Чаруса

С самого начала, с того момента, как он начал себя осознавать, у Цзюнь У был план жизни. Наверное, так бывает у всех очень поздних и единственных детей ответственных родителей: частный детский сад с десятком развивающих кружков, от которого почти не осталось воспоминаний, но долго оставалась куча поделок в ящике чулана родительской квартиры; лучшая школа города, к экзамену в которую он, шестилетний, готовился всё лето; университет с возможностью стажировки за границей… Мы хотим для тебя самого лучшего. У Цзюнь У был план жизни – сначала родительский, а потом его собственный, впитанный из воспитания и окружения, поэтому он точно знал, как правильно, как нужно. А нужно было устроиться на работу в фирму, где в совете директоров были его родители, и пройти от низа иерархии до какой-нибудь высокой должности, жениться на подходящей партии, купить квартиру, завести детей… И этот план начал исполняться весьма успешно. Старт карьеры во время обучения и уже стабильная должность сразу после. Поисками супруга заниматься, правда, было некогда, но… Случайная встреча в холле и неловкий разговор с, как оказалось, матерью будущего супруга… Это вполне вписывалось в его план. Не вписывалось, правда, волнение и смущение при первом свидании. До этого момента Цзюнь У казалось, что ему есть что предложить своей будущей второй половинке. Все его увлечения до проходили легко – легко начинались, так же легко заканчивались. А Се Лянь… Он напоминал какое-то высшее существо, вещающее о прекрасном, о театре и литературе, о искусстве в целом, о том, что Цзюнь У раньше считал блажью и на что всегда не хватало времени во время реализации его жизненного плана, но что оказалось вдруг таким существенным и совершенно непонятным, будто из другого мира. Он тоже хотел для себя самого лучше и вот получил его. Цзюнь У не понимал Се Ляня, но именно поэтому восхищался им с каждым днём всё сильнее. И он был подходящей партией. Почившие сразу после окончания его учёбы родители одобрили бы такую: из хорошей семьи, красивый, воспитанный, умный. Он был идеальным. Настолько, что Цзюнь У иногда сомневался, не мерещится ли он ему. Не выдал ли больной и уставший от постоянной учёбы и карьерной гонки разум его воображение за действительность? И теперь, когда весь его план, вся его жизнь рушилась, Цзюнь У точно убедился, что это было в реальности. Что Се Лянь не был никаким небожителем или сказочным созданием, а был человеком из плоти и крови, со своими желаниями и страстями… Со своими потребностями, которые Цзюнь У, по всей видимости, упустил. Убить бы того мудака. Удавить голыми руками. Да только что это изменит? И в нём ли дело? И в тюрьме ты уже был, так себе место… Цзюнь У хотел бы разозлиться на Се Ляня ещё раз. Наорать на него, обвинить во всех грехах, назвать гулящим или ещё похуже, но… После той вспышки в самом начале не получалось. Потому что, как бы он ни старался не верить, он всё же верил ему, знал, что тот не смог бы изменить, как бы ни влюбился. И от этого было только хуже. Лучше бы он там переспал с этим уродом. Может, успокоился бы, повинился, вернулся в семью и всё стало бы как прежде. А как было прежде? Или, когда прежде было так, чтобы туда хотелось возвращаться? Наверное, ещё тогда, до тюрьмы, когда на свиданиях в ресторанах все окружающие смотрели на них – блестящую пару, прекрасно знающую, как она выглядит со стороны … Или сразу после свадьбы, когда блеск кольца на пальце был таким непривычным и очаровывающим, а семейная жизнь, хоть и начавшаяся задолго до свадьбы, внушала какой-то трепет, словно стоишь перед чем-то большим и не можешь поверить, что оно твоё. Цзюнь У знал, как должен вести себя настоящий мужчина: защищать, оберегать, содержать… И