Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Официальные хроники врут. В 1986 году Припять не опустела - резонанс мирского атома и древней магии Полесья пробил ткань пространства. Город провалился в изнанку реальности, навсегда застряв в вечном, мутировавшем СССР.
Тридцать пять лет сербка Теодора Маркович живет в этом аномальном пузыре. Она была готова к выбросам радиации и атакам чудовищ. Но точно не ждала, что в один из обычных дней Зона пропустит чужаков, и на пороге её убежища окажется та самая «королева школы».
Половина жизни.
31 июля 2026, 09:24
Допрос в просторном, холодном кабинете затянулся до глубокого вечера. Следователи Комитета мутантов исписали десятки пожелтевших бланков, методично внося туда дикие, немыслимые термины из будущего. Наконец старший следователь с сухой свинцовой кожей с громким стуком закрыл тяжелую папку с протоколами дознания. Он обменялся коротким, тяжелым взглядом со своим напарником и повернулся к задержанным. Власти Истинной Припяти приняли решение.
—Итак, граждане, - сухо отчеканил он из-под резиновой маски. - Ваша аппаратура прожгла дыру в куполе-иллюзии и заперла наш город в абсолютной изоляции. Все южные тропы к Большой земле закрылись. Вы совершили преступление против безопасности государственного объекта, но...вы нам нужны живыми. Комитет считает, что только вы со своими заграничными частотами сможете помочь восстановить баланс купола. Поэтому вас интернируют. Вы будете находиться под строгим надзором.
Чиновник Кузнецов облегченно выдохнул, но следователь тут же поднял костлявый палец.
—Но для начала вам нужно выжить. Выдать задержанным средства индивидуальной защиты.
Дверь кабинета открылась, и хмурые милиционеры в полусгнивших шинелях образца восемьдесят пятого занесли в комнату коробку. Они начали грубо, без церемоний натягивать на лица перепуганных туристов те самые приборы - модифицированные респираторы, которые местные ласково звали «Лепестками». Это были тяжелые, плотные полумаски из грубой резины с толстыми графитовыми фильтрами, пропитанными выжимкой из аномального моляра. Обычный человек без такой маски на улицах города получил бы отек легких за час. Когда «Лепесток» застегнули на затылке Эмилии, она шумно, тяжело вздохнула сквозь угольный фильтр.
Однако респираторы были лишь экстренной первой помощью, временным щитом, чтобы чужаки просто не задохнулись во время транспортировки по зараженным улицам. Оставлять людей из будущего на этих масках долго Комитет не мог - графитовые фильтры забились бы от аномального озона меньше чем за сутки. Чтобы ценные пленники не погибли раньше времени и смогли выполнить свою функцию по восстановлению купола, им требовалась глубокая медицинская адаптация. Старший следователь хмуро кивнул конвою и огласил окончательное решение властей: группу немедленно этапируют в закрытое крыло городской больницы МСЧ-126. Там местный главврач должен был ввести им специальную изотопную сыворотку - единственное средство в Истинной Припяти, способное перестроить человеческие легкие под местную агрессивную среду и позволить им дышать без респираторов.
Автоколонна отправилась в путь и через час затормозила у мрачного, полузаброшенного здания. Конвой завел группу в просторную угловую палату на втором этаже, где стояли железные панцирные кровати, аккуратно застеленные колючими синими шерстяными одеялами.Дори зашла следом, привычно грохнув прикладом автомата о косяк двери, и заняла пост у входа. В палату вошел старый слепой главврач в сопровождении медбрата, который тащил эмалированный лоток с гранеными стаканами, наполненными густой сиреневой сывороткой. Медицинский ритуал был быстрым: Эмилия, демонстрируя абсолютное, глухое доверие, выпила эту дрянь первой, глядя Дори прямо под капюшон. Вслед за ней, давясь от ужаса, сыворотку осушили оператор и чиновник. Они наконец-то сорвали с лиц тяжелые, удушливые респираторы. Дори затаила дыхание. Её хвост на полу панически, судорожно дернулся. Паша «Счетчик», собирая пустые стаканы и видя, как хвост Дори намертво обвился вокруг ножки кровати Эмилии, не смог сдержать ухмылки:
—Ну надо же. У тебя излучение на ключицах выдает сто сорок импульсов. Эмилия, вы бы сели на койку, а то наш грозный Проводник сейчас от волнения всю проводку в МСЧ сожжет.
