Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Официальные хроники врут. В 1986 году Припять не опустела - резонанс мирского атома и древней магии Полесья пробил ткань пространства. Город провалился в изнанку реальности, навсегда застряв в вечном, мутировавшем СССР.
Тридцать пять лет сербка Теодора Маркович живет в этом аномальном пузыре. Она была готова к выбросам радиации и атакам чудовищ. Но точно не ждала, что в один из обычных дней Зона пропустит чужаков, и на пороге её убежища окажется та самая «королева школы».
Дозиметрия первой встречи.
31 июля 2026, 06:03
Теодора родилась четырнадцатого марта тысяча девятьсот семидесятого года в Белграде, в самом сердце цветущей, полукапиталистической Югославии времен Иосипа Броз Тито. Её отец, Милош Маркович, работал ведущим инженером-проектировщиком в крупной югославской компании, занимавшейся энергетическими технологиями, а мать, Елена, преподавала литературу.
Белград её детства пах южным солнцем, крепким турецким кофе, который родители варили в джезве по утрам, и выхлопными газами заграничных новеньких машин. Дори росла свободной: они с друзьями гоняли в футбол на залитых светом улочках, бегали за редкими заграничными жвачками, а по вечерам крутили на проигрывателе пластинки балканского рока. Школа была легкой, шумной, яркой - мир казался Теодоре огромным, стабильным и бесконечно тёплым.
Всё это оборвалось летом восемьдесят второго. Дори как раз исполнилось двенадцать, она закончила шестой класс и готовилась перейти в седьмой. Был душный, грозовой июльский вечер, когда отец за ужином глухо, не поднимая глаз, произнес:
—Мы переезжаем.
Теодора удивленно захлопала глазами, спросив:
—Куда?
Отец ответил коротко, как отрезал:
—В Союз.
Дори тогда ничего не понимала. Зачем бросать Белград ради далекого, закрытого СССР? Ответ пришел ночью. Проснувшись от жажды, она услышала на кухне яростный, приглушенный спор родителей. Мать плакала, а отец жестко, на грани шепота, выговаривал ей:
—Ты не понимаешь, УДБА уже сидит у меня на хвосте! В КГБ ясно дали понять: либо мы уезжаем по их каналам сейчас под другими именами, либо меня найдут в Дунае с простреленной головой за передачу чертежей. В Союзе нас спрячут в закрытом городе. Это наш единственный шанс выжить.
Теодоре стало по-настоящему страшно. Переезд был спешным и изнуряющим. Никаких самолетов - спецслужбы везли их тайно, путая следы. Сначала был ночной поезд до границы, где у них отобрали настоящие югославские паспорта, выдав взамен серые советские справки с чужими фамилиями. В новой стране они не были полноценными гражданами, они были «призраками» на особом учете. Последний отрезок пути они ехали на качающемся, пахнущем бензином советском автобусе через бесконечные, хмурые полесские леса.
Новая квартира в Припяти встретила их стерильной белизной обоев, запахом свежей побелки и чужим, давящим холодом. Дори было невыносимо тоскливо. Всё её яркое прошлое, друзья - всё осталось там, за невидимой железной стеной.
В знак безмолвного бунта и отчаяния за неделю до первого сентября девочка взяла ножницы, безжалостно обрезала свои длинные русые волосы под рваную стрижку с челкой и впервые густо выкрасила их хной в дикий, вызывающий огненно-рыжий цвет.
Вскоре пошла в новую школу, в седьмой «Б». Языковой барьер оказался тяжелейшим испытанием. Дори знала русский благодаря матери-филологу, но говорить свободно, без раскатистого сербского акцента и путаницы в окончаниях, не могла.
В советской школе царила своя жесткая, негласная иерархия: кто-то был лидером, кто-то подчинялся. Дори выбрала стратегию невидимки - сидела тихой, угрюмой тенью на задней парте. Одноклассники поглядывали на неё странно, шушукались за спиной, передразнивая её корявые фразы, и за глаза звали «дикаркой».
В один из октябрьских дней Дори пряталась в школьной библиотеке среди высоких стеллажей. Она обожала читать фантастику, сказки и мрачные повести. Выбрав себе толстую книгу с рассказами о тайнах природы, она шла к столу выдачи, как вдруг дорогу ей преградила Наташа - одна из «звездных», популярных девочек их класса, всегда ходившая свитой за лидерами.
—Ну и чем это ты тут занимаешься, новенькая? Книжки читаешь? - с едкой, обидной насмешкой протянула Наташа, перегораживая проход. - Не думала, что ты вообще умеешь. Ты же по-русски даже говоришь коряво, двух слов связать не можешь.
