Даже если ты мне откажешь

Тадзима открыл глаза и увидел над собой потолок, который не сразу смог узнать. Утренний свет просачивался сквозь окна. Тело казалось тяжёлым, онемевшим — словно за ночь его наполнили свинцом. Рука инстинктивно потянулась к животу. Он резко замер, пальцы застыли в воздухе над тканью халата. Ощущение никуда не делось — чужеродное, постороннее. Он отдёрнул руку, будто коснулся раскалённой лавы, и свернулся на боку, уткнувшись лицом в подушку. В ней впитался запах Буцумы — древесный, землистый, спокойный. Почему от этого запаха его не тянет на рвоту? Долгое время он лежал неподвижно, вслушиваясь в далёкие звуки дома. Ни тяжёлых шагов. Ни хриплого дыхания у самого уха. Только ветер в кронах деревьев да где то вдалеке — негромкий треск: кто то колол дрова. Спустя какое то время он всё же поднялся. Ноги по прежнему слегка подрагивали. Он наткнулся на аккуратно сложенную одежду, лежавшую на видном месте. Ткани ничем не пахли — просто нейтрально. Ничего резкого, что могло бы раздражить его обоняние. Он надел вещи — они свободно висели на теле. Бросив взгляд в зеркало напротив кровати, он увидел своё измученное отражение: под глазами залегли тёмные круги, кожа приобрела почти серый оттенок, губы потрескались. Какое то время он стоял в комнате, растерянный, не зная, как встретиться с Сэнджу взглядом. Вчера он предстал перед ним слабым, сломленным — и теперь уязвлённая гордость и стыд неприятно царапали изнутри. Он нервно грыз ногти; его феромоны стали кислыми, тревожными. Нельзя было позволять себе скатываться в это состояние. Резким движением он протёр глаза — но тонкие чёрные ресницы всё равно остались влажными от слёз, едва не скатившихся по щекам. Собрав всю храбрость, он вышел из душной комнаты: больше не мог выносить ощущение запертости. Его пальцы скользили по стенам, будто выискивая малейшую ловушку — так играла его собственная паранойя. Хотя тихий голос внутри напоминал, что он уже ходил по этим коридорам вчера и ничего плохого с ним не случилось. Но был и другой, настойчивый голос — тот, что шептал о том, что осталось внутри него. Сэнджу говорил, что попытка избавиться от этого будет опасной. Тадзима не собирался умирать после того, как пережил все эти ужасы. И уж точно не собирался долго хандрить, словно старый глупец. И всё же его искусанная нижняя губа дрожала, а внутри нарастал готовый вырваться всхлип… нет… он не хотел этого. Он перевёл дыхание. Он не собирался погибать из за мёртвого альфы. А что до того, что было внутри… ему нужно стать сильнее. Сэнджу прав: это его тело, и этот пресловутый зародыш не имеет никакого отношения к его истории. Тадзима стиснул зубы. В горле пересохло. Наконец он толкнул дверь, ведущую в гостиную и столовую. Буцумы нигде не было видно. Он решил, что это идеальный момент, чтобы осмотреть дом темноволосого мужчины. Тадзима пересекал открытое пространство, прижавшись спиной к стене. Пальцы скользили по деревянной поверхности, выискивая хоть малейшую подозрительную неровность. Ничего. Только гладкая, чистая древесина. Сердце колотилось в груди, как никогда раньше; каждый вдох давался с трудом. Он обшаривал взглядом каждый угол. В центре стоял большой низкий стол, вокруг него были разложены подушки. Никаких цепей. Никаких тёмных пятен. Ничего, что напоминало бы о том, другом месте. И всё же тело отказывалось расслабляться. Его феромоны оставались кислыми, вязкими, пропитанными тревогой. Он двинулся дальше — в соседнюю кухню. В воздухе витал запах риса и мисо — тёплый, солоноватый. Желудок свело: то ли от голода, то ли