Дори мгновенно густо посинела венами от дикого смущения и яростно зашипела на Пашу:
—Умукни, Павле, зачепи уста!
Хвост Теодоры в панике отпустил ножку кровати и судорожно обмотался вокруг её собственной голени. Паша весело хмыкнул и вышел из палаты. Коллеги Эмилии в углу испуганно зашептались, косясь на Ведьму. Они поняли шутку физика, и оператор тихо шепнул чиновнику:
«Ты видел? Этот монстр на нашу Зорю как побитая собака смотрит...»
Но Эмилия не обратила внимания на шёпот. Для неё в этой комнате существовала только Дори. Вся её аура сейчас излучала чистую, искреннюю дружескую заботу и бесконечную радость. Она села на кровать, укутав ноги одеялом, и мягко позвала:
—Подойди ко мне, пожалуйста. Хватит стоять там, как конвоир. Поговори со мной.Теодора с трудом сдвинулась, остановилась в метре от кровати, хмуро глядя в пол и не решаясь поднять глаза.
—Тебе нельзя много говорить, - сухо, прерывисто выговорила она, от волнения путая окончания и теряя контроль над выговором. - Сыворотка... она должна усвоиться в кровь. Отдыхай. Я буду охранять дверь. Тебе ничего не угрожает.
Эмилия вздохнула, и в её голубых глазах промелькнула грусть. Она видела, какими колючками обросла её подруга, как она стыдится своего тела и как отчаянно пытается держать дистанцию. Но Эмилия была твердо намерена вернуть ту самую Дори, даже если для этого придётся пробить графитовую броню.
—Хорошо, - тихо и ласково ответила Эмилия, устраиваясь на жесткой подушке. - Я буду спать. Но ты не уходи далеко.
Напряжение, застывшее в холодной, пахнущей хлором и старой проводкой палате между двумя женщинами, можно было буквально потрогать руками. Воздух казался наэлектризованным, густым, и на то была своя, страшная причина, которую обе они помнили до мельчайших деталей. Они не виделись половину человеческой жизни. Последний раз их пути пересеклись двадцать третьего апреля восемьдесят шестого - всего за три дня до того, как атомное пламя раскололо этот мир надвое. Семья Эмилии тогда собиралась в Москву. Повсюду в их огромной квартире стояли раскрытые заграничные чемоданы, шуршала упаковочная бумага, родители суетились, обсуждая планы. Эмилию ждало престижное танцевальное выступление на столичной сцене, которое должно было плавно перейти в роскошный семейный отдых на майские праздники. А накануне отъезда они встретились у заброшенной лодочной станции. И всё пошло прахом
Дори, задыхаясь от удушающей, грызущей ревности к столичным ухажерам, которые неизбежно будут крутиться вокруг Зори в Москве, вела себя как ощетинившийся, загнанный в угол зверь. Она сидела на перевернутой деревянной лодке, зло сплевывала в песок и цинично проходилась по идеальной жизни Эмилии.
—Катись на свое выступление, - хрипела тогда тринадцатилетняя Теодора, и её акцент от злости становился колючим, резким. - Танцуй перед своими партийными боссами. Нацепляй этот свой гипюровый фартук, улыбайся мальчикам. Тебе же только это и нужно. Сплошная показуха. А я тут останусь. Как всегда. Неудачница, с которой ты водишься просто ради того, чтобы казаться себе святой.
Эмилия, не выдержав этих несправедливых, жестоких нападок, вспыхнула. В её голубых глазах заблестели злые, горячие слезы. Она с силой швырнула под ноги Дори маленький серебряный югославский значок — подарок, который Теодора.
—Да как ты смеешь?! - закричала Эмилия, и её голос сорвался на плач. - Ты эгоистка, Маркович! Самая настоящая, черствая эгоистка! Ты просто завидуешь моему успеху, завидуешь моей семье и пытаешься испортить мне лучший день в жизни! Ненавижу твой этот колючий характер! Была бы моя воля - я бы вообще с тобой никогда не заговаривала в той библиотеке!
