородка. Сбоку от ванны, на скамеечке, стояла домовой эльф. Его рука лежала в ее ладонях, пока она осторожно терла его кожу щеткой с мягкой щетиной. Какой бы размытой она ни была, он всё равно видел, как ее слезящиеся глаза нервно метались от места, где она втирала пену в его кожу, к его лицу. Он моргнул, глядя на нее, но больше ничего не сказал. Это был первый раз, когда кто-то прикасался к нему, и это не причиняло боли. Это успокаивало. Он уже не был уверен, что прикосновения когда-нибудь снова будут ощущаться так.       Он замер, когда услышал мягкий выдох — в комнате дышал кто-то еще. Впрочем, он немного расслабился, осознав, что не настолько голый, как думал — на нем всё еще были боксеры. Хотя откуда они взялись? У него... у него уже давно не было нижнего белья.       Другой человек в комнате находился слева от него, поэтому ему пришлось полностью повернуть голову, чтобы увидеть его, да и тогда это было скорее размытое пятно. Однако это пятно он бы узнал в мгновение ока. Северус Снейп сидел, опустив голову; его локти упирались в колени, а руки безвольно свисали между ног. Гарри прищурился, пытаясь рассмотреть его получше, но быстро сдался — от этого только разболелась голова.       Гарри не знал, что к нему чувствовать. С одной стороны, он, несомненно, был обязан этому человеку своим дальнейшим существованием — ему следовало бы испытывать благодарность. С другой стороны, Северус Снейп был причиной, по которой его заставили пережить недели мучений, — он должен был быть в ярости. И еще оставался вопрос, на чьей стороне на самом деле была его преданность и что это значило для Гарри теперь, если это вообще что-то значило.       Гарри застыл на месте, когда мужчина поднял подбородок и перевел взгляд в его сторону. Гарри представил, что взгляд был настороженным... нет, он был холодным и расчетливым. Суровым и осуждающим, может быть? Он не мог сказать. Он хотел бы оказаться поближе, чтобы разглядеть его, — но потом решил, что нет, пожалуй, нет. Он не был уверен, что когда-нибудь снова захочет, чтобы кто-то находился близко.       Он вздрогнул от лязгающего звука. Резко повернув голову, он обнаружил, что домовик аккуратно стрижет ему ногти, зажав пилочку в зубах. Ее огромные глаза нервно метнулись к его лицу, она убрала кусачки и принялась за работу щеточкой для ногтей. Он осторожно поскреб пальцами другой руки по бедру и обнаружил, что ногти длиннее обычного и обломаны — несомненно, из-за того, что он цеплялся ими за каменный пол.       От одной мысли об этом ему снова захотелось уйти в себя.       — Вы не можете и дальше использовать окклюменцию таким образом, — мрачно произнес Снейп, словно читая его мысли — может, так оно и было. Гарри неохотно повернул к нему лицо.       — Столь полная диссоциация в течение столь длительного периода времени буквально разъедает ваш мозг. — Он помедлил, затем встал.       Гарри отшатнулся, сам того не желая, и Снейп примирительно поднял руку между ними, осторожно пододвигая свой стул поближе. Теперь Гарри мог видеть выражение его лица. Он ошибался — Снейп выглядел измученным. Однако Гарри не расслаблялся, пока мужчина не откинулся на спинку стула.       — Использование щитов вполне допустимо, — продолжил Снейп, — но я бы настоятельно рекомендовал вам оставаться в реальном мире до тех пор, пока ваш разум не исцелится, или... — он сглотнул, — или так долго, как вы сможете выдержать.       Были ли это слова человека, оказавшегося в невыносимом положении, вынужденного смотреть, как его пытают, ради сохранения прикрытия? Или это были слова человека, до ужаса боявшегося разочаровать своего Лорда? Гарри не мог понять, но в любом случае Снейп выглядел напряженным. Он не был уверен, что это действительно имеет значение, по крайней мере для него самого. В конце концов, никакой двойной агент его не спасет.       Гарри с минуту не отводил взгляда, ничего не говоря.       Снейп заметно сглотнул.       — Вы хотите пить? — Гарри не ответил на терпеливый вопрос — вероятно, хотел, но когда ты хочешь пить постоянно, становится трудно распознавать это чувство. — Вот.       Снейп достал из мантии палочку и наколдовал стакан воды. Он протянул его Гарри. Гарри вспыхнул от разочарования, когда потянулся за стаканом и схватил пустоту.       — Вот, — повторил мужчина, перехватив запястье Гарри одной рукой и вкладывая стакан ему в ладонь. Гарри затаил дыхание, пока тот его не отпустил. — Я уверен, вы постепенно научитесь компенсировать отсутствие восприятия глубины.       Гарри проигнорировал его, предпочтя вместо этого жадно припасть к воде .       — Вы... — Этот неохотный вопрос привлек его внимание, и Гарри осторожно опустил стакан. — Вы хотели бы посмотреть?       Гарри не понимал, о чем он — посмотреть на что? На что там смотреть? Но всё же кивнул.       Стакан осторожно забрали из его рук, а его пальцы сомкнули вокруг ручки зеркала.       О.       Теперь он всё понял.       В глубине души он с самого начала знал, что ему вырвали глаз, просто никогда не был готов столкнуться с этой реальностью лицом к лицу. Теперь у него не было выбора. Он крепко сжал ручку зеркала, заставляя руку перестать дрожать, и поднес его близко к лицу. На него смотрел один зеленый глаз, более тусклый, чем он помнил, с огромными темными кругами под ним. Волосы были кое-как приглажены жиром, скопившимся в них, и они стали длиннее — он надеялся, что эльф вымоет и подстрижет их. Щеки впали — лицо стало почти изможденным. Он потерял в весе, он знал это по тому, как выпирали кости на запястьях, но не ожидал, что лицо будет выглядеть настолько худым. На коже виднелись шрамы, свежие. Он быстро отвел взгляд от тех, что пересекали линию шеи и плеча. Он не хотел о них думать.       Наконец, когда больше не на что было смотреть, он перевел свой правый глаз, чтобы посмотреть на левый. Он сглотнул. Левого глаза не было, только веко, запавшее в пустую глазницу. Часть его хотела приподнять веко и узнать, что находится под ним, из чистого болезненного любопытства, но он легко отогнал эту мысль. Он не думал, что сейчас сможет с этим справиться.       Он вернул зеркало, не сказав ни слова. Что он мог сказать?       — Уверен, мы сможем раздобыть для вас повязку, если вы того пожелаете.       Гарри бросил на Снейпа недоверчивый взгляд — как будто повязка могла хоть чем-то помочь. Снейп отвел глаза, на мгновение выглядя подавленным, прежде чем гладкая, холодная маска снова упала на его лицо. Это вновь поднимало вопрос: на чьей стороне он на самом деле?       Когда домовой эльф осторожно слезла со ступеньки, подхватила её под мышку и подошла к другой стороне ванны, Снейп поднялся на ноги и направился к двери. Он заколебался и бросил взгляд через плечо.       — Я оставлю для вас флакон зелья сна без сновидений на прикроватном столике — Типпи подскажет вам, где он. — И с этими словами он удалился.       Глядя на закрытую дверь единственным глазом, Гарри без протеста протянул эльфу другую руку и откинулся в воду, чтобы уставиться в потолок.