Наташа бесцеремонно вырвала книгу из рук Дори, покрутила её в пальцах и брезгливо фыркнула:
—Ооо, как интересно... Про ведьм и болота. Ты что, у нас колдунья, Маркович?
Теодора сжала кулаки до белых костяшек, готовая выдернуть книгу и ударить девчонку, зная, что за драку её, иностранку без гражданства, вышвырнут из школы в тот же день. Глаза налились злыми, горячими слезами.
И вдруг между стеллажами появилась она.
Эмилия Зоря.
Дори замерла, невольно разжимая кулаки. Эмилия двигалась с безупречной, балетной грацией, её длинный светлый хвост покачивался в такт шагам, а взгляд синих глаз был строгим и холодным. На ней была идеально отглаженная советская школьная форма, но дьявол крылся в элитных деталях, недоступных простым смертным: фартук из тончайшего гипюра, импортные чехословацкие туфельки и аккуратные белые колготки, которые в Припяти нельзя было купить в обычном магазине.
Эмилия подошла вплотную, мягко, но уверенно забрала книгу из рук опешившей Наташи и перевела на неё строгий, ледяной взгляд.
—Тебе заняться больше нечем? - тихо, но отчетливо спросила Эмилия. - Отстань от неё.
Наташа мгновенно растеряла весь свой гонор, испуганно захлопав ресницами. Авторитет Зори в школе был абсолютным.
—Эмилия?.. Да зачем тебе эта недотепа югославская? Она же странная какая-то...
—Мне кажется, тебя там в коридоре уже твои друзья ждут, - перебила её Эмилия. Её голос прозвучал настолько весомо, спокойно и безапелляционно, что Наташа лишь пискнула, развернулась и поспешно скрылась за дверью библиотеки.
Дори осталась стоять у стеллажа, тяжело дыша и глядя на свою спасительницу снизу вверх. До этого самого момента она, как и все неудачники, считала Эмилию точно такой же надменной, заносчивой девчонкой из недосягаемого круга «крутых ребят».
Эмилия была всеобщей любимицей: на переменах с ней здоровался каждый второй, учителя души в ней не чаяли, а после уроков её часто забирала со двора дорогая, блестящая черная «Волга» - личный автомобиль отца-начальника.
Дори была уверена, что Эмилия смотрит на мир сквозь розовые очки своего дефицитного богатства. Но сейчас, под этим строгим синим взглядом, Теодора Маркович впервые почувствовала, как её собственное сердце глухо, испуганно пропустило удар. Она поняла, что эта идеальная девочка была совсем другой. И это было самое опасное открытие в её жизни.
Эмилия протянула толстый том, и её пальцы на секунду задели холодную ладонь Дори.
—На, держи, - негромко сказала она, и её строгий взгляд потеплел. - И не обращай внимания на таких людей. Наташа глупая, она только вместе с толпой смелая.
Дори судорожно прижала книгу к груди, как щит. От дикого волнения и пережитого унижения она всё ещё тяжело дышала, сердце колотилось где-то в горле. Ей было до безумия страшно, стыдно и неловко перед этой безупречной девочкой. Засуетившись, Теодора начала нелепо перебирать ногами, пряча глаза под рыжей челкой.
—Спасибо... спасибо тебе, - пробормотала она, пятясь назад к выходу. - Мне... мне пора. Скоро звонок, надо к уроку готовится.
Она чувствовала себя невероятно глупо. Нескладная, в поношенной штормовке, рядом с благоухающей импортным мылом Эмилией Дори казалась себе цирковым уродцем. Но Эмилия оставалась абсолютно спокойной. У неё, в отличие от Маркович, с коммуникацией всё было прекрасно - её любили, её слушали, она умела располагать к себе людей с полувзгляда.Эмилия посмотрела на неё мягко, с чистым, почти детским сочувствием. Ей было искренне, по-человечески жаль эту дикую одинокую иностранку, против которой ополчился весь класс.
—Послушай, - просто, без капли высокомерия произнесла Эмилия, чуть наклонив голову. - Нам, вроде как, по пути после школы. Если хочешь, мы могли бы вместе ходить. Ну... дружить, понимаешь? Чтобы тебя больше никто не трогал.
Дори замерла. Внутри неё поднялась глухая защитная злость. Дружить? Из жалости? «Королева» решила взять шефство над школьной неудачницей, чтобы почувствовать себя хорошей? Теодора не видела в этом никакого смысла, кроме очередного унижения. От обиды и вспыхнувшего волнения контроль над языком окончательно испарился.