Они разозлились до темноты в глазах. Обе наговорили друг другу столько жгучих, ядовитых, лишних слов, сколько не позволяли себе за все годы дружбы. Хлопок дверью, тяжелые шаги по песку и глухая, звенящая тишина.Это были их последние слова. Обида, злость и оборванная связь.
Двадцать шестого апреля Эмилия находилась за сотни километров от Припяти. Она сидела на широком подоконнике роскошного номера престижного отеля «Россия», лениво перебирая пальцами кружевные оборки своего сценического костюма. Сердце всё еще поднывало от воспоминаний о ссоре с Дори, она собиралась написать ей примирительное письмо, как только вернется. Всё изменилось в один миг, когда в прихожей номера пронзительно, тяжело зазвонил отельный телефон.Отец взял трубка. Сначала он отвечал бодро, по-номенклатурному громко, но уже через тридцать секунд его голос резко осекся, став пугающе тихим, бесцветным.
—Да... Да, товарищ секретарь. Я понял, - тихо сипел отец, и Эмилия из комнаты замерла, глядя, как его широкая спина вздрагивает, а рука, сжимающая тяжелую трубку, начинает крупно, панически дрожать. - Как это... реактор? Какая эвакуация?..
На том конце провода высокопоставленный коллега, нарушая все инструкции секретности, глухо сообщил, что их родного, образцового города больше нет. Что на ЧАЭС произошел страшный тепловой взрыв, четвертый блок горит, а Припять тонет в невидимом, смертоносном излучении цезия и иода. Когда отец медленно опустил трубку и повернулся к семье, его лицо было белым, как больничная стена.
—Взрыв на станции, - мертвым голосом произнес он, глядя куда-то сквозь жену и детей. - Припять эвакуируют. Возвращаться нам...некуда.
Эмилия почувствовала, как внутри неё с диким грохотом рушится вся её прошлая, сытая, безопасная и идеальная жизнь. Земля ушла из-под ног. В ту же секунду комнату отеля затопила такая острая, парализующая боль, от которой перехватило дыхание. Слезы хлынули из глаз сами собой - горячие, удушливые, застилающие мир мутной пеленой.
Ей было страшно за свои вещи, за брошенные в спешке балетные туфли, за оставленный на произвол судьбы город, но особенно, до крика, до судорог невыносимо горько Эмилии становилось каждый раз, когда она думала о Теодоре. О смерти своей лучшей подруги. Она судорожно сжимала кулаки, утыкалась лицом в жесткую гостиничную подушку и выла от разрывающего грудь чувства вины. В её воображении раз за разом вспыхивали жуткие, кошмарные картины: как Дори, одинокая, угрюмая иностранка, чья семья живет на окраине под надзором, мечется по зараженным улицам. Как она задыхается в радиоактивном дыму, как её хрупкое тело сгорает от невидимого атомного огня, а её последние мысли перед смертью были полны жгучей обиды на неё, на Эмилию, которая уехала «праздновать жизнь» в Москву.
В коридоре больницы было тихо. Дори стояла у двери, прислонившись затылком к холодной масляной краске стены. Её левый глаз-индикатор перестал дергаться, но синие вены на шее всё еще слабо, тревожно мерцали в полумраке, выдавая бешеный ритм сердца. Хвост безжизненно лежал на линолеуме. Шаги «Счетчика» раздались в конце коридора. Он подошел ближе, тихо звякнув ключами, и сочувственно посмотрел на подругу своим единственным зрячим глазам.
—Всё стоишь, Маркович? - негромко спросил он, протягивая ей раскрытую пачку сигарет. - Кури. Тебе надо частоту в крови сбить, а то от тебя в коридоре светлее, чем от дежурной лампы.
Дори молча взяла сигарету, щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась, позволяя терпкому дыму немного притушить ноющую боль в груди.
—Она жива, - хрипло, со своим тяжелым балканским выговором произнесла Дори, глядя на закрытую дверь палаты. - Понимаешь? Моя Эми...она жива. И она обняла меня.
Паша вздохнул, выпуская струю дыма в потолок. Его лицо в полумраке казалось высеченным из сухого пергамента.
