Даже если ты мне откажешь

Тадзима вошёл в ванную и несколько раз проверил, что дверь не заперта. Он то открывал, то закрывал её, а сердце бешено колотилось в груди. Затем он тщательно осмотрел комнату: никаких заметных печатей, никаких взрывных меток. Ничего. Он повернул кран душа. Снимать одежду пришлось мучительно долго — рёбра и живот по прежнему ныли. Тадзима поморщился, заметив, что кое где ещё виднелись синяки, отливавшие фиолетовым. Сэнджу не раздевал его полностью, пока он спал. От этой простой мысли стало чуточку легче. Всё ещё немного оцепеневший и сбитый с толку, он шагнул под горячие струи воды. За долгие месяцы плена он почти не знал такого ощущения. Тепло пошло ему на пользу — хоть немного расслабило напряжённые мышцы. Из осторожности он активировал Шаринган, чтобы убедиться, что флаконы с шампунем не заминированы, прежде чем ими воспользоваться. Сначала он занялся своими чёрными волосами. Тадзима протяжно выдохнул, распутывая пальцами колтуны и смывая въевшуюся грязь. Это было по настоящему освежающе. Он закрыл глаза и позволил воде струиться по лицу, а пене — стекать по спине на пол, уносимой потоком. Он выбрал гель для душа с приятным ароматом — не слишком резким, не перебивающим его собственные феромоны. Сначала он нанёс средство на предплечья, наслаждаясь тем, как мягко пена ложится на кожу. Потом, сам того не замечая, стал двигаться всё быстрее, растирая кожу всё сильнее, пока его бледная кожа не покраснела. Внезапное жгучее ощущение заставило его вздрогнуть. Он открыл глаза и увидел, что руки стали алыми, а местами кожа будто содрана. Он судорожно втянул воздух, грудь вздымалась и опускалась в рваном ритме. «Его здесь нет. Его больше нет. Сэнджу убил его. Он никогда не вернётся». Тадзима усилием воли заставил дыхание выровняться. Тяжёлая, давящая тяжесть осела в груди, к ней примешивалась упорная тошнота. Он прислонился спиной к стене душевой, позволяя воде струиться по телу. «Я жив. Я дышу спокойно». «Всё в порядке. Здесь нет никого, кто мог бы причинить мне боль». Он снова принялся мыться, но теперь двигался медленнее. Пена густела на груди, а потом его пальцы скользнули ниже, к животу. И там он замер. На долгое мгновение. Мысли будто выветрились, их сменил оглушающий белый шум. «Подожди… Что происходит?» Он закусил губу так сильно, что пошла кровь. Страх снова прикоснуться к собственному телу сковывал его, лишал воли. Собственные руки казались чужими. Дрожащими пальцами он провёл по животу — сверху вниз, потом снизу вверх, — а затем бессильно уронил руки вдоль тела. «Это невозможно… Этого не может быть… Я не хочу этого!» Он не успел осознать, что происходит, — ноги подкосились. Он тяжело сполз в душевой кабине, ударившись головой о плитку. Двигаться больше не получалось. Вода становилась обжигающей, жалила бледную кожу. Он моргнул и слабо потянулся к полотенцу. «Помогите… Нет… Я не хочу этого». К горлу подступила едкая, тошнотворная горечь. Его вырвало зеленоватой, странно прозрачной жидкостью. Взгляд застыл на плитке — пустой, потерянный. «Как жалко». Он мечтал сбежать, а теперь лежал на полу, и тело его не слушалось. Ещё одна неприятная волна жара накатила на голову. Ему было стыдно. Он чувствовал себя потерянным. Хоть кто нибудь… хоть кто то… Он вцепился в полотенце — оно тут же намокло, будто он пытался прикрыть им своё обнажённое тело, защититься. Собрав последние силы, он активировал ту кроху чакры, что ещё оставалась. Он никогда не хотел просить у Буцумы больше того, что тот уже сделал: убил того мерзавца, подлечил его, накормил. Но Тадзима был омегой. И в эту минуту ему был нужен… альфа Сэнджу. «Тот монстр… он что то сделал со мной, вложил что то внутрь». _ _ _ Буцума намеренно оставил Тадзиму одного. Омега и без того был насторожен — не хотелось, чтобы казалось, будто он кружит вокруг него, словно какой то извращенец. Поэтому Сэнджу был снаружи — свежевал дичь для ужина. Он старался держаться подальше, чтобы запах крови и мяса не тревожил Тадзиму и не пугал его видом того, как альфа применяет свою силу — пусть даже на животном. Всё казалось спокойным, пока обострённые чувства не уловили слабый всплеск чакры: тёплый, но нестабильный. Буцума резко вскинул голову и сосредоточился. Убедившись, что импульс действительно идёт из дома — и от Тадзимы, — он без колебаний вонзил нож в тушу и бросился внутрь. «Что случилось?» Тадзима ни за что не стал бы сам просить о помощи, если бы дело не было серьёзным. Дверь ванной оказалась заперта. Буцума на миг замер, а потом ударил в неё плечом. Пришлось сделать это дважды, прежде чем дверь поддалась. Едкий запах