—Не треба мне твое сажаљење! - резко, в полный голос ляпнула она на родном языке, яростно сверкнув глазами. - Я не...я не просила...
Она осеклась, мгновенно прикусив губу до крови. Осознание того, что она опять всё испортила, запуталась в языках и накричала на единственного человека, который за неё заступился, накрыло её с головой. Дори судорожно отвернулась к стеллажу, утыкаясь лбом в холодные корешки книг.
—Я опять... - глухо, едва слышно выдавила она, сгорая от стыда. - Я не специально. Извини.
Она ждала, что Эмилия сейчас обидится, развернется и уйдет, напоследок назвав её сумасшедшей, как делали все. Но сзади послышался тихий шорох гипюрового фартука. Эмилия не ушла. Она подошла ближе и аккуратно, но настойчиво одернула Дори за рукав куртки, заставляя обернуться.
—Перестань, - тихо, но очень весомо сказала Эмилия. На её губах играла удивительно теплая, искренняя улыбка. - У тебя очень красивый голос. И речь... Нет, правда, мне очень нравится, как это звучит. Так необычно. Расскажешь мне потом, что ты сейчас сказала?
Дори посмотрела в её ясные голубые глаза и окончательно пропала.
Они действительно начали вместе ходить после уроков. Каждый день, когда над школьным двором раздавался звонок с последнего урока, Эмилия аккуратно собирала свой красивый портфель, прощалась с шумными подругами и ждала Дори у ворот.
Для Теодоры эти прогулки были единственным спасением от удушающего полесского холода. Оказавшись наедине, без оценивающих взглядов одноклассников, Эмилия полностью менялась. Вся её надменность «золотой девочки» испарялась. Она шла рядом, то и дело поправляя пушистый светлый хвост, и засыпала Дори вопросами.
—А расскажи о твоей родине, - искренне просила Эмилия, заглядывая ей в лицо. - Какая она?
И Дори рассказывала. Сначала робко, запинаясь и краснея, но постепенно увлекаясь. Она описывала шумные южные улицы, залитые солнцем площади, кафе, где пахло настоящим турецким кофе, и огромный лазурный Дунай.
Эмилия слушала её, затаив дыхание, словно Дори была пришельцем из другой, сказочной галактики, куда простым советским людям вход был закрыт навсегда.
В ответ Эмилия начала показывать ей Припять. Теодора жила здесь всего первый год и толком ничего не видела, кроме серого маршрута от дома до школы. А для Зори этот образцовый город атомщиков был родной раскрытой книгой. Она водила Дори по широким чистым проспектам, показывала строящийся парк аттракционов с огромным желтым Колесом обозрения, секретные лазы на крыши шестнадцатиэтажек, откуда открывался вид на блестящую гладь реки, и самые тихие уголки городского парка. Это было невероятно интересно, и Дори ловила себя на мысли, что Припять в эти минуты переставала казаться ей бетонной тюрьмой.
Но стоило им утром переступить порог школы, как сказка заканчивалась.В школьных коридорах им почти не удавалось побыть вдвоем. Вокруг Эмилии мгновенно вырастала глухая стена из её многочисленных знакомых, парней из старших классов и завистливых подруг.
Из-за этого Дори болезненно остро понимала: там, на улице, они были равны, но здесь она для Эми - лишь одна из сотни. К томительной подростковой ревности подмешивался дикий, парализующий страх. Дори росла в семье, бежавшей от югославских спецслужб, под постоянным невидимым надзором КГБ. Страх перед предательством был у неё в крови. И угрюмый, израненный мозг Дори раз за разом начинал искать подвох в этой внезапной дружбе.
«Зачем я ей? - думала Теодора, со злостью пиная осенние листья на заднем дворе. - Зачем такой девочке водиться со мной? Вдруг это специально? Вдруг её отец-начальник попросил её втереться ко мне в доверие, чтобы разведать информацию о моей семье? Чтобы узнать, почему папа уехал из Белграда?»
Из-за этих мыслей Дори открывалась тяжело, со скрипом. Она вела себя как дикий, ощетинившийся зверек: на самые нежные вопросы Эмилии могла ответить резким циничным замечанием, замкнуться в себе на полуслове или внезапно перевести разговор на школьные предметы. Она ждала удара в спину каждую секунду. Но Эмилия, проявив удивительное, совсем не детское терпение, не обижалась на её колючки. Она лишь мягко улыбалась и продолжала на следующий день ждать её у школьных ворот.
Убедиться в искренности Эмилии Зори смогла Теодора той же зимой восемьдесят второго-восемьдесят третьего.