—Я-то понимаю, Ведьма, - тихо ответил он.
Он знал, о чем говорит. Он имел на это право. В первой, солнечной жизни Припяти Паша был тихим, незаметным очкариком-физиком из параллельного класса, над которым крутые парни из тусовки Зори тоже любили подшутить. Они с Дори сошлись на почве общего одиночества. Паша собирал радиоприемники в школьном подвале, а Дори пряталась там с книгами от комсомольских выговоров. Именно Паша десятилетия назад был единственным человеком на земле, кто знал главный, постыдный секрет Теодоры Маркович. Он видел, как Дори бледнела, когда Эмилия проходила мимо. Он помнил, как рыжая сербка врывалась в его радиорубку, швыряла портфель в угол и до крови кусала губы, когда Эмилию на дискотеке в очередной раз приглашали на медляк. Паша тогда молча протягивал ей паяльник или кассету, не задавая лишних вопросов. Он был её личным сейфом. И остался им здесь, на изнанке мира.
—Ты не обольщайся особо. Я ее с начальной школы наблюдал. Ты же видишь, как она на тебя смотрит. Для неё ты - спасенный друг детства. Чудо, вынырнувшее из радиоактивного пепла. А она взрослая женщина, у неё там, в будущем, небось, целый мир, который нам с тобой даже не снился
.Паша подошел ближе, его единственный зрячий глаз сочувственно и строго блеснул под стеклом старых очков.—Помнищь как она впервыепритащила тебе те стихи Ахматовой? - Паша понизил голос до шепота. - а ты потом полночи сидела у меня в подвале и выла, потому что поняла, что она никогда не посмотрит на тебя как на парня? Ничего не изменилось. Физика Зоны поменяла наши тела, но не поменяла её природу. Она поплачет, извинится за ту глупую ссору двадцать третьего апреля, а когда мы откроем купол - соберет свои чемоданы и уедет обратно в свой сытый Киев. А ты останешься здесь.
Дори судорожно дернула плечом, и её костяной хвост на полу глухо, болезненно стукнул по плинтусу. Слова Паши били наотмашь, потому что они были абсолютной, циничной правдой, подкрепленной годами их общего школьного прошлого.
—Знаю я, Паш, - глухо выдохнула Теодора, туша сигарету о подоконник. - Всё я знаю. Ей нужна просто её старая подруга Дори. А мне...мне лучше сдохнуть прямо сейчас у реактора, чем снова отпустить её туда.
Паша лишь тяжело вздохнул, похлопал её по здоровому, человеческому плечу и медленно пошел по темному коридору, оставляя Ведьму наедине с её безответной любовью.
Физиология Истинной Припяти была беспощадна к чужакам, но изоляция научила местных медиков и заготовителей обходить законы Зоны. Обычная вода, даже пропущенная через графит, оставляла в человеческом организме тяжелый цезиевый осадок, разрушающий клетки. Чтобы напоить группу Эмилии без вреда для их жизни, Дори спустилась на цокольный этаж, в стерильную лабораторию. Секрет выживания крылся в особом концентрате: в кружку с крутым кипятком добавляли несколько капель спиртовой выжимки из корней полесского папоротника-орляка. Этот мутировавший корень действовал как природный сорбент - он связывал радионуклиды в воде еще до того, как они попадали в пищевод, и превращал мерзкий металлический привкус в терпкий, вяжущий аромат лесной хвои. Сами мутанты пили воду просто так, но для чистых людей с Большой земли этот отвар был единственным способом не сжечь желудок. Заварив чай в тяжелой армейской жестяной кружке, Дори вернулась на второй этаж. Она аккуратно толкнула бедром дверь палаты, стараясь не шуметь костяным хвостом. В комнате царил густой, сизый полумрак. Алексей Петрович и оператор, сморенные изотопной сывороткой, спали тяжелым, лихорадочным сном, изредка вздрагивая на своих панцирных койках. Но Эмилия не спала. Она сидела, поджав ноги и укутавшись в колючее синее одеяло, глядя в темное окно, за которым бледными голубыми искрами мерцал аномальный туман. Когда Дори вошла, Эмилия медленно повернула голову. На её лице отразилось слабое, облегченное выражение.