от тошноты. Тадзима замер на пороге. На подносе уже стояли миски. Жареная рыба, нарезанные овощи — простые, небольшие порции. Буцума приготовил всё это, пока он спал. Эта мысль одновременно тревожила и приносила облегчение. Он отступил на шаг, услышав шаги снаружи. Раздвижная дверь открылась — и вошёл Буцума, нагруженный вязанкой дров. Его каштановые волосы были влажными. Он застыл, увидев Учиха посреди комнаты. — Тадзима. Голос прозвучал ровно, без лишних интонаций. Буцума опустил дрова у входа и вытер руки о штаны. Он не стал подходить — остался на безопасном расстоянии. Тадзима сжал кулаки в слишком широких рукавах. В горле пересохло; слова давались с трудом. — Ты приготовил еду. Это не было вопросом — скорее насторожённым замечанием. Буцума коротко кивнул. — Да. Ты долго спал. Твоему телу нужны силы. Тадзима бросил взгляд на поднос. Желудок громко заурчал. От стыда у него вспыхнули щёки. Он отвернулся и до крови прикусил внутреннюю сторону щеки — не хотел показывать слабость. Только не перед этим альфой. Буцума ничего не сказал. Он налил горячую воду в чайник. Тадзима наблюдал за ним краем глаза; Шаринган активировался рефлекторно. Усталость свинцовой тяжестью отдавалась в висках, но он отказывался деактивировать додзюцу. Каждое движение Буцумы было под пристальным вниманием: широкие плечи, крупные, жилистые, чуть загрубевшие от мозолей руки. В них не было агрессии, ничто не кричало об immediate опасности. И всё же тело оставалось в состоянии максимальной боевой готовности. — Присаживайся, если хочешь, — сказал Буцума. — Или стой. Как тебе удобнее. Тадзима помедлил. Ноги едва держали его. Наконец он опустился на подушку, выпрямив спину и оставаясь готовым в любой момент сорваться с места. Буцума пододвинул к нему поднос на низком столике. Тадзима выбрал тарелку, до которой уже дотрагивался Буцума. Поднёс ко рту горсть риса. Вкус был нормальным: ни горечи, ни какого либо привкуса яда. Они ели в тишине. Тадзима проглатывал каждый кусочек с трудом, словно ведя внутри себя переговоры. Буцума ел, не отрывая взгляда от своей миски. Запах альфы заполнял пространство. И он не раздражал Тадзиму. От этого становилось ещё горше. Он хотел, чтобы всё вызывало у него отвращение. Тошнота накатила без предупреждения — горячей, едкой волной, которая резко подступила к горлу. Тадзима выронил палочки и прижал руку ко рту. Он вскочил слишком резко — мир закружился перед глазами. Пошатываясь и согнувшись пополам, он побрёл к раковине. Его вырвало. Горькая жидкость обожгла горло. Колени ударились о пол. Он остался там, сгорбившись, вцепившись пальцами в край раковины. По щекам катились слёзы. Он казался себе жалким — и ненавидел это чувство. Буцума принёс чистое полотенце и стакан воды и поставил их рядом — так, чтобы Тадзима мог легко дотянуться. — Вот. Тадзима нерешительно взял стакан и прополоскал рот. Желудок по прежнему сжимался, будто выворачивая все внутренности. — Я не хочу этого, — прошептал он хрипло. — Эта штука… она растёт. Занимает всё больше места. Буцума присел на корточки — но держался на расстоянии, опершись спиной о противоположную стену. — Я знаю. Тадзима вытер губы тыльной стороной рукава. В красных глазах по прежнему плясали круги, мир никак не хотел становиться неподвижным. Тадзима помедлил. Ноги едва держали его. В конце концов он дошёл до дивана и буквально рухнул на него. Подтянул колени к груди и обхватил ноги руками. Буцума устроился на стуле в дальнем конце комнаты. Тадзима наблюдал за ним краем глаза. Тянулись минуты. Тишина не давила, не становилась гнетущей. Тадзима