Декабрь в Припяти выдался морозным, стёкла в школьных коридорах покрылись толстыми узорами льда. Это случилось на большой перемене у широкого окна на втором этаже. Дори, по обыкновению прячась в тени за массивной колонной, случайно услышала громкий разговор. Эмилия стояла в окружении старосты их класса и ещё пары парней из «крутой» тусовки параллели. Парни были одеты в дефицитные финские куртки, а староста недовольно крутил в руках импортную зажигалку.
—Зоря, ну ты почему вчера с нами на каток не пошла? - с обидой в голосе допрашивал её староста. - Мы же договаривались. Игорь магнитофон притащил, девчонки из девятого пришли. А тебя не дождёшься.
—У меня были дела, - сухо и отстранённо отрезала Эмилия, поправляя меховой воротник своего зимнего пальто.
—Да ладно, какие дела? - укоризненно вставил второй парень, недовольно хмурясь. - Я вот пока на автобусную остановку шёл, своими глазами видел тебя на проспекте Строителей! Ты с Маркович шла. С чего ты вообще так себя ведёшь? Зачем ты с этой дикаркой таскаешься? С ней же в школе никто не разговаривает. Опозоришься только перед старшими.
Дори за колонной затаила дыхание. Её сердце болезненно сжалось. Она ждала, что Эмилия начнёт оправдываться, отшучиваться или скажет, что просто пожалела её. Но Эмилия лишь смерила парня таким ледяным, уничтожающим взглядом своих голубых глаз, что тот мгновенно прикусил язык.
—Мои друзья - это моё личное дело. И если тебе что-то не нравится, можешь со мной вообще не здороваться, - весомо отчеканила Эмилия, развернулась на каблуках и ушла по коридору.
Во время их следующей прогулки после уроков Дори было невыносимо неудобно. Город засыпало пушистым белым снегом, а на душе у Теодоры было серо и очень грустно. Она шла, глубоко засунув руки в карманы штормовки, низко опустив голову.
—Слышай, Эми... - хрипло, спотыкаясь на сербском акценте больше обычного, выговорила Дори. - Я вчера... слышала, что тебе староста говорил. Про меня. Про каток. Если я... если я мешаю твоей нормальной дружбе с крутыми ребятами, мы можем...можем перестать общаться на улице. Мне нормально одной, правда. Не надо из-за меня портить отношения.
Эмилия резко остановилась прямо посреди заснеженной дорожки парка. Она схватила Дори за рукав куртки и заставила посмотреть себе в лицо. Её щёки горели от мороза, а взгляд был строгим, но до безумия тёплым.
—Перестань говорить глупости, Теодора, - твёрдо настояла она на обратном. Ничего страшного не случилось. Мне плевать, что они там болтают. Они скучные. А с тобой мне интересно. Не смей больше так говорить, поняла?Окончательно лёд между ними растаял после окончания второй четверти, когда у Дори начались серьёзные проблемы с русским языком и литературой - строгая учительница влепила ей тройку в четверти за косноязычное сочинение и грозилась вызвать родителей, чего семье беженцев категорически нельзя было допускать. Узнав об этом, Эмилия без колебаний позвала Маркович к себе домой - «подтянуть правила и исправить оценки».
Эмилия жила в так называемом «белом доме» - элитной многоэтажке улучшенной планировки в самом престижном микрорайоне, где давали квартиры только высшему руководству АЭС и городскому начальству. Дори шла туда со страхом, ожидая увидеть её грозного отца, но, к счастью, дома никого не было - родители Эми уехали на важный партийный приём, а старший брат ошивался где-то с друзьями.
Квартира Зори оказалась огромной и роскошной, насколько это вообще было возможно для того времени.
Дори, привыкшая к скромному полупустому жилищу своей семьи, заворожённо оглядывалась вокруг. На полу лежали пушистые кавказские ковры, в гостиной блестел лаком огромный югославский гарнитур, на полках стоял дорогой чехословацкий хрусталь, а в углу высился новенький цветной телевизор «Электрон» и роскошный кассетный магнитофон. Здесь пахло заграничным мандариновым освежителем и дорогим парфюмом.
Они дошли до комнаты Эмилии. Она была под стать хозяйке - светлая, с аккуратным девичьим трюмо, плакатами балерин на стенах и огромным количеством книг. Сначала они честно учились. Эмилия усадила Дори за письменный стол, терпеливо объясняя ей правила склонений и падежей, мягко поправляя её выговор. Дори очень старалась, хотя сидеть так близко к Эмилии, чувствовать тонкий запах её волос и видеть её изящные пальцы, выводящие буквы в тетради, было настоящим испытанием для её робкого сердца. А когда с уроками было покончено, Эмилия загадочно улыбнулась и достала из шкафа коробку.