ударил в нос сразу: отчаяние, страдание, чистый, неприкрытый страх. Он прищурился — комнату заполнял густой пар, а невыносимая жара особенно остро ощущалась на нём, ведь он всё ещё был в одежде. — Тадзима, это я, — произнёс он как можно спокойнее, приближаясь. Вода по прежнему лилась из душа. Он отважился бросить взгляд и увидел, что омега лежит на полу, едва сохраняя сознание. Буцума старался не поддаваться панике. Ему отчаянно хотелось схватить Тадзиму, прижать к себе, окутать своими феромонами, чтобы унять эту невыносимую боль. Он выключил воду. Тадзима вздрогнул от холодного воздуха. Кожа у него покраснела, предплечья местами были будто содраны. Мокрое полотенце едва прикрывало тело. — Тадзима, я помогу тебе. Прости, что смотрю, — тихо пробормотал Буцума. Он заметил небольшую рану на голове — к счастью, поверхностную, — и следы рвоты. Покраснение на руках явно появилось из за того, что Тадзима сам тёр кожу. Буцума схватил чистый халат, осторожно снял промокшее полотенце и быстро закутал омегу в мягкую, тёплую ткань. Он усадил его, прислонив спиной к себе, и аккуратно запахнул халат. Тадзима почти никак не отреагировал — словно пребывал в трансе. Он даже не попытался оттолкнуть Буцуму. Шок, должно быть, оказался очень сильным. Буцума взял ещё одно полотенце и осторожно промокнул волосы Тадзимы, попутно применив лёгкое лечебное дзюцу, чтобы приглушить боль. Он как мог протёр ему рот и сполоснул, но омега по прежнему почти не реагировал. — Я отнесу тебя в спальню, Тадзима. Буцума просунул одну руку под колени омеги, другую — за спину и без усилий поднял его. Быстро донёс до спальни, уложил на чистые шёлковые простыни и накрыл толстым одеялом. Просканировав его с головы до ног лечебной чакрой, он дошёл до области живота. Вдруг Тадзима слабой рукой схватил его за запястье. Его пустой взгляд остановился на альфе. — Он что то вложил в меня… — Что? — тихо переспросил Буцума. — В живот… он что то вложил в меня, — пробормотал Тадзима, и в глазах у него стояли слёзы. — Тадзима, не двигайся. Сейчас я всё проверю. Ты не против, раз уже пришёл в себя? Учиха долго колебался. Он взвешивал все «за» и «против», целую вечность вглядываясь в лицо Буцумы, будто пытаясь прочесть в нём каждую мысль, — и лишь потом медленно разжал пальцы. — …Да. — Хватка ослабла, но Тадзима так и не отпустил запястье до конца. Буцума застыл неподвижно: дрожащие пальцы Учиха по прежнему сжимали его запястье. Он ничего не навязывал. Его лечебная чакра едва касалась кожи Тадзимы — словно далёкое, почти робкое прикосновение, непривычное для шиноби его уровня. — Я только просканирую, — пробормотал он своим грубоватым, ровным голосом, в котором не было ни спешки, ни напора. — Больше ничего. Скажи, если захочешь, чтобы я остановился. Тадзима ответил не сразу. Его чёрные глаза, всё ещё затуманенные шоком, смотрели куда то в точку на груди альфы. Влажное полотенце липло к коже на шее, а просторный халат сполз с бледного плеча. Ему было холодно. И в то же время жарко. Всё смешалось в голове. «Монстр… он смеялся, когда говорил, что это навсегда привяжет меня к нему. Что даже после смерти он останется внутри меня». Подступила волна тошноты. Тадзима крепче сжал запястье Буцумы — чтобы удержаться, не соскользнуть обратно в ту зияющую пустоту. — …Продолжай, — наконец выдохнул он надломленным голосом. Буцума медленно кивнул. Его чакра потянулась вперёд — мягко и точно, словно тёплая волна, которая скользила под кожей, не ломая преград. Тадзима задержал дыхание. Каждая секунда растягивалась в вечность. Он ловил малейшее изменение на лице Сэнджу: нахмуренные брови, нерешительность, гнев. Но Буцума оставался невозмутим. Пожалуй, даже чересчур спокоен. Секунды тянулись одна за другой. Альфа ненадолго прикрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Когда он снова их открыл, его карий взгляд был спокойным, чуть отяжелевшим. — Там… есть что то, — просто произнёс он. В его голосе не было ни паники, ни отвращения — лишь констатация факта. — Присутствие. Очень слабое. Твоё тело его приняло, несмотря ни на что. Тадзима почувствовал, как внутри всё сжимается. Он отвернулся в сторону, стиснув зубы так сильно, что казалось, они вот вот треснут. Горячие слёзы катились по щекам, хоть он и пытался их сдержать. — Убери это, — сначала прошептал он, а потом повторил громче, почти умоляя: — Убери. Сейчас. Я не хочу этого… Я не могу… Буцума не шевельнулся. Он по прежнему сидел на краю кровати, будто боялся, что любое резкое движение разрушит хрупкое равновесие. — Тадзима, пожалуйста, успокойся. Не отворачивайся. Учиха помедлил несколько долгих