на мгновение закрыл глаза. Когда он снова их открыл, Буцума так и не сдвинулся с места — он читал старый свиток. Тадзима разглядывал его руки: руки, которые убили его похитителя; руки, которые несли его, не причиняя боли; руки, которые просто ждали. — Что ты читаешь? — спросил Тадзима сонным голосом. — Это отчёт о наших… о запасах еды в моём клане. Мне нужно понемногу включаться в дела. Отец стареет, — честно ответил Буцума. Тадзима не понимал, почему тот не попытался скрыть от него правду. Да, эта информация не была какой то особенно важной, но всё же… Альфа не лгал. Не старался казаться лучше. Он просто излагал факты — пусть и немного прямолинейно. Тадзима молчал, по прежнему сжавшись в комок. Разговор принимал неожиданный оборот, и он не знал, как реагировать на эту нарочитую обыденность. — Тадзима… я тут подумал… хочешь устроить гнездо? Наверное, омеги так делают — по своим причинам. Я не собираюсь тебя об этом расспрашивать. Буцума постукивал пальцами по свитку — было видно, что ему неловко. Он не знал, как затронуть эту тему, чтобы это не выглядело как вторжение в личное пространство. Тадзима уже замечал за ним такое: Буцуме порой было непросто общаться, подбирать слова. Мизантроп ли он? Или просто не слишком общительный? Учиха никак не мог решить. Эта неловкость тревожила его куда сильнее, чем прямая угроза: неуклюжий альфа был непредсказуем по своему. — Если тебе что то нужно — просто скажи. Буцума оборвал разговор, словно выполнил свою часть и теперь лишь ждал, что ответит Тадзима. Тадзима крепче обхватил колени руками. Слово «гнездо» пробудило в груди неловкое тепло — омега инстинкт откликнулся помимо его воли. Он уже мог представить себе одеяла, одежду, пропитанную успокаивающими запахами, укромный уголок, куда никто не сможет добраться. Но сама эта мысль отталкивала его. Устроить гнездо здесь, в этом доме, рядом с этим альфой… это было бы всё равно что признать: он по прежнему слаб, ему нужна защита, он принимает эту новую реальность. — Гнездо… — пробормотал он хрипло. — Ты правда думаешь, что я хочу что то тут устраивать? Буцума положил свиток себе на колени. Он ответил не сразу: уставился в одну точку на низком столике, нахмурив брови. — Я ничего не думаю. Я спрашиваю, потому что знаю: для омег это важно. Особенно в твоём нынешнем состоянии. К щекам Тадзимы снова подступила волна стыда. Эта штука внутри него росла, требовала места, безопасности. Он ненавидел это. Ненавидел, что тело предаёт его волю. Восемь месяцев он был лишь вещью — а теперь собственный организм продолжал его подводить. Он чуть приподнялся на диване. Его феромоны стали ещё кислее, пропитанные тревогой и загнанной внутрь злостью. Буцума остался на своём месте, в дальнем конце комнаты — громадный и неподвижный. — А если я ничего не хочу? — выпалил Тадзима, стиснув зубы. — Если я отказываюсь делать это гнездо? Если я отвергаю всё, что диктует мне моё тело? — Значит, ты отказываешься, — ответ Буцумы прозвучал ровно, без осуждения. — Я не стану заставлять тебя что либо делать. Если хочешь, я принесу тебе дополнительные одеяла. Или не принесу ничего. Решать тебе. Тадзима повернул голову к окну. Снаружи лес словно не замечал его внутреннего хаоса: высокие деревья покачивались на ветру. Против собственной воли он вдруг представил себе укромный уголок в комнате — с плотными простынями, где древесный запах Буцумы смешивался бы с его собственным. Место, где можно наконец спать, не вздрагивая от каждого шороха. Эта мысль одновременно манила и ужасала. Он положил руку на живот. Зародыш ни о чём не