—А теперь давай поиграем, - весело предложила она.Это была дефицитная, привезённая отцом из Москвы настольная игра - редкая заграничная монополия, адаптированная под соцстраны. Они устроились прямо на мягком ковре посреди комнаты. В процессе игры Дори впервые за долгое время искренне, громко рассмеялась, забыв про свои комплексы, языковой барьер и страх перед будущим.
Эмилия жульничала, смеялась в ответ, и в этой тёплой роскошной комнате, отрезанной от зимней стужи Припяти, Дори Маркович впервые осознала: она готова отдать всё на свете, лишь бы этот вечер никогда не заканчивался.
Зима постепенно уступала место сырой, туманной полесской весне. После того памятного вечера в огромной, роскошной квартире Зори, оценки Дори по литературе поползли вверх, но между девочками завязался новый, ещё более интимный ритуал. Раз в неделю Эмилия приносила в школу тяжелые поэтические сборники, которые её отец привозил из командировок. Это были редкие, изданные на плотной белой бумаге книги, о которых обычные советские подростки даже не слышали.
—Почитай мне, - просила Эмилия после уроков, когда они прятались от весеннего дождя под навесом старой лодочной станции у реки Припять. - На своем языке.
Дори, смущенно шмыгая носом и поправляя отросшие, ядовито-рыжие после хны волосы, открывала книгу. Сербский язык давался ей легко, и в эти минуты её косноязычие исчезало, уступая место глубокому, чуть хрипловатому балканскому слогу. Она читала стихи Десанки Максимович или переводы Анны Ахматовой, которые Эмилия бережно переписывала в свою тетрадь.
И именно тогда, задолго до того, как тринадцатилетняя Теодора вообще смогла осознать свою неправильную, запретную влюбленность, внутри неё начало происходить что-то странное. Когда строчки касались любви, тоски и близости двух душ, Дори внезапно застывала. Её сердце глухо, болезненно ударялось о ребра, а взгляд намертво приковывался к профилю Эмилии - к её длинным светлым ресницам, к мягкой линии губ и к тому, как изящно девочка придерживала пальцами выбившийся из хвоста локон. Дори ощущала себя нелепо, ей становилось жарко и одновременно до удушья тоскливо. Она списывала это на ностальгию по Белграду, на тяжелый климат Полесья, на подростковую глупость - на всё что угодно, кроме пугающей истины.
А к следующему году, когда им исполнилось по четырнадцать, сказка окончательно дала трещину. Эмилия расцвела. Из милой, аккуратной девочки-балерины она стремительно превращалась в ослепительную девушку, от которой в школьных коридорах у парней перехватывало дыхание. За ней выстроилась глухая очередь из старшеклассников, комсомольских активистов и спортсменов. Портфель Зори лопался от любовных записок, написанных на вырванных из тетрадей листах в клеточку.
И самое невыносимое для Дори было то, что Эмилия считала её своей лучшей подругой.
—Дори, глянь, что этот дурак из десятого «А» мне в карман пальто засунул, - со смехом говорила Эмилия, затаскивая Теодору в пустой класс после уроков и вываливая на парту гору бумажных треугольников. - Пишет, что проходу мне не даст на весеннем балу. Ну не смешно ли? Поможешь мне написать ему ответ? Ну такой, чтобы он отвязался, но не обиделся?
Они сидели на одной парте, хихикали, обсуждая глупые стихи влюбленных мальчишек, и внешне всё выглядело идеально - две неразлучные подружки. Но Дори в эти секунды внутри себя медленно, по капле сгорала заживо. Каждое такое письмо, каждое упоминание какого-то парня вызывало у неё дикую, удушающую ревность, которая тут же сменялась лютой ненавистью к самой себе. Она смотрела на изящную, веселую Эми и с ужасом понимала: её чувства давно перешагнули черту обычной девичьей дружбы.
Она больше не хотела быть «подружкой», которая помогает сочинять отлупы поклонникам. Ей хотелось самой держать Эмилию за руку на глазах у всей школы, защищать её и никогда, ни за что не отдавать этим наглым, уверенным в себе мальчишкам.
Но на дворе стоял восемьдесят четвертый год. Советский Союз. Пространство, где за такие мысли могли запереть в психиатрическую лечебницу или с позором выгнать всю семью из города. Дори кусала губы до крови и заставляла себя фальшиво улыбаться, твердо зная: её любовь - это её личное проклятие. И Эмилия Зоря никогда, ни при каких обстоятельствах не должна узнать, какой монстр скрывается за маской её верной рыжей подруги.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.