принялся за это с самого начала их отношений, чувствуя себя всё более удовлетворённым, обменивая подарки – какие-то милые безделушки, поездки и что там ещё было – на улыбки Се Ляня. Наверное, они были похожи на детей, играющих в «ты мне, а я тебе». Он ведь даже ни разу не спросил, а нужны ли были Се Ляню все эти побрякушки. Цзюнь У точно знал, как должен вести себя альфа, пытаясь предугадать все возможные невзгоды на их пути, но от тюрьмы и от сумы… В их случае в прямом смысле. Там, в сизо, после того, как его уложили мордой в пол и продержали так целый день, разворошив офис, забрав всю технику, у него было достаточно времени, чтобы понять, что его убеждения о том, как устроен этот мир, о правильности и долженствовании, не прошли проверку реальностью. Там, сидя в клетке с кучей сброда, он увидел и наслушался всякого. От «от этих блядей ничего хорошего не жди, сама дала, а потом обиделась и заяву накатала» до «выйду, выбью всю дурь, где бы она не шлялась». Он видел, как к другим заключённым приходят супруги, приносят передачки, виснут на стенах клетки, плача и умоляя позволить побыть ещё немного рядом. И как потом этим же заключённым приходят в том или ином виде послания «Извини, я так больше не могу» или «Я не хочу быть связанным с преступником». А Се Лянь не умолял, не плакал и не кричал. Просто приходил, спрашивал и рассказывал, как прошёл очередной разговор с адвокатом, приносил передачки и спрашивал, что нужно, и в следующий раз снова приносил, находя способы передать даже то, что было запрещено правилами. Бился за его свободу и весь доступный в их ситуации комфорт. Это Цзюнь У должен был его защищать, а никак не наоборот. Его картинка, представление о правильности мира пошатнулись ещё тогда, когда он вышел на свободу и, наконец, смог прямо взглянуть на Се Ляня. Бледного, истощённого, с тёмными кругами под глазами. Он плакал тогда от благодарности, но всё же больше от осознания собственной слабости, из-за которой его супруг, его нежный и прекрасный омега выглядел сейчас вот так. Он ведь поклялся себе, что больше никогда такого не допустит. Он ведь окунулся с головой в работу, чтобы расплатится с бесконечными долгами, а потом обеспечить Се Ляню жизнь его мечты – квартиру, которую он хотел, еду, которая ему нравилась, косметику, что там ещё нужно… Лёжа в постели бесконечными вечерами и обнимая Се Ляня, он всё пытался уловить, почувствовать в нём что-то кроме бесконечной усталости. В том, с каким отчаянием он прижимался к его телу было ведь что-то, кроме попытки удостовериться, убедиться, что его альфа не совсем провалился? Было ли в нём тогда что-то кроме разочарования? Или то было только разочарование Цзюнь У в самом себе? Боль и зуд от покалывания слетевшей позолоты его прекрасного и хорошо спланированного образа самого себя? Он думал, что семейная жизнь будет медленным и плавным сближением, а не тест-драйвом новой машины с неизвестным управлением на краю обрыва. Разговаривать было тяжело. Не потому, что Се Лянь или сам Цзюнь У этого не хотели, а потому что… Цзюнь У всё ещё не понимал Се Ляня, но восхищался им. И сомнение в том, что он всего этого не заслужил, теперь было не сомнением, а полной уверенностью. Он провалился как мужчина, как альфа, как муж. Цзюнь У всё ждал, когда Се Лянь увидит, какое ничтожество рядом с ним и уйдёт. Но Се Лянь не уходил, даже не пытался… Скорее, наоборот. Он улыбался и всё ещё пытался неумело готовить завтраки, неизменно подгоравшие. Вытягивал его из дома на прогулки, пытался что-то рассказывать, читать, шутить, но чем больше он это делал, тем большим ничтожеством себя чувствовал Цзюнь У. Ведь даже эти прогулки в парке были потому, что денег на рестораны, достойные Се Ляня, у них