—На, выпей, - тихо, стараясь говорить шепотом, произнесла Дори. - Это... безопасная вода. Паша сделал фильтр. Пахнет лесом, но пить можно.
Эмилия протянула руки и приняла кружку. Пальцы Зори, ухоженные, с аккуратным светлым маникюром, на секунду коснулись левой, человеческой ладони Дори. Теодора незаметно вздрогнула, поспешно пряча правую, графитовую руку с тупыми когтями в глубокий карман штормовки. Кончик её костяного хвоста на полу рефлекторно, панически дернулся. Зоря сделала маленький глоток, прикрыв глаза, а когда открыла их, в их чистой голубой глубине отразилось такое концентрированное раскаяние, что Дори стало трудно дышать. Видимо, всё то время, пока УАЗы везли их по разрушенному городу, и пока следователи писали свои сухие протоколы, Эмилия без остановки прокручивала в голове их последнюю встречу у лодочной станции.
—Ты прости меня, - тихо, но с какой-то особенной, зрелой тяжестью произнесла Эмилия, глядя на пар, поднимающийся от кружки. - За то, что я в тот день тебе наговорила. Знаешь... с высоты своих лет понимаешь, какими же глупыми и жестокими мы были в свои шестнадцать. Нам казалось, что у нас впереди целая вечность, чтобы успеть помириться, исправить ошибки, забрать злые слова назад.Я несла на себе груз того, что обидела тебя перед самым концом.
Дори застыла у края кровати, чувствуя, как её синие вены под кожей на шее испуганно запульсировали, заливая полумрак бледным неоновым светом. Её хвост бессильно обмяк, коснувшись паркета.
—Да ладно, ерунда это... - глухо, надтреснуто выговорила Теодора, качая головой. - Ты меня прости. Я ведь тогда первая начала. Я злилась на весь мир, на твою семью, на твою поездку. В юности мы раним тех, кого боимся потерять, думая, что это сделает нас сильнее. А на самом деле мы просто калечим друг друга от глупости. Я не должна была портить тебе праздник.
Эмилия тепло, грустно улыбнулась, и этот взгляд на мгновение вернул их в ту самую школьную библиотеку.
—Наверное, нам нужно было состариться и потерять всё, чтобы наконец-то сказать это друг другу.
Зоря сделала еще один глоток отвара, согревая ладони о жестяные бока кружки, и её голос стал более деловым, профессиональным, хотя дружеская, искупительная аура никуда не исчезла.
—Кузнецов думает только о картах и лазерных сканерах, - негромко продолжила Эмилия, кивнув на спящего чиновника. - Но для меня эта экспедиция... она изначально была чем-то другим. Не просто научной работой. Это было мое возвращение к истокам.
Она осторожно поставила кружку на тумбочку, пошарила в глубоком кармане своей модной дорожной куртки и вытянула руку. На её ладони лежал маленький, пожелтевший от времени бумажный прямоугольник с надорванными краями.
—Я ношу это с собой каждый день, как памятное. Как оберег, - прошептала Эмилия, протягивая листок.
Дори несмело взяла карточку своей левой рукой. Поднесла ближе к тусклому свету керосинки.
Это была их совместная фотография. Май восемьдесят пятого года. Ровно за год до катастрофы.
Контекст того дня вспыхнул в памяти Дори так ярко, словно это было вчера. Конец девятого класса. В Припяти стояла удушливая, ранняя майская жара, пахло цветущими каштанами и свежим асфальтом, который рабочие укладывали к праздникам. Они прогуляли последний урок обществоведения и сбежали на набережную, к полукруглой бетонной ротонде у речного вокзала. На фотографии Эмилия выглядела ослепительно - не а ней было легкое белое платье в мелкий синий горошек, которое её отец привез из ГДР, а её длинные светлые волосы были перехвачены модной широкой лентой. Она смеялась, глядя прямо в объектив старого отцовского фотоаппарата «Зенит», который они выпросили на один день. А рядом стояла Теодора. Нескладная, высокая девчонка-изгой. На ней была та же неизменная мужская штормовка, несмотря на жару, и тяжелые кеды. Её волосы топорщились во все стороны, а в левом ухе тускло поблескивали те самые три серебряных колечка, которые она вставила прямо перед съемкой. Дори на фото не улыбалась - она смотрела в кадр исподлобья, сурово, пряча. Но если присмотреться... если присмотреться к направлению её взгляда на этом старом снимке, становилось очевидно: пятнадцатилетняя Теодора Маркович смотрела не в объектив «Зенита». Она смотрела сбоку, на профиль смеющейся Эмилии. С такой грызущей, удушающей и бесконечной подростковой нежностью, которую не заметить было просто невозможно.