секунд, прежде чем подчиниться. Его красные глаза Шарингана активировались сами собой — он даже не заметил этого, — и теперь слабо вращались. — Я могу попробовать, — продолжил Буцума тем же неторопливым, осторожным тоном. — С помощью точного лечебного дзюцу, возможно, удастся изгнать это, пока оно по настоящему не укоренилось. Но… это не лишено риска. Твоё тело всё ещё ослаблено. Запасы чакры почти на нуле. И… оно уже связано с тобой. С твоим запахом. С твоими феромонами. Голова у Тадзимы раскалывалась, глаза щипало — всё обрушилось на него разом, остро и болезненно. Тепло в животе, которое он принимал за обычную остаточную боль, вдруг обрело чудовищный смысл. Дело было не просто в синяках. Не только в насилии. А в этом — в частице того шакала, которая продолжала жить внутри него. — Я… осквернён, — выдохнул он так тихо, что звук едва можно было расслышать. Буцума медленно покачал головой: — Нет. И то, что внутри тебя… это не он. Это твоё тело. Наступила тяжёлая тишина. Где то вдалеке по прежнему лилась вода в душе — про неё забыли, — капли стучали по плитке в ванной. Тадзима дрожал под одеялом. Его пальцы наконец разжались, выпустив запястье Буцумы, но остались совсем рядом — словно ему была нужна эта близость, это тепло, но он не смел попросить о нём напрямую. — Я… не могу решить сейчас, — наконец признался он; в горле стоял ком. — Я… боюсь. Если я оставлю это… получится, будто он победил. Если удалю… мне кажется, моё тело сломается ещё сильнее. Буцума долго молчал. Потом просто взял дополнительное одеяло и чуть подтянул его повыше, прикрыв плечи омеги, — но при этом не касался его. — Тогда отдохни, — просто сказал он. — Я побуду на страже. Прослежу, чтобы это не причинило тебе вреда. А когда будешь готов… сам решишь, что хочешь сделать. Тадзима повернул голову к окну. Снаружи лес был спокоен, равнодушен. Его измученное тело казалось тяжёлым, словно отлитым из свинца. И всё же он не чувствовал себя совсем одиноким в этом страхе. Почти против воли он пробормотал: — Ладно. Только не подходи слишком близко. Буцума медленно поднялся, отступил на два шага, а потом устроился в кресле у кровати — точно так же, как и накануне. — Я останусь здесь. Отдыхай, Учиха. Я не сдвинусь с места. Тадзима закрыл глаза. Тошнота никуда не делась, как и стыд. Но где то посреди этого хаоса тихий, измученный голосок шептал, что, возможно… совсем чуть чуть… ему больше не придётся нести всё это в одиночку. _ _ _ Постепенно Тадзима всё же сомкнул веки; тело по прежнему вздрагивало от лёгкой дрожи. Дыхание становилось медленнее и глубже, хотя на лбу по прежнему залегла едва заметная морщинка. Буцума осторожно наклонился вперёд. Долго колебался, держа руку над бледным лицом. Наконец он с предельной бережностью коснулся пальцами лба Учиха, позволив тонкому потоку лечебной чакры унять головную боль, из за которой черты омеги были напряжены. Морщинка чуть разгладилась. Затем он скользнул ниже — к повреждённым предплечьям, едва касаясь кожи, которая снова стала мягкой. Больше он не решался делать ничего. От этого простого прикосновения у него перехватило горло, и он почти сразу отдёрнул руку — словно переступил невидимую границу. Тадзима никак не отреагировал. Он спал — или, по крайней мере, провалился в такую глубокую усталость, с которой уже не было сил бороться. Буцума провёл рукой по своим коротким волосам, а затем лёгким дзюцу стихии воды впитал остатки влаги из всё ещё чуть влажных чёрных прядей. Он не хотел, чтобы Тадзима простудился после всего, что пришлось пережить. А что до остального… глубже вливать в него свою чакру — нет. Не сейчас. Это было бы слишком интимно. Тадзима не был к этому готов. Да и сам он, если честно, тоже. Он бесшумно вышел из комнаты и поставил на прикроватную тумбочку стакан с чистой водой, а рядом положил чистую ткань. Снаружи по прежнему ждала освежёванная дичь. Буцума вернулся к своему делу — движения стали механическими, а мысли витали где то далеко. Он толком не знал, как помочь Тадзиме. То, через что прошёл омега, было чудовищно. Восемь месяцев кошмара — а теперь ещё и эта штука внутри него, которая по прежнему привязывала его к мучителю. И всё же одна мысль была для него предельно ясной — пусть он и не собирался произносить её вслух прямо сейчас: он будет ждать. Столько, сколько потребуется. Если однажды Тадзима по-настоящему захочет быть с ним, он женится на нём. Он сделает всё, чтобы этот сломленный Учиха смог обрести хоть немного покоя, хоть немного безопасности. Но сейчас… он всего лишь альфа, который пообещал держаться на почтительном расстоянии. И он сдержит это обещание.