больше не было. Пока не было. Окунуться в работу, почти что идя по головам менее талантливых коллег, показалось тогда самой разумной идеей: всё, чтобы достичь прежнего уровня или даже больше, лучше… Не в тот ли момент даже эти прогулки пропали из их жизни? Когда Се Лянь устал бороться ещё и за это? Если бы Се Лянь ушёл с работы, может быть, тогда Цзюнь У почувствовал бы, что сделал что-то, что должно. Может, тогда их семья вновь стала бы правильной. Но он не захотел – не из-за того ли, что больше не доверял ему всецело? Или если бы он забеременел… Несмотря на произносимое вслух «Это твоё тело и окончательное решение за тобой», в голове Цзюнь У периодически проскальзывала поганая мысль о проколотом презервативе. Как же низко даже думать о таком. И всё же как заманчиво. Цзюнь У ненавидел себя за эти мысли, возвращаясь к спокойному и адекватному «Мои родители родили меня, когда им было хорошо за сорок, так что у нас ещё есть время». Его родители решились на него, когда матушке было сорок пять, а отцу и того больше, и именно поэтому Цзюнь У остался сиротой почти сразу после окончания университета. Просто трудная жизнь и взбирание с нуля на вершину не способствуют долголетию. Именно поэтому ему не к кому было больше обратиться за помощью. Круг его друзей-альф, с которыми он играл в днд, выдумывая себе героев, коими сам хотел быть, и мог попить пива в баре сказал бы что-то вроде «Да мало ли их ещё будет…» или «Ну найдёшь себе другого, помоложе»… Но он не хотел обсуждать Се Ляня с ними. Не хотел, чтобы грязь подобных обсуждений даже прикасалась к нему. И всё же Се Лянь попросил развод и теперь где-то там. Наверное, один, хотя кто знает… Тот мудак на мотоцикле вполне мог приехать, вряд ли сезон уже закрыт. Может, он просто всё ещё надеется, что Се Лянь нагуляется и вернётся? Блять. И всё-таки, было что-то ироничное в том, что Се Лянь решился на это в тот момент, когда Цзюнь У, наконец, как ему показалось, достиг чего-то… Только за этим достижением финансового благополучия он потерял кое-что действительно важное. Нужны ли были Се Ляню все эти семейные счета с внушительной суммой, квартира, машина? Он никогда не спрашивал, что ему было нужно. А сам Се Лянь говорил ли? Может, это просто Цзюнь У его не слушал? Стоило согласиться на развод сразу, а не рубить хвост по частям. Се Лянь не вернётся и Цзюнь У это знал задолго до страшных произнесённых слов. Я хочу развестись. Нельзя было не знать, не заметить, когда супруг, раньше живой и постоянно куда-то бегущий, зовущий, закрылся в их спальне перед ноутбуком. Когда он перестал заходить в его кабинет, чтобы как бы невзначай прикоснуться, погладить по голове или поставить чашку чая на стол и тихо уйти. Или это Цзюнь У брал всё больше работы на дом и просто перестал замечать, как тот заходит? Нельзя было не видеть, не ощущать, что в постели, как бы он ни старался, чувствуется такое напряжение, что проще поверить в «Всё нормально, я просто устал», чем пытаться его осознать. И почему он решил, что, когда Се Лянь стал отворачиваться или быстро находить домашние дела после секса, лучшим вариантом будет уйти и не беспокоить? А теперь беспокоить его уже поздно. Все недомолвки и обман, самообман, если угодно, всё это покрыло их жизнь отвратительным налётом пушистой плесени, от которой невозможно избавиться. И неловкая попытка удержать, попросить перерыв перед расставанием, попытка почувствовать себя всё ещё нужным… Тебе нужна какая-то помощь? Он сам виноват, что потерял его. Даже не так. Он сам виноват, что пытался обрести Се Ляня в образе идеальной пары, забыв, что там где-то другой человек, которого нужно услышать. Он сам виноват, хоть и злится на того мудака. Сам виноват. Но как же больно…