Эмилия сделала глубокий вдох, согревая ладони о жестяные бока кружки. Её дружеская, искупительная аура стала ещё теплее, а в голубых глазах заблестели отражения бледных вен Дори.
—Я так скучала по тебе. Правда, - тихо, но с огромным весом прожитых лет произнесла Эмилия. - На Большой земле весь мир с ума сходил. Первые дни СССР всё замалчивал, но двадцать восьмого апреля шведы на своей АЭС Форсмарк зафиксировали дикий радиационный фон. Они поняли, что ветер дует из Союза, и подняли тревогу на всю планету. Поползли страшные слухи. За границей в газетах писали, что в Чернобыле заживо сгорели тысячи людей, что реактор прожёг землю до самого ядра, а Киев вымер. Я каждый день ловила эти новости по радио, сходя от ужаса с ума.
Теодора долго молчала. Её левый глаз-индикатор перестал дёргаться, а костяной хвост безжизненно замер на полу.
—А я была рада, что ты спаслась, - глухо, со своим тяжёлым балканским выговором ответила Дори. - Когда всё случилось, я уже почти в высшие силы поверила. Только бы ты успела уехать. В ночь взрыва я проснулась в одиннадцать минут второго от дикого тектонического гула. Небо над ЧАЭС вдруг стало малиновым, а потом вверх ударил столб ослепительного сине-фиолетового света. В городе началась паника, люди выбегали на балконы смотреть на этот красивый пожар, не зная, что этот свет их убивает. Комитет и милиция перекрыли дороги, останавливали толпу, пытались удержать порядок. Нас всех согнали в подвалы ДК и заводов, и только через три дня парторги объяснили, что произошло. Точнее, попытались объяснить. - Дори горько усмехнулась, обнажив острые клыки, и её синие вены на шее тревожно запульсировали.- Физика этого места сломалась. Те, кто был на самой станции - пожарные, физики ночной смены - они приняли на себя первый, чистый удар аномального атома. Их человеческая суть выгорела, превратив их в Нежить. Они стали сгустками вечной ярости и ультрафиолета, они застряли в эпицентре. Те, кто был в городе, как я, попали под ментальный и радиационный резонанс. Наши тела начали перестраиваться, мутировать, подстраиваясь под ядовитый озон и цезий, чтобы мы просто не задохнулись. Но самым сложным, Эми, было не это. Самым сложным было психологическое смирение. Принять то, что твой мир захлопнулся навсегда. И многие этого пройти не смогли - мутанты сходили с ума, калечили себя, бросались на пулемёты Нежити, лишь бы прекратить этот кошмар.
Теодора поднялась на ноги, сделав тяжёлый шаг к разбитому окну. Её правая, графитовая рука судорожно сжалась в кармане штормовки.
—Первые два года я ещё надеялась. Пыталась выбраться отсюда. Брала автомат, шла по дорогам на Киев. Но пространство кривилось, петля времени раз за разом выбрасывала меня обратно к стеле. А потом...потом моё тело начало меняться. Кожа на руке потемнела, обросла чешуёй, отрос этот проклятый хвост. И я поняла, что превратилась в чудовище. Мы все здесь по-своему превратились в чудовища. Отец не выдержал первым - он ослеп, его глаза стали видеть только радиационную сетку, он замкнулся в себе и ушёл жить в глубокие подвалы под заводом «Юпитер», где и сгинул в одну из аномальных зим. Мать долго плакала по Белграду, пила цезиевый самогон, пока её сердце просто не остановилось десять лет назад.