просил. И это был не тот монстр, что стал его отцом. Эта мысль крутилась в голове уже со вчерашнего дня. — Я больше не знаю, чего хочу, — внезапно признался он надломленным голосом. — Всё перепуталось. Я выжил в этом аду, а теперь должен справляться ещё и с этим. С этим зародышем. С этим телом, которое требует того, к чему я не готов. Буцума слушал, не перебивая. Его пальцы перестали постукивать по свитку. Казалось, он взвешивает каждое слово, прежде чем ответить. — Тебе не нужно разбираться со всем этим сегодня. У тебя есть время. Я останусь здесь. — Пока я управляю кланом на расстоянии. Спешки нет. Тадзима издал слабый, безрадостный смешок — тот обжёг горло. — Ты говоришь так, будто всё просто. Будто я могу просто принять решение — и сразу станет легче. Ты не знаешь, каково это — чувствовать, что твоё тело по прежнему кому то принадлежит. Даже мёртвый, он всё ещё там. Снова повисла тяжёлая тишина. Тадзима ощущал, как к глазам снова подступают слёзы, и изо всех сил сдерживал их. Он не хотел снова плакать перед этим альфой. Его гордость Учиха и без того была разбита вдребезги — ещё одно унижение она бы не пережила. И всё же что то менялось. Присутствие Буцумы больше не воспринималось исключительно как потенциальная угроза. Оно становилось какой то точкой опоры в этом густом тумане. Неизменной величиной. Тадзима ненавидел признавать, что эта неизменность хоть немного его успокаивает. В конце концов он снова откинулся на диване. Измученное тело требовало отдыха. Но на этот раз он не стал просить Буцуму уйти. Оставил его здесь — читать свой свиток с перечнем припасов, со всей его неловкостью и грубым, терпеливым спокойствием. Часы тянулись один за другим. Тадзима то проваливался в дрёму, то снова приоткрывал глаза — и каждый раз видел, что Буцума по прежнему на том же месте. Иногда он читал, иногда просто смотрел в окно, погружённый в свои мысли. Он ни разу не подошёл ближе, не навязывал своё присутствие. Ближе к концу дня Тадзима приподнялся. В горле першило. Он взял со стола чашку остывшего чая и сделал глоток. Буцума поднял взгляд. — Нужно что нибудь для гнезда? — спросил он просто, без нажима. Тадзима долго колебался. Омега инстинкт теперь настойчиво подталкивал его. В воображении всплывали образы: ткани, подушки, уголок у окна, где свет лился бы мягко, не режа глаза. — …Одеяла, — наконец пробормотал он, почти неохотно. — И немного одежды с твоим запахом. Не много. Буцума кивнул. Ни улыбки, ни торжествующих слов — просто знак, что услышал. — Сейчас принесу. Он встал и вышел из комнаты. На мгновение Тадзима остался один. Он только что о чём то попросил. Только что принял кусочек этой новой реальности. Стыд по прежнему грыз его изнутри, но сквозь него пробивалось другое чувство — лёгкое, едва заметное облегчение. Когда Буцума вернулся с охапкой плотных одеял и двумя своими туниками, Тадзима не стал смотреть ему в глаза. Он взял ткани и крепко прижал их к себе. Его окутал древесно землистый запах с лёгкой примесью железа и хвои. Он не сказал «спасибо». Но и не оттолкнул вещи. Тадзима устроился в углу гостиной, неподалёку от дивана. Он инстинктивно расправил одеяла, создав замкнутое, но не чересчур тесное пространство. Буцума остался наблюдать, уважительно не вмешиваясь, давая этот момент прожить. Тадзима почувствовал, как внутри ещё чуть чуть треснул какой то барьер. Он не знал, хорошо ли это. Не знал, сумеет ли когда нибудь полностью довериться этому неловкому и терпеливому альфе. Но сейчас у него было гнездо. Маленькое. Хрупкое. Его собственное. И на сегодня этого было достаточно.