Дори обернулась к Эмилии, низко надвинув капюшон. На её лице застыла маска хладнокровного, уставшего Хранителя Зоны.
—Я осталась совсем одна. И чтобы окончательно не сойти с ума, я выбрала занятием своей жизни книги и карты. Я переехала в городскую библиотеку, забаррикадировала двери шкафами и стала изучать Зону по старым языческим мифам Полесья. Я стала Проводником. Я смирилась с тем, что я монстр, запертый в вечном Советском Союзе. И я точно не ждала, что ты вернёшься, чтобы напомнить мне, какой я когда-то была девчонкой.
Эмилии до боли, до физического сжатия в груди захотелось отвлечь Теодору, стащить её с этого мрачного пьедестала вечного, одинокого страдания. Она видела, как тяжело вздрагивают плечи Дори под жесткой тканью штормовки, как рвано бьется голубой свет в её венах.
—Послушай меня... - тихо, со слезами на голосах произнесла Эмилия, подавшись вперед. - То, что ты выжила здесь, то, что ты сохранила себя, свои книги - это не уродство. Это самое настоящее чудо. Ты не чудовище, слышишь? Ты - Хранитель. И мне... мне безумно жаль, что тебе пришлось пройти через этот ад одной.
Она вытерла слезы ладонью и, заметив, что Теодора все сильнее замыкается в себе, поспешно полезла в карман. Эмилия вытащила ту самую плоскую, гладкую коробочку из черного стекла, которую Дори днем видела на столе у Паши.
—Смотри, - Эмилия попыталась улыбнуться, чтобы разрядить эту удушающую атмосферу. - Всего двадцать пять процентов батареи осталось... Скоро погаснет. Ты ведь до сих пор не знаешь, что это такое?
Дори медленно обернулась от окна. Её левый глаз-индикатор моргнул, фиксируя светящийся экран. Кончик костяного хвоста несмело, удивленно приподнялся над полом.
—Видала днем, - хрипло буркнула она. - Паша сказал - шифровальный прибор будущего. Свет горит без включателя. Как спичка, только не обжигает.
Эмилия тихо, очень тепло рассмеялась - этот смех эхом пронесся по мрачной больничной палате, заставив Дори на секунду забыть о цезии и Нежити.
—Это называется «смартфон», - начала объяснять Эмилия, увлеченно листая пальцем светящуюся панель, посвящая подругу в чудо технологий двадцать первого века. - Здесь внутри - всё. Письма, книги, газеты, связь со всем миром без проводов. Вот это - приложения, это функции... Смотри, пальцем проводишь - и картинка меняется. Хочешь посмотреть мои фотографии?
Маркович коротко, напряженно кивнула. Она сделала два шага ближе к кровати, но садиться не стала - замерла над Эмилией высокой, угрюмой тенью, пряча графитовую руку в карман. Эмилия открыла галерею. Экран послушно замигал яркими, сочными красками, которые в тусклом советском полумраке Истинной Припяти выглядели как инопланетное сияние.
—Вот, смотри, - Эмилия листала пальцем кадры, и её дружеская, заботливая аура окутывала их обеих. - Это Таиланд. Остров Пхукет. Видишь, какое там бирюзовое, невероятно теплое море? Белый песок, пальмы...А это я на фоне буддийского храма.
Дори завороженно смотрела на цветные картинки. Мир будущего казался ей безумным, пугающе огромным и ослепительно сытым. А потом палец Эмилии скользнул дальше, и на экране появился мужчина. Дори внутренне подобралась, её синие вены на шее тревожно замерцали. Это был высокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти пяти, с аккуратной короткой стрижкой с проседью, в дорогом заграничном костюме и с холодным, уверенным взглядом карьериста.
—Это мой муж, Игорь, - негромко произнесла Эмилия. - Он работает в министерстве, крупный чиновник в Киеве. Вечно на заседаниях, в разъездах...
—Когда вы... познакомились? - глухо спросила Дори, и её сербский акцент от вспыхнувшей внутри, удушающей ревности прозвучал почти угрожающе. Костяной хвост на полу напряженно замер струной.
—Мы ведь когда эвакуировались, нас временно расселили под Гомелем, а потом отец выбил квартиру в столице. - Эмилия вздохнула, продолжая листать галерею в поисках более старых снимков. - Я там доучилась в школе, пошла в институт культуры на исторический факультет. На третьем курсе встретила его. Игорь тогда был молодым, перспективным парнем, красиво ухаживал…Вот, смотри, нашла. - Эмилия открыла старую, отсканированную фотографию. На ней молодая Зоря - всё еще ослепительная блондинка - сидела на диване в квартире, бережно держа на руках белый кружевной сверток.
—В тысяча девятьсот девяносто пятом родилась моя дочь, Алина, - в голосе Эмилии послышалась мягкая материнская гордость. Она перелистнула на следующий кадр, где Алина была уже взрослой девушкой двадцати шести лет - ухоженной, строгой, очень похожей на своего отца.
—А это она на своей свадьбе. Самая обычная, нормальная жизнь, Дори... Семья, работа, карьера. Всё как у людей.
Дори смотрела на эти снимки «нормальной семьи», и в этот момент ей было невыносимо, удушающе больно. Каждая клеточка её мутировавшего тела выла от осознания пропасти между ними. У Эмилии была жизнь. Настоящая. С объятиями мужа, со смехом ребенка, с поездками к бирюзовому морю. Но она горько подумала:
«Я же уже не маленькая девочка и не глупая школьница, чтобы завидовать её счастью на Большой земле. Ей повезло. Она заслужила эту нормальность».
Маркович сделала шаг назад, глубже натягивая капюшон штормовки, чтобы скрыть свое бледное лицо. Она посмотрела на Эмилию сверху вниз и произнесла максимально спокойным, успокаивающим и жестким тоном Хранителя:
—Это хорошая жизнь. Правильная. Ты...ты обязательно вернешься к своей нормальной жизни, к своему мужу и дочери. Мы починим этот проклятый купол и я выведу вас отсюда. Ты должна вернуться туда, где твое место.
Эмилия подняла на неё свои огромные голубые глаза, в которых при тусклом свете керосинки снова блеснули беззвучные слёзы. Экран смартфона в её руках в последний раз слабо мигнул, отобразив критические «1%», жалобно пискнул и окончательно погас, погрузив комнату в плотный, густой полумрак. Инопланетное сияние будущего исчезло. Осталась только Истинная Припять.
Эмилия грустно посмотрела на тёмное стекло гаджеьа, затем медленно перевела взгляд на Теодору. Её глубокая, но пока ещё непонятная для Дори аура натянулась, как струна. Изголодавшаяся по настоящему теплу, уставшая от тридцати Она тихо, почти про себя, на автопилоте вздохнула, переходя на тот язык, на котором привыкла изъясняться последние десятилетия:
—Якби ж ти тільки знала...яка вона насправді «нормальна», це моє життя...
Дори замерла. Её костяной хвост на полу, секунду назад лениво шуршавший по линолеуму, напряжённо застыл, вытянувшись стрелой.
У Теодоры с украинским языком всегда было плоховато. В её застывшем году Припять была образцовым интернациональным городом, где все общались на строгом, чеканном русском языке, а украинскую речь Дори слышала разве что от деревенских дедов на окраинах Полесья. Маркович нахмурилась под капюшоном. Её уставший мозг судорожно попытался перевести услышанное. Она вспомнила и выцепила из фразы несколько слов отдельно: «знала», «життя» - жизнь... Но сгруппировать их вместе, связать в один логический смысл у неё от волнения никак не получалось.
—Что ты сказала? - Дори сделала шаг вперёд, и её сербский акцент прорезался с новой, косноязычной силой. - Переведи. Я не... не все слова могу вместе собрать. Что-то не так с жизнью?
Эмилия лишь грустно, понимающе улыбнулась в темноте. Она аккуратно спрятала погасший смартфон в глубокий карман куртки и посильнее натянула на плечи колючее синее одеяло, безмолвно закрываясь от этого разговора. Ей не хотелось вешать на Дори свои проблемы - у Ведьмы и так вся жизнь была покалечена атомом.
—Ничего, - мягко, с прежней дружеской заботой ответила Эмилия, устраиваясь на жёсткой больничной подушке. - Просто устала